My Black Parade

February, 24 1993 20:21 Я бросил беглый короткий взгляд на наручные часы, которыми с недавних пор обзавелся, и издал тяжелый негромкий вздох. Вот ведь черт, уже начало девятого. На улице давно стемнело. А я всё еще здесь. Папа меня убьет. Он, наверно, уже места себе не находит, начиная обзванивать все местные морги и больницы. Хотя я недавно позвонил ему, сказав, что задержусь. Ну, как сказать недавно. Два часа назад. Но кто же знал, что меня задержат настолько долго… Планы как обычно катились коту под хвост. Ничего не поделаешь. Однако надо же ввести читателя в курс дела. Может, покажется немного странным, но вот уже с месяц я работаю носильщиком в продуктовом магазине. Весьма ненормированный рабочий день, ведь я еще и успеваю совмещать это с учебой. А получилось устроиться как-то совершенно случайно и не преднамеренно. Скажем так, меня туда Патрик пристроил. Сам он вечно в разъездах, Нью-Йорк-Саммит-Беллвилль. В последний он приезжает исключительно ради нас с Майки. И да, вот уже скоро полгода, как мы живем в Беллвилле. И эти неполные полгода отец не общается с мамой. Лишь тот факт, что официально на развод они не подают, дает мне небольшую надежду. Мама иногда, буквально раз в неделю, приезжает к нам. Встречает в школе, опасаясь случайно пересечься с отцом. Я очень по ней скучаю. Даже не знаю, как так вышло, что мы остались с папой. Я не стал бы выбирать между ними, разумеется. Но, может быть, еще слишком рано что-то решать. Может быть, они помирятся… Мои чувства сможет понять только тот, кто сам пережил разрыв родителей. Это невыносимое, гнетущее ощущение, что ты теряешь кого-то из них, а может, и обоих. Конечно, совсем не имеющее ничего общего с тоской от окончательной потери, я имею ввиду смерть, но всё же. Я достаточно взрослый, чтобы понять, что иногда люди приходят к заключению, что не смогут продолжить совместную жизнь, превращающуюся в сосуществование. Тяжело до боли от того, что некогда очень близкий человек превращается в постороннего. Да только это тоже часть жизни. В Беллвилле мы въехали в небольшой домик недалеко от центра. Не те хоромы, что остались в Саммите, но всё же жить можно, если не особо привередничать. В том доме было два этажа, тут же только один, но нам хватает. Однако теперь с Майки делим одну комнату, и это немного неудобно и тесновато для двух подрастающих эго. Ну, как сказать неудобно… Эта дебильная привычка брата подскакивать ни свет ни заря и в будни, и в выходные, и в праздники, при том как я обожаю поваляться в постели до обеда. Это вечно раскиданные по всей комнате его штаны и носки, которыми я уже не один раз пообещал его накормить. Я всё понимаю, но как, скажите мне, можно извернуться так, что с люстры свисают джинсы, в цветочном горше уютно устроились разномастные носки, а на высоком торшере почему-то разместились мои пижамные штаны. Это ладно еще, но штаны-то мои! Да в них троих Майкосов при желании впихнуть можно, так что я исключаю вероятность, что он их тайком примерял. Одним словом, не устаю удивляться и раздражаться. И стараюсь по возможности мстить ему чем-нибудь невинным вроде припрятать куда-нибудь его исписанные бисерным торопливым почерком тетради, да еще и накануне контрольной. Наблюдение за тем, как он переворачивает вверх тормашками и без того напоминающую Мамаево поле комнату, доставляет мне неизгладимые впечатления. Однако садист я не на столько. Пока он не наведет относительный порядок, я не отдаю тетради. Так и живем. Ну, это же мы. В Саммите разве иначе было? И как бы то ни было, всё ж таки резкий незапланированный переезд – стресс. Незнакомая обстановка, полнейшее дезориентирование в новом городе, вяло протекающая адаптация на фоне переживаний о родительских отношениях. Еще и новая школа. Но об этом отдельно, это тема ни на одно и не на два предложение. И еще я кое-что упустил. Вы ведь не забыли о Вирцетти и о той его «милой» проделке со странного рода наркотиком, лишившим меня нормального голоса почти на сутки? И вы, конечно, не думаете, что это сошло ему с рук. На его месте я бы сотню раз подумал, прежде чем делать такое форменное, нет, совершенно бесформенное свинство. Я не буду утверждать: «Да он не знал, с кем связался!», это будет слишком пафосно и громко. Но всё же одну деталь из внимания наш Стиви упустил. Один Уэй – хорошо, а два – пиздец. Однако об это в деталях. На разработку плана Sweet Revenge у нас с Майки был всего один