Там, где я тебя нашёл

«Одиночество порождает страх. Страх порождает гнев. Гнев порождает ненависть. Ненависть порождает страдание.»

      Лондонский приют «Вул» был местом, где надежды приходили умирать. Серое, пропитанное городской копотью и отчаянием здание, воняющее дезинфекцией, дешевой едой и немытыми телами. Здесь дети не росли — они выживали, как сорная трава в трещинах асфальта.       Среди этого серого однообразия был один незначительный мальчик. Его звали Том. Ему было три года. Он не был лидером, не собирал вокруг себя других детей. Напротив, он был тенью. Тихий, не по годам аккуратный ребёнок с иссиня-черными волосами и большими, слишком внимательными глазами. Он редко плакал, почти не смеялся и старался держаться подальше от общих игр, если таковые и случались в этих стенах.       Миссис Коул, директор, женщина, чье сердце за годы работы в приюте покрылось толстой корой равнодушия, порой с трудом могла вспомнить его имя. Он не доставлял хлопот. Не дрался, не кричал, не пачкал одежду. Он просто был. Невидимка. Но именно эта незначительность скрывала нечто леденящее. Другие дети, движимые животным инстинктом, инстинктивно обходили его стороной. В его присутствии им становилось не по себе, хотя он никогда не делал им ничего плохого. Он просто смотрел на них своим тяжёлым, бездонным взглядом, и им хотелось убежать.       Его «игры» были странными. Он не коллекционировал мертвых животных — он их находил. И мог просидеть рядом с дохлой крысой или птицей всё свободное время, неподвижно наблюдая, как жизнь окончательно покидает окоченевшее тельце. В его глазах в эти моменты не было ни отвращения, ни страха — лишь холодный, научный интерес к процессу распада.       Но самая жуткая его тайна была связана с куклами. В те редкие дни, когда тоска становилась невыносимой — сосущей пустотой в груди, — он пробирался в общую спальню и воровал у спящих детей их самые заветные тряпичные куклы или деревянные фигурки. Он уносил их в самый дальний чулан, рассаживал перед собой и тихо, шепотом, давал им имена. — Мама, — обращался он к старой тряпичной кукле с косыми глазами. — Папа, — говорил он почти новому на вид солдатику, но с отломанной шпагой. Он часами сидел перед ними в полной тишине, его тёмные глаза впивались в их нарисованные лица, полные немого, отчаянного ожидания. Он ждал чего-то — слова, тепла, знака. Того, чего был лишён.       Но куклы оставались кусками тряпок и дерева. Немыми, холодными, бесполезными. Они не давали ему того, чего он так жаждал, сам не зная, как это назвать. И тогда тихое ожидание сменялось ледяной, бессильной яростью. Они обманывали его. Снова и снова. Его тонкие пальцы не рвали их в исступлении. Он методично, с хирургической точностью, начинал их уничтожать. Отрывал головы, выковыривал бусинки-глаза, откручивал конечности. Это был не взрыв ярости, а ритуальный акт разрушения не оправдавших надежд идолов. Потом он аккуратно складывал «останки» в ржавую жестяную коробку. Он хотел любви, а получал лишь ещё одну порцию тишины и праха.       Его «дар» проявлялся тихо и уродливо. Игрушки, которые ему нравились, «случайно» ломались в руках других детей. Те, кто по неосторожности толкал его, «нечаянно» падали и разбивали колени. Он не делал этого сознательно. Мир вокруг просто искажался, подстраиваясь под его тёмные, бессознательные желания, принося ему мелкие, жестокие дани.       Но по ночам, прижимаясь лбом к холодному оконному стеклу, он чувствовал острую, непонятную тоску. Ему снились сны о высоких сводчатых потолках, о теплом свете и чувстве принадлежности. Он тосковал по дому, которого у него не было, даже не зная, как он выглядит. Эта боль была единственным, что казалось ему настоящим.       Трёхлетний Том не помнил ни прошлого, ни будущего. Память о зелёном свете, о боли и падении была стёрта, как будто её и не было. Но глубоко в самой его сущности, в фундаменте души, только начинающей формироваться, остался след. Шрам, оставленный не на коже, а на самом нутре. След от яростной ненависти и готовности к самопожертвованию. След от окончательного поражения. Он не мог его вспомнить, но он был им, плотью от плоти этой тьмы...       Мир приюта «Вул» был жесток и прост. Сильные отнимали у слабых. Том Риддл не был ни сильным, ни слабым. Он был пустотой. Тихой, незаметной и оттого бесконечно опасной. Его одиночество было страшнее любой камеры, потому что её стены были выстроены из его собственного, непостижимого, холодного сердца.       Он не стремился быть злом. Он просто был лишён всего, что делает человека человеком. И от этого зрелища — маленького, незначительного мальчика, по крупицам собирающего своё отчаяние в ржавую коробку, — щемило сердце ледяной жалостью и одновременно вызывает мерзкое, неконтролируемое отвращение.       Где-то далеко эхо другого мальчика, по имени Илир, звало его. Но Том слышал лишь шепот мертвых листьев под своими окнами и тихий, неумолимый стук собственного сердца, отбивающий такт его одинокой, уже обреченной судьбы.

      ___

      А ночью ему снился сон. Всегда один и тот же. Не высокие своды и не тепло, а юноша. С взлохмаченными волосами и глазами, горящими ярким, яростным зеленым светом — цветом жизни, которую Том инстинктивно ненавидел. В этих глазах плескалась не просто ненависть. Решимость. Готовность идти до конца. И боль. Всепроникающая, знакомая до жути боль. Вспышка. Оглушительная, всезаполняющая. Ядовито-красный свет сталкивался с тем самым, ненавистно-ярким зеленым. И в сердце Тома впивалась такая агония, будто его самого разрывало на части изнутри. Он просыпался с беззвучным криком, вцепившись в грудь, в полной, давящей тишине своей койки, не в силах понять, чью боль он только что пережил, и почему образ этого юноши с зелёными глазами оставляет в его душе такое жгучее, ядовитое чувство — не страха, а древней, как сам мир, вражды.       — Кто ты?.. — выдыхал он в темноту, и его детский голосок тонул в непроглядной ночи.       Глаза мальчика с тщетным усилием вглядывались в потрескавшееся оконное стекло, за которым клубился лондонский туман. Он не находил ответа, лишь смутно ощущая в глубине души странную, двойную связь — болезненное тяготение, сплетённое с первобытным страхом. Он ещё не знал, что однажды эта невидимая нить, связывающая их через время и пространство, станет для него одновременно проклятием и наваждением, мукой и единственным утешением. Что образ юноши с зелёными глазами будет преследовать его не как призрак врага, а как тень потерянной половины, чьё отсутствие жжёт больнее любого заклинания.