Там, где я тебя нашёл

«Мы должны выбирать между тем, что правильно, и тем, что легко.» — Альбус Дамблдор

Фатмир Три года спустя.       Иногда мне кажется, что это сон. Дурной, странный, прекрасный сон. Я просыпаюсь от тихого шороха крыльев на чердаке и детского лепета за тонкой перегородкой, и поначалу не могу понять, где я и кто я.       Потом реальность наваливается на меня всей своей громоздкой, нелепой правдой. Я — отец. Приемный, самозваный, плохой отец, но отец. У меня есть сын. Илир. Я дал ему это имя, когда ему исполнился год. «Свободный». Потому что он пришел в мою жизнь, чтобы освободить меня от одиночества. И потому что в его глазах, даже когда он был совсем крохой, я видел что-то дикое, неукротимое, что не принадлежало этому миру. Ему нужно было имя, которое означало бы нечто большее, чем просто «сын». Он до сих пор почти не говорит. Издает отдельные звуки, короткие слова: «нет», «да», «вода», «Бора». Но его молчание — не пустота. Оно наполнено смыслом. Он понимает все. Абсолютно все, что я говорю. И отвечает мне взглядом, жестом, едва заметным кивком. Это немое общение стало нашим языком. И еще с нами живет сова. Та самая. Мы зовем ее Бора — Снег. Она прилетает и улетает, когда хочет, но всегда возвращается. Иногда она приносит в клюве диких ягод или странные, блестящие камушки и кладет их в колыбельку Илира. Он берет их с серьезным видом, как король, принимающий дань, и прячет в свою маленькую коробочку с сокровищами. Соседи, конечно, шепчутся. Про немого мальчишку, про дикую сову, что живет у Фатмира Бехара-неудачника. Да, вот такой парадокс. Фатмир — «удачный», «везучий», а Бехар — «лето». Родители, должно быть, мечтали о солнечной, счастливой доле для своего сына с волосами цвета спелой пшеницы и веснушками, как следы от солнечных поцелуев на смуглой коже. Но вышло иначе. Жизнь выжгла из меня все то, что напоминало о лете, оставив лишь обугленное полено, едва тлеющее в пепле будней. И мое имя стало насмешкой, ироничной кличкой. «Иди к Удачнику Фатмиру, посмотри, как ему везет!» — слышал я как-то за спиной на рынке. А я просто шел, опустив голову, и нес единственное свое богатство — краюху черствого хлеба и яблоки для нас с Илиром.       Я научился не обращать внимания. Моя жизнь сузилась до этого домика, до леса, куда мы ходим гулять, и до этих двух пар глаз, что следят за мной: зеленых, как лес, и желтых, как зимнее солнце.       Он странный, мой Илир. Он может часами сидеть и смотреть на текущую воду или на языки пламени в очаге, словно видит в них что-то, недоступное мне. Он никогда не плачет от боли. Упадет, рассечет колено — поднимется, посмотрит на кровь с научным интересом, а потом на меня — как бы спрашивая: «И что теперь?» Он боится только одного — темного, тесного пространства. Не загонишь в чулан ни за какие коврижки.       И сегодня утром... сегодня утром случилось нечто. Я ремонтировал старый стул. Илир сидел рядом на полу и перебирал свои камушки. Молоток выскользнул у меня из рук и упал ему на палец. Я ахнул, бросился к нему, ожидая наконец-то увидеть на его лице обычную детскую гримасу боли.       Но он не заплакал. Он втянул воздух, зашипел от боли, сжал кулачок... и стул, который я только что чинил, разлетелся вдребезги с оглушительным треском, словно по нему ударили молотом изнутри. Мы замерли. Я уставился на кучу щепок. Потом на него. Он смотрел на свой покрасневший пальчик, потом на разрушенный стул. На его лице не было страха или удивления. Было понимание. И досада. — Илир? — прошепелявил я. — Сын? Как ты это...? Он поднял на меня свои огромные глаза, и в них я прочитал предупреждение. И просьбу. Молчи. Ни слова. В тот вечер я не мог уснуть. Я лежал и смотрел, как лунный свет рисует узоры на стене, и слушал его ровное дыхание за перегородкой. Свободный. Я назвал его Свободным. Но сейчас мне почудилось, что это не я его так назвал. Это его истинное имя, данное при рождении, до меня. И оно означало не то, о чем я думал.