вечер, на осуществление – день. Будь времени немного больше, мы забацали бы что-то масштабнее и изысканнее. Но и этого хватило с лишком, судя по результату. Оно стоило того, чтобы не спать половину ночи и явиться в последний день в саммитской школе двумя нервными вампирёнышами с чудовищными кругами под глазами, накачанными кофе и засыпающими на ходу. Недосып не помешал провести операцию «Расквитайся с Вирцетти» по полной программе. С чего начать, начну сначала. Снова буду смаковать эти моменты, прокрутив их в памяти. Введу в курс дела, наш Вирцетти – баскетболист, школьная звезда из ряда тех звезд, которым так и хочется заменить букву «е» на «и». Но он действительно отхватывает недюжинные куски популярности, и не будем лукавить, играет действительно неплохо. Естественно, куча приятелей, своя собственная верная свита, стайки поклонниц, девушка – капитан чирлидерской команды. Полный набор, в общем. И разве ли не это - огромная область, на которой можно поразвлечься на всю катушку? То, что мы задумали и привели в действие, было почти спонтанно, несмотря даже на то, что на это и был потрачен вечер и половина ночи. Но выбирать нам не приходилось. И без того всё прошло более чем удачно. Удачнее предполагаемого. В этот день после занятий у нашей школьной баскетбольной команды должна была пройти запланированная тренировка. В любом другом случае у нас с братом при первых звуках этого слова свело челюсть, и появилось бы единственное желание – поскорее сделать ноги. Но не на этот раз, разумеется. Пришлось даже сбежать с последнего урока, чтобы к началу тренировки всё было подготовлено. Злодействам нашим в тот день светила счастливая звезда. Оставшись незамеченными никем из школьного персонала, мы пробрались в мужскую раздевалку команды. Путем нехитрых догадок вычислили шкафчик Вирцетти, и уж тут в ход вступило мое натренированное с юных веселых лет умение вскрывать простецкие замки. Как я этому научился? Хм, история проста в своей увлекательности – я постоянно терял ключи от чего бы то ни было. Всё, что обладало способностью замыкаться, что имело ключ, рано или поздно вставало перед моим огорченным носом глухой преградой, в то время как ключ от этого уже мирно пускал себе корни где-нибудь в травке, благополучно посеянный. Так что приходилось изворачиваться. Сначала это были скрепки и прочие мелкие железки, потом мне удалось обменять у одного старшеклассника самодельную отмычку на коллекцию стикеров из пачек с хлопьями. Он мог себе сделать еще, а вот мне пришлось пожертвовать труды многолетних накоплений, но что не сделаешь ради устранения проблем собственной растяпости. Орудовать отмычкой я научился довольно ловко, и на этом проблема с потерей ключей отпала сама с собой, а в качестве бонуса пришло упоительное ощущение себя этаким Клайдом, Агентом 007 и Робином Гудом в одном лице. Отмычка оставалась со мной и по сей день, я намеревался сохранить её, как реликвию, и передать будущим поколениям Уэев, если я однажды обзаведусь детьми. Хитро переглянувшись с Майки, я извлек её из сумки и ввел в замочную скважину, начав старательно орудовать ею внутри. Не прошло и минуты, как раздался легкий щелчок, так ласкающий слух любого закоренелого взломщика, и дверца шкафчика плавно открылась. Мы были на полпути к успеху. Теперь оставалось только надеяться, что там есть то, что мы ищем. К счастью, оно оказалось на месте. Не удивляйтесь, но мы искали флакон с шампунем. Хорошо иногда иметь осведомленность о привычке Вирцетти мыть голову перед тренировкой. И дело оставалось за малым. Вытащив шампунь, я скрутил с него крышку, а Майки, достав из кармана бутылек с резко пахнущим веществом, аккуратно всыпал его во флакон. Убедившись, что оно растворилось полностью и лишь придало шампуню легкий желтоватый оттенок, мы вернули флакон на место и закрыли шкафчик. Кажется, никаких следов преступления не оставлено. Теперь надо валить. Касаемо вещества. Уж не знаю, где Майкос находит эти примечательные штучки, но их у него всегда в достатке. Не одному Стиву буйствовать в попытке излить пакостные наклонности. В этом ему до Майки, как до Аляски на велосипеде. Я просто горжусь своим младшим братом. И восхищаюсь. В его годы я был всё же поприличнее. Не особо, но всё же. Но на тот раз все оказалось просто до смешного. Это вещество Майки еще давно, до ссоры родителей, позаимствовал из маминой косметички. Средство для эпиляции, всего-то и лишь. Если применять по назначению, абсолютно безвредно. Но вот если намазать на голову… Итак, эффект должен был быть просто потрясающим, и нам оставалось только дождаться. Мы вышли в коридор и уселись на подоконник, побросав рядом сумки. До начала тренировки оставалось еще минут двадцать. Занять это время было не на что, и мы просто вполголоса переговаривались, обсуждая будущий фэйл, что обрушится на голову Вирцетти в самом прямом смысле этого слова. Так и пролетело это время. Наконец до слуха долетел долгожданный звонок, и торжествующие стайки учеников высыпли в коридор. Мы с Майки спрыгнули с подоконника и поспешили смешаться с толпой. Двигаясь в ней и не вызывая никаких подозрений, мы кубарем докатились до спортивного зала, даже и не заметив, кажется, как оказались внутри. Но это и было нужно. Хотя, встал озадачивающий вопрос – как мы объясним свое присутствие на тренировке. Ведь раньше и духом там нашим не пахло. Это загвоздка, безусловно, и это сделает нас подозреваемыми №1 в случае успешного проворота шалости. Но она разрешилась сама собой. Тренер команды, как ни странно, женщина, маленькая и круглая, как теннисный мяч, миссис Сиксмит, одетая в плотно облегающий ярко-красный костюм и с шевелюрой, которой позавидовал бы и Рэй. Облако каштановых мелко вьющихся волос до плеч. Да, примечательная личность. - Прошу минутку внимания. – зычным голосом оперной дивы рявкнула она, махнув рукой и обращая к себе взгляды. – Спешу сообщить вам, что к нам прибыла команда из Спрингфильдской школы на совместную тренировку, и я тут подумала, что неплохо было бы превратить её в дружеский матч. Возражения есть? Возражений нет. Команда, готовьтесь! У нас с Майки синхронно отпали челюсти. Вот так поворот. Ну а что, кажется, и круче всё получается. И у нас есть повод, чтобы остаться в спортзале, мол, посмотреть матч. Придраться не к чему. Предвкушая веселье, я потрепал Майки по плечу и прошел вглубь зала, намереваясь занять место на зрительской трибуне. Но брат спешно догнал меня и развернул за плечи. - Проверь, всё ли там нормально проходит. – шепнул он на ухо с горящими глазами и, не взирая на мои слабые протесты, вытолкал меня из зала. Однако и правда не мешало бы проверить, как там всё проходит. Я тихонько прокрался в раздевалку, оказавшуюся забитую под завязку игроками. Надо переждать где-нибудь в туалете. Подслушать хотя бы, что ли. Так и сделав и затаившись в крайне кабинке, я стал напряженно вслушиваться в приглушенные голоса, доносящиеся из раздевалки. В основном это был конское ржание и хвастанье перед друг другом, кто сколько девушек успел снять. Однако приходилось терпеливо выслушивать всё это. Пару раз до слуха долетало имя Кристина, заставляя меня вздрагивать и напрягаться. но не услышав ничего компрометирующего о Риччи, я вздохнул спокойно. Наконец совсем рядом раздались шаги, и, слегка высунувшись из кабинки, я увидел Стива, направляющегося к душевой в одном полотенце на бедрах. Славно, и этот взрывоопасный флакон с ним. Пришлось еще переждать, пока он помоет голову. Это заняло несколько томительных минут, но вот, наконец, он вышел из душа, тряся головой и разбрасывая кругом ошметки пены. При этом с его губ срывались отнюдь не литературные выражения. Черт, сработало! В весьма приподнятом состоянии духа я покинул кабинку, оставшись незамеченным Вирцетти, к этому времени уже окруженному командой, пытавшихся разобраться, почему эта мерзкая мыльная субстанция не желает смываться с его головы. Ах как чудесно. Майки, я люблю тебя. - Ну как, получилось? – брат уже сидел на одном из крохотных желтых стульчиков, когда торжествующий я вошел в спортзал и сел рядом. Я молча показал ему большой палец вверх, между тем как основное веселье только начиналось. На поле уже выстроилась команда Спринфильдской школы. Все такие высокие, ну просто распираемые от чувства собственной серьезности и значимости. А вот и наша команда – ведет под руки уже впадающего в истерику Вирцетти, с головы которого продолжает лететь пена. Майк подпрыгнул на месте, чуть ли в ладоши не захлопав. Мы обменялись улыбками победителей. До чего же сладка была эта месть. События на поле развивались со стремительной скоростью, набирая оборот. Вокруг вопящего Стива уже выстроилась небольшая толпа из свиты и фанаток, которые встревожено кудахтали, ничего не понимая и лишь усиливая общий эффект абсурда. Спрингфильдская школа поглядывала на всё это более чем странно. Очевидно, они не