___

Гарри Илир       Три года в этой темнице младенчества. Три года молчания, пока мой разум борется с ограничениями тела, как узник с цепями. Я помню все. С каждым днем воспоминания становятся лишь ярче, острее. Я могу закрыть глаза и услышать смех Рона, увидеть, как Гермиона хмурит бровки над книгой, почувствовать запах тыквенного сока в Большом Зале. И я чувствую ее. Магию. Она во мне. Она спит, глухая, непослушная, как дикий зверь в клетке. Но иногда она просыпается. Как сегодня.       Боль была ключом. Острая, внезапная, отбрасывая всякий контроль, я выпустил ее на волю. Всего на миг. Щепки разлетелись по всей комнате. И я увидел ужас в глазах Фатмира. Не отвращение. Не ненависть. А животный, первобытный страх перед тем, чего он не может понять.       Я боялся, что он оттолкнет меня. Побоится. Выгонит. Но он просто посмотрел на меня, назвал по имени — тем именем, что дал мне — и спросил тихо: «Как ты это сделал?» И в его голосе был не только страх. Было изумление. И даже... гордость? Словно он всегда знал, что я не обычный, и наконец-то получил доказательство.       Он не выгнал меня. Он молча убрал щепки, а потом принес мазь и перевязал мне палец своими грубыми, но удивительно нежными руками. Он не сказал больше ни слова. Но в его молчании я почувствовал принятие. Он боится, да. Но он не отступится. Он мой единственный близкий, здесь. Мой бедняга Фатмир. Моя Удача. Ирония судьбы, что человек по имени Удача нашел меня, "везунчика" поневоле, в том лесу.       И с каждым днем я ловлю себя на мысли, что смотрю на него и вижу не только его. Вижу тень другого человека. Они не похожи внешне — Сириус был аристократично красив, с длинными черными волосами и насмешливыми серыми глазами. Фатмир — грубоват, с веснушками и соломенными волосами, собранными в хвост. Но в них есть что-то общее. Та же внутренняя ярость, спрятанная под слоем усталости. Та же преданность, граничащая с безумием. Та же готовность сгореть дотла ради того, кого они назвали своим. Сириус сгорел в моей войне. Фатмир... Фатмир тлеет здесь, в этой албанской глуши, и я чувствую, что мое присутствие раздувает в нем это тление в живой огонь. Он напоминает мне о том, каким Сириус мог бы стать, если бы судьба была к нему добрее. Если бы у него был свой тихий дом и тот, о ком нужно заботиться. Эта мысль одновременно согревает и ранит. Глупые бесполезные мысли, мертвеца не вернешь...       Еще странность — язык. Я понимаю его. Понимаю каждое слово, каждый оттенок его низкого голоса, каждую ругательную тираду на албанском, когда он что-то мастерит. Я понимаю старуху-соседку, которая судачит за стеной. Я понимаю рынок, лесников, весь этот чужой мир. Я не знаю, как. Это не знание. Это... чувство. Как будто часть магии, что перенесла меня сюда, вплела в меня и понимание этой речи, сделала ее родной. Как будто этот мир принял меня и дал мне все необходимое, чтобы жить в нем. Все, кроме возможности нормально ответить.       И еще есть Бора. Сова. Она все чаще ведет себя... странно. Точнее, перестала вести себя как дикая птица. Та дикость, что была в ней в первую метельную ночь, куда-то испарилась за годы. Она стала спокойной, почти ручной. Она терпеливо позволяет Фатмиру подкладывать ей еду, сидит на своей жердочке и наблюдает за мной своими огромными желтыми глазами. И эти глаза... они сводят меня с ума. Они до боли знакомы. В них та же глубина, то же немое понимание, что было в глазах моей Букли. Та же преданность, которую я чувствовал, когда она приносила мне письма, садясь на плечо. Иногда мне кажется, что это она. Что каким-то чудом она последовала за мной сквозь время и смерть. Но я гоню эти мысли прочь. Это слишком жестоко — надеяться. Слишком опасно. Я не могу позволить себе поверить в это. Потому что если это не она, а просто дикая птица с похожим взглядом, то это разобьет то немногое, что от меня осталось. Я не верю в чудеса. Не в такие. Я видел, чем заканчиваются чудеса. Зелёным светом и тишиной. Так что я просто смотрю на нее, и в моей груди ноет старая рана, а я делаю вид, что не замечаю, как она порой смотрит на меня так, словно ждёт, что я наконец-то её узнаю.       Я лежу и смотрю на луну в окно. Бора — дремлет на своей жердочке, подаренной Фатмиром и им же смастерённой. Она — мое окно в прошлое, живое доказательство того, что все это было не сном. Ее имя идеально ей подходит — белая, холодная, прекрасная и дикая.       Я — Гарри Поттер. Я мертв. Я жив. Я здесь. В 1929 году. В Албании. В теле трехлетнего ребенка по имени Илир Бехар...       Моя магия начинает просыпаться. Она дикая, неконтролируемая, как и я сам в этом новом мире. Но она — моя. Мое наследие. Мое оружие. Мое проклятие. И где-то там, в Англии, растет мальчик. Том Риддл. Ему три года. Он, должно быть, тоже чувствует в себе нечто. Странное, темное, пугающее. И у него нет своих Фатмира и Боры.       Я не знаю, что готовит нам будущее. Не знаю, зачем Дамблдор отправил нас сюда, в это время, в этот мир. Понять бы еще насколько он похож на мой... Но я знаю одно. Я свободен. Свободен от пророчества. Свободен от ожиданий. Свободен выбирать свой путь заново.       И свой первый выбор я уже сделал. Я доверяю этому человеку. Моему отцу. Этому человеку с душой, так напоминающей мне о Сириусе..       Я закрываю глаза и впервые за три года не вижу призраков прошлого. Я вижу щепки разлетевшегося стула и испуганные, но верные глаза Фатмира.       И это — мое настоящее. Мое начало.