предполагали, что их пригласили не на тренировку, а на цирковое представление, любезно организованное братьями Уэй. Как же мне по душе всё то, что сейчас здесь творится! Между тем не понятная никому, кроме нас, чертовщина с волосами Вирцетти приняла немного другую форму. Теперь с его головы слетала не только пена, но и комки волос. Они лезли ужасающе быстро, большими клочьями, как шерсть с бока ошпаренной кипятком дворняги. Стив ухватился за голову, замерев, снял с макушки несколько прядей и взвыл на иной тональности, слегка приподняв её. Присутствующие разделились на два лагеря. Одни сочувствовали и не уставали издавать тревожные вздохи и охи каждую пару минут, другие откровенно потешались над трагедией совсем обезумевшего Стива. Был и третий лагерь, кажется, им вообще фиолетово было на это светопреставление. Ну, и мы с Майки отдельной маленькой когортой, уже почувствовавшие проницательными и закаленными многочисленными проказами пятыми точками, что настало время линять. Стив ведь не забыл еще о вчерашнем инциденте с наркотиком в графине с водой. Провести аналогию легко. Жаль было покидать шоу в самом разгаре, но было уже понятно, что матч срывается. Да и не собирались мы смотреть на него, даже если бы он состоялся. Так что мы благополучно свалили со Средней школы города Саммита, чтобы больше никогда не возвращаться в это адское место. Так была придумана и воплощена в жизнь эта грандиозная месть. Надеюсь, Вирцетти был вынужден после побриться на лысо, ибо от его прически после эпиляции едва ли можно было что-то собрать. Я не видел его больше. Да и черт с ним, не так ли? Главное, я отомщен. Да и еще так весело отомщен. А теперь пора вернуться к настоящему. В нем нас поджидают ящики с фруктами, коробки, полные пачками чипсов и шоколадками, и большие упакованные тары с газировками. Да, и всё это мне приходилось перетаскивать из фургонов в магазин, расставляя по полкам. Простая работёнка, но утомительная в своей однообразности. Да еще и коробки порой попадаются весьма тяжелые. И что странно, до этого никогда не приходилось разгружать так много и так долго, что я задерживаюсь уже почти на два часа больше обычного. Видимо, директор надумал расширяться. Но до супермаркета его торговой точке пока далеко. И я ни за какие коврижки бы не согласился задерживаться, если бы не пообещали заплатить двойной тариф. Да и потом, что делать дома. У меня и в Саммите-то друзей было на раз-два и обчелся, а здесь я не успел ими обзавестись, да и не факт, что обзаведусь. Почитать книги и порисовать комиксы я всегда успею. Так что лучше работать. Если можно было бы бросить школу и совсем сюда перейти, я бы сделал это, не задумываясь. Да, я опять забежал вперед. В новой школе меня приняли более чем прохладно, и всё уже прогнозировало к тому, что здесь я стану лузером не чище саммитской. Видимо, такова моя судьба, смирись и расслабься. - Джерард, еще пять ящиков, там последние остались, и можешь идти. – обратилась ко мне Кетлин, продавщица лет семнадцати с круглым улыбчивым лицом. Уже хотя бы то, что в магазине меня считают за человека, побуждает любить его больше, чем школу. Интересно, что со мной будет во взрослой жизни? Я так и останусь вечным лузером, не способным чего-то добиться, занять должное место, самореализоваться? Когда я был младше, я всегда думал, что лучшее впереди. Я откладывал мысли об этом на потом. Но ведь «потом» может застать в самый неподходящий и неожиданный момент. Что я скажу себе, когда выйду за рамки детства? Добро пожаловать в днище, Джи? Усилием воли выгнав из головы эти совсем неуместные сейчас мысли, я отправился из магазина к фургону, взобрался внутрь и вытащил один из ящиков, кажется, наполненный апельсинами. Чувствуя, как, оказывается, за день натерлась кожа на ладонях, я утащил его в магазин, распаковав и переложив плоды в специальный отсек. Проделав ту же операцию с оставшимися ящика, я смахнул тыльной стороной ладони проступивший пот на лбу, сполоснул лицо прохладной водой в служебном помещении и наконец получил сегодняшний расчет. Неужели можно со спокойной душой идти домой… Вечерний, а точнее, уже практически ночной Беллвиль встретил меня порывами ледяного февральского ветра и бросил в лицо горсть колкого сухого снега. Я поёжился, поднимая воротник куртки и плотнее закутываясь в шарф. Идти до дома примерно полчаса. Но я никогда не проделывал этот маршрут в темноте. Надеюсь, я не собьюсь с дороги… Не хватало еще заблудиться в этих затемненных переулках, заставленных мусорными контейнерами, да и не известно еще, какой в них водится контингент. Но лучше нос туда не совать, я уверен. Тротуары были покрыты тонкой темной наледью. Подошвы ботинок безбожно скользили по ней, и я то и дело балансировал, дабы не упасть. Улица была безлюдной и тихой. Изредка мимо проезжали машины, ослепляя глаза ярким желтым светом фар. Я морщился, чувствуя, как ноги снова начинают раскатываться в разные стороны. А тут еще вдруг внезапно под ноги метнулось что-то маленькое и темное. Я уже занес ногу, чтобы шагнуть, но наступил бы на это или пнул, поэтому пришлось срочно менять положение шага. В итоге я наступил на самый явный гололед, в следующее мгновение обнаружил себя уже сидящим на холодной плитке тротуара, причем сидящим практически в шпагате. Этим «чем-то» оказалась кошка, которой взбрело в голову перебежать через дорогу аккурат перед моими ногами. Прежде, чем она скрылась за углом, я успел отметить, что она черная. Самое то, что сейчас нужно, м-да. Немного покачнувшись, я поднялся и продолжил путь. Больше под ноги ничего не бросалось, слава богу. И, несмотря на то, что никто мне не встречался, всё равно было как-то жутковато. Почему-то складывалось ощущение, что я один во всем мире. Потом появилась мания преследования, и я оборачивался через плечо каждую минуту, когда начинал явственно различать гулкие шаги сзади. Но никого не было. И всё равно сосущее чувство не покидало желудок. Скорее бы уже дойти. Улица обрывалась небольшим перекрестком. Я начал прикидывать в уме, что этот район знаю уже относительно неплохо, и значит, можно попробовать сократить путь. Не на долго, но всё же быстрее. Правда, придется топать через совершенно не проторенные ранее тропы, но едва ли там можно напороться на маньяка. Я плохо осведомлен о криминальной обстановке Беллвилля, если честно. Но в газетах и телевидении как правило всё гладко да тихо. Чего мне боятся. Развесил нюни, дитятко малое. Намотай сопли на кулак и иди себе спокойно. Немного воодушевившись, я смело свернул в незнакомые переулки. Пусть тут и горит от силы два-три фонаря, так как большая их часть перебиты. Зато тут нет этого чертова гололедного тротуара. Теперь под ногами поскрипывал сероватый снег. Ветер шелестел голыми ветвями деревьев, чьи тонкие силуэты расчерчивали иссиня-черное небо. Мания преследования отступила, и я почти бесстрашно ступал в затененную неизвестность. Кажется, всё волнение улеглось, и даже настроение слегка поползло вверх. Легкий мороз пощипывал раскрасневшиеся щеки. Озябшие руки я вытаскивал из кармана и согревал дыханием. Как назло, умудрился забыть дома перчатки. Но оставалось совсем недолго идти. Последний тускло горящий фонарь остался позади, но его свет еще достигал область моего маршрута. Я завернул за угол, устремляясь на вид заброшенный квартал. С обеих сторон окружали глухие высокие стены гаражей. Воздух здесь словно уплотнился, и казалось, его можно было бы потрогать и сжать в руке. Меня почему-то прошиб легкий озноб. Таким жутким показалось это место. Но выбирать не приходилось, этот проход был единственным. Да и возвращаться назад совсем глупо, и только увеличивает пребывание на ночных улицах. Нет, я сейчас быстренько и спокойно преодолею этот не такой уж и длинный промежуток, а там и до дома рукой подать. Соберись, трусливая тряпка. Но как бы я не пыжился, каждый шаг давался с трудом, я тащился подбитой черепахой, а иногда наоборот вдруг стремительно летел вперед, так, что из-под ботинок вверх летела поднимая ветром снежная пыль. Я никогда не обладал потрясающей интуицией, я не понимаю, как другие умудряются что-то ощущать и предвидеть. Но сейчас мои внутренние датчики приближения опасности просто зашкаливали. Дурацкое гнетущее чувство влекло меня вперед уже практически бегом. Лишь ощутив носом терпкий и странно знакомый запах, я остановился и принюхался. Что бы то было такое… Сладковато-вязкое, кружащее голову… Черт, это же травка. Я помню этот запах со своего четырнадцатилетия, когда небольшой косяк мне подсунул Патрик. И вот сейчас опять. Им тянет откуда-то поблизости. И о чем это может говорить, кроме как не о том, что здесь кто-то есть? Замерев, я почувствовал, как бешено забилось сердце, а потом обрушилось куда-то в желудок. Неприятности витали в воздухе, растворенные в аромате марихуаны. Я не рисковал просто предположить, кто может в такое