___

      Вечер опустился над маленьким домом, окрашивая стены в густые синие тона. В воздухе витали запахи хвои и влажной земли, принесенные из леса, и сладковатый дымок от потухающего очага. Фатмир, уставший после долгого дня, поправлял одеяло на самодельной кроватке, где уже устроился Илир. — Вот и хорошо, — его голос, обычно грубоватый, сейчас звучал мягко и устало. — Спи, сынок. Завтра опять в лес сходим, грибов поищем. Мальчик лежал на спине, и в полумраке комнаты два изумрудных озера его глаз были широко открыты и прикованы к лицу Фатмира. Он не моргал, словно боясь пропустить что-то важное. — Птица... не улетит? — тихо спросил Илир, его голос был хрипловатым от редкого использования.       Фатмир улыбнулся, его усталое лицо озарилось теплом. Он кивнул в угол, где на самодельной жерди дремала белая сова, свернувшись в пушистый шар. — Бора? Нет, не улетит. Она же наша. — Он посмотрел на сына. — Как и ты. Как и я.       Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля в керосиновой лампе. Казалось, разговор окончен, но через несколько секунд Илир нарушил молчание, и его вопрос прозвучал с недетской пронзительностью: — Почему... наша? Фатмир замер, его пальцы непроизвольно сжали край грубого одеяла. Простой вопрос трехлетнего ребенка, чей словарный запас можно было пересчитать по пальцам, оказался сложнее любой взрослой проблемы. Как объяснить то, что он и сам до конца не понимал?       Как описать связь, рожденную не кровью, а тишиной в сосновом лесу и безмолвным договором двух одиноких душ?       — Потому что... мы нашли друг друга, — наконец выдавил он, подбирая слова с необычной для себя осторожностью. — В лесу, помнишь? Вернее, я тебя нашел. И теперь мы — семья. — Он сделал паузу, глядя в широко раскрытые, внимающие глаза сына. — Семья — это когда ты не один. Даже если все вокруг... ну, не совсем понимают. Илир перевернулся на бок, подложив ладонь под щеку. Его взгляд стал тяжелым и не по годам серьезным. — Они... говорят, я чужой. Голос Фатмира мгновенно потерял мягкость, в нем зазвучала сталь, отточенная в ежедневных битвах за своего сына. — Они— дураки, — отрезал он, и слова прозвучали как приговор. — Они боятся. Люди всегда боятся того, кто не такой, как все. — Он наклонился чуть ближе, чтобы мальчик видел искренность в его глазах. — А ты... ты особенный, Илир. И в этом нет ничего плохого. Ничего.       Илир медленно моргнул, потом зевнул, и его длинные ресницы опустились, касаясь щек. Силы окончательно покидали его. — Особенный... как Бора? — прошептал он, почти уже во сне. — Да, сынок. Как Бора, — тихо ответил Фатмир, снова проводя рукой по его спутанным черным волосам. — Дикий. Свободный. И... самый лучший. Дыхание мальчика выровнялось и стало глубоким. Фатмир уже решил, что он уснул, и собирался гасить лампу, когда сквозь сон прозвучал тихий, но абсолютно четкий шепот: — Спасибо... что не бросил.       Фатмир застыл, как громом пораженный. Простые слова пронзили его насквозь, отозвавшись острой болью и щемящей нежностью где-то в районе сердца. Он смотрел на спящее лицо, на белую сову в углу, на свою бедную, но до краев наполненную комнату, и прошептал в полную, благоговейную тишину: — Это ты меня не бросил, Илир... Это ты меня нашел.