время курить травку, да и еще в таком злачном месте. Какой дьявол меня дернул сократить дорогу… Но ничего не оставалось делать, кроме как шагнуть вперед, вздрагивая на каждый шорох и на всякий случай то и дело оглядываться через плечо. На кого я могу нарваться в любой момент? И правда, лучше и не думать об этом. По мере моего продвижения вперед запах становился всё плотнее и настойчивее. Вскоре он превратился уже в откровенный дым. Стараясь по возможности дышать ртом, я приблизился к одной из стене, словно так стараясь быть менее замеченным, и двинулся дальше, почти касаясь её плечом. А еще через несколько секунд до слуха долетели голоса. Грубые, каркающие, обильно сдобренные матом. И диалект такой… Если я, конечно, не ошибаюсь, детроевский. Кажется, влип. Да, сомнений не оставалось, голоса принадлежали афроамериканцам. И выражения исключительно в их духе, значения некоторых слов я вообще не понимал. И, разумеется, никакого обхода нет. Почему я не обладаю способностью сливаться с окружающей средой? Надеясь проскочить незамеченным, я медленно пробирался вдоль стены, пока наконец не приблизился к повороту. Из-за него ветром доносило конопляный дым. И из-за него неслись голоса. Замирая и чувствуя, как стучит в висках кровь, я прислушался. - Ну что, сука, вот ты и допрыгался, урод! – хрипловато донеслось до ушей. Далее последовал звук глухого удара и чей-то сдавленный вскрик. Отлично. Я на стычку напоролся. - Да чего ты церемонишься с ним, Дюк, кончать его надо. – раздался второй голос, густой и даже немного мелодичный баритон. - Я просто хочу увидеть, как эта гнида мучается. – прозвучал злорадный ответ, в то время как в соей голове настойчиво билась канарейкой о прутья клетки единственная мысль: «Драпать-драпать-драпать-драпать». Но выхода не было. Как не крути, придется пройди мимо. Интересно, успею ли я сказать «Здрасти» до того, как осяду на снег с прошитым пулей лбом? Не знаю, сколько бы еще я простоял так, будучи невольным свидетелем чьих-то пыток, но маленькая нелепость решила мою судьбу. Ветер кинул в лицо горсть колкого снега. От неожиданности я отступил на шаг назад, и всё тот же предательский снег скрипнул под ногами. Голоса притихли. Я забыл, как дышать, замерев в одной позе. Время словно остановилось. - Кто там? – спросил первый голос, кажется, принадлежащий Дюку. – Рик, сходи-ка проверь. Раздались шаги, постепенно приближающиеся в мою сторону. Я слышал их так, как слышит шаги палача приговоренный ко смертной казни. Просто именно этим приговоренным я сейчас и ощущал себя. Из-за поворота выглянула высокая плечистая фигура темнокожего головореза лет сорока на вид. На его сосредоточенном лице возникла короткая полуусмешка, едва ему стоило увидеть меня. - Так-так, что тут у нас? Детский сад не в этом районе, ты перепутал, малыш. – насмешливо бросил он в мою сторону. - Ну что там? – рявкнули из глубины переулка. - Да просто заблудший щенок, всё в порядке. – откликнулся, на сколько я понял, Рик, и вдруг огромной лапищей сгреб меня за плечо и выволок за поворот в переулок. Мне ничего не оставалось сделать, кроме как поволочь ноги следом, хотя, окажи я сопротивление, этот бугай с легкостью оторвал мою в общем-то не легкую тушку от земли. Вот что я влез, вашу мать… Тем временем Рик втащил меня в проулок и разжал сучковатые пальцы. Я слегка встряхнул отозвавшимся легкой болью плечом, всмотревшись в открывшуюся обзору картину. Возле стены был припаркован черный Джип Гранд Чероки, багажник которого был открыт. Мои глаза автоматически скользнули к нему и расширились в следующую долю секунды: в нем полусидел, полулежал связанный парень лет тридцати, не больше. Водруженные на его нос очки треснули, русые волосы стояли дыбом, из разбитой губы сочилась сукровица. Но что он им сделал, он напоминает лаборанта в медицинской академии? При виде меня брови Дюка слегка изогнулись, и он усмехнулся совсем как Рик. Наверно, они были братья. Дюк был ниже ростом, его волосы были сострижены короче, чем патлы Дика, да и гораздо… упитаннее он был. Напоминал затянутый в кожу чемоданчик. Но вид что у первого, что у второго, был тот еще бандитский. Разом ломающие мои наивные представления о спокойной криминальной ситуации в Беллвилле. А, может, везде хватает воинствующих афроамериканцев, вздрагивающих и гневно раздувающих ноздри при упоминании любого слова, что начинается на «н»? Однако сейчас было не до рассуждений о политической корректности. Дюк приподнял руку, в котором в приглушенном смете фар джипа холодно сверкнула сталь револьвера. Небольшая осведомленность в видах оружия позволила мне определить, что это был калибр 357 Magnum, Я ощутил лишь, как похолодело в груди. Я не загадывал, что будет потом. Но, кажется, всё ведь и так прозрачно? Я свидетель, а что делают со свидетелями? Уж точно не отправляют на турпоездку в Египет утренним рейсом. Но я не успел толком прочувствовать всё дерьмо своего положения. Стоявший за моей спиной Рик вдруг легонько и почти нежно тюкнул меня в спину, но его хватило, чтобы мои ноги подкосились, и я осел коленями на снег. А Дюк шагнул по направлению к нам и приподнял руку с револьвером. Я почувствовал холод дула на своем разгоряченном лбу. Трудно передать словами тут гамму чувств, что я ощутил в тот момент. В горле как-то разом пересохло, и вниз по пищеводу прокатился колючий маленький комок. Тело словно одеревенело, утратило подвижность и гибкость. Биения сердца я уже не ощущал, так глубоко оно провалилось куда-то за решетку ребер. Это трудно было назвать ужасом, страхом, паникой. Это было простое, как мир, и предельно ясное понимание неизбежности своей смерти в течение ближайшей минуты. Нет, кадры никчемной жизни не понеслись перед мысленным взором. Сознание внезапно очистилось и опустело, словно все мысли втянуло мощным пылесосом, не оставив и следа. Единственное, что четко запало в память – вмиг вспотевшие ладони, которые минуту назад немели от холода. И – приглушенные звуки внешнего мира, разом утерявшего краски и ставшего каким-то двухмерным. А о чем бы вы подумали в последние мгновения перед смерти? О самом дорогом? Возможно, если бы у вас было больше на это времени. Я не успел ни о чем подумать. Я словно забыл, как это делается вообще. - Заведи руки за голову. – негромко велел Дюк, плотнее прижимая дуло к моему лбу. Медленно, словно двигаясь автоматически, я поднял ставшие точно чужими руки и заложил за голову, чуть склонив её. - Сиди так, мы с тобой позже разберемся. И только рыпнись, схлопочешь пулю раньше, чем успеешь позвать мамочку. Дюк отошел от меня и снова обратился к связанному очкарику. Плавно и смазано двинул ему в челюсть. Тот встретил удар на этот раз беззвучно, и я поразился тому, как безвольно и обреченно качнулась его голова, словно у задушенного куренка. Что он такое сделал-то? - Ну давай, гавнюк, рассказывай, откуда ты взял инфу на Джеймса. – велел Рик, добавив пленнику легкую затрещину от себя. Очкарик вздрогнул, опасливо подняв голову и сплевывая кровь. - Я не имею понятия, о ком вы, я же у же сказал. Он не успел договорить, как следом принеслась еще одна оплеуха, на этот раз в область глаза. Стекла с левой стороны осыпались мелкими осколками, оставив на щеке жертвы маленькие порезы. - Это мы уже проходили, придумай что-нибудь пооригинальнее. – проговорил Дюк нарастяг, крутанув в руке револьвер. - Но я же… - пленник осекся, на полуслове предвидя очередной удар, и сменил тактику. - Хорошо, я видел тех, кто сдал Джеймса, но поверьте, я не имею к ним ни малейшего отношения! Я даже не знаю, кто они. - Уже интересней. – Рик прислонился спиной к джипу и сложил руки на груди. – Что еще добавишь? - Я был случайным свидетелем, я видел, как они сливали координаты копам, но поверьте, мы не знакомы, я видел их первый раз в жизни. - Откуда же ты, сука, понял, что речь идет именно о Джеймсе? - Я случайно подслушал… И снова несчастному не дали договорить, с силой врезав в челюсть. Снова брызнула густо-красная кровь, заставившая содрогнутся мое замершее тело. Зачем они делают меня наблюдателем всей этой живописной сцены? Если уж собирались убрать, сделали бы это сразу. Мне эти картины перед смертью ну никаким боком не сдались. Боже, что я несу. Может, начинаю терять рассудок? Но нет, разум странно ясен. И все чувства словно обострились. Так и должно быть в ожидании гибели? - В твоих интересах всё сразу выложить, меньше помучаешься перед смертью. – рыкнул Дюк, вытирая о свитер связанного кровь с пальцев. Я почувствовал, как слегка заметило. Когда же это уже кончится. - Я… больше ничего… не знаю. – с паузами между словами проговорил пленник, снова сплевывая обильно сочащуюся изо рта кровь. Мне стало его жалко. Не знаю, делал ли он то, в чем его подозревают, но и не суть, видение чужих мук уже само по себе - мука. - Врешь, тварина, и я выковыряю из тебя правду, даже если мне придется сделать это стоматологическими клещами. – ласково проговорил Дюк и ткнул очкарика дулом револьвера под дых, заставив согнуться и скрючиться. Я смежил веки, не в силах больше видеть этого. - Ты же понимаешь, что Джеймс - наш брат, и мы любого за него из-под земли достанем и собственными кишками накормим? – продолжил развивать тему Рик, невольно посвящая меня в подробности. Кажется, они уже и забыли о моем существовании. Но как-либо двигаться сейчас слишком опасно. Я по-прежнему остаюсь в поле зрения. - Я плохо знал Джеймса и уж тем более совсем не знал тех незнакомцев, что сдали его. – усталым дрожащим голосом выдохнул очкарик. Наверно, окончательно смирился со своим положением. А впрочем, что ему оставалось делать. - Корми соловья баснями, давай-давай. – Дюк сгреб ладонью всклоченные волосы пленника и ударил его затылок о приподнятую дверцу багажника. Голова очкарика снова обессилено упала на грудь. Всё это я мог видеть, так как долго с закрытыми глазами не выдержал. Но больше всего мне сейчас хотелось оказаться как можно дальше от этого места. - Слушай, Дюк, может, прибегнем к более изысканным методам выкачивания сведений? – тоном практикующегося мясника обратился к брату, или кем уж он ему приходился, Рик. - Да, пожалуй, пора. – кивнул тот и отвесил в сторону очкарика еще одну смазанную оплеуху. Затем двинулся к машине и открыл дверцу заднего сидения, по всей видимости, намереваясь достать оттуда пыточные инструменты. Я закусил губу в ожидании зверского зрелища, но в следующее мгновение до нашего слуха донеслись резкие завывания полицейской сирены. У меня словно крылья за спиной развернулись. Однако и дышать стало как будто легче. - Черт, копы! – Дюк вылез из машины и с громким стуком захлопнул дверцу. - Валим! Рик без лишних слов утрамбовал очкарика в багажнике, закрывая его и быстро устремляясь к водительскому сидению. Дюк уже занял свое место на пассажирском, но вдруг высунулся из окна. - Подожди, а пацан? - Да блять! На ходу доставая из кармана пистолет, Рик рванулся ко мне, быстро вскидывая руку с оружием. Я ничего не успел понять, как у ушей раздался свист. Что-то стремительное коснулось волос у виска, всколыхнув прядь. Я моргнул, расширившимися глазами глядя на Рика, дуло пистолета которого еще дымилось. То, что пронеслось в паре миллиметров от моего виска, было пулей. Но до чего быстро, так, что я не осознал даже, насколько близко ко мне было сейчас дыхание смерти. Когда же это ощущение наконец окатилось до мозгов, по телу словно пробежал электрический импульс. Я лишь опустил руки, что сжимали затылок, и продолжал смотреть вперед, в упор на Рика, но при этом точно сквозь него. Не смогу сказать с уверенностью, сколько именно времени это продолжалось. События напоминали безумный водоворот. Из заторможенности вывел громкий вопль сирены въехавшей в переулок полицейской машины. К тому времени, как она остановилась, Рик уже успел запрыгнуть в джип и дать по газам. Но так вышло, что копы перекрыли им проезд своим автомобилем. Не врезавшись лишь самую малость, бандиты успели резко затормозить, высыпав из салона во вскинутыми револьверами. Далее по всем законам жанра началась перестрелка. Ко мне же словно вернулась жизнь, и, проворно рванувшись на ноги, я забежал за всё тот же угол, сначала собираясь броситься прочь, но во мне, по всей видимости, сыграло чувство гражданской сознательности, побудившей остановиться, дабы дождаться окончания. Из-за поворота неслись крики и звуки выстрелов, сирена продолжала грозные завывания. Всё стихло буквально в пару минут. Выждав еще немного, я осторожно повернул за угол. Подъехала вторая коповская машина, поверхность Чероки была прошита пулями. Полицейские вытаскивали из багажника чудом выжившего очкарика. Дюк лежал на снегу, держась за простреленную ногу и осыпая проклятия на голову копов. Второго, Рика, видно не было. Я набрался храбрости и шагнул к копам. Не буду в подробностях расписывать всю последующую мороку и суматоху. Меня повезли в отделение, где я давал подробные показания, вызвали отца, прилетевшего с бешенными глазами, пророчащими мне крайне серьезный разговор после всей этой кутерьмы. В меня вкачали успокоительное и отвезли домой вместе с отцом. Там пришлось повторить свой рассказ возбужденному от любопытства Майки. Но отец не дал дорассказывать, согнав нас спать. Однако же теперь мы жили в одной комнате, и уже там я продолжил повествование. Стоит ли говорить о том, что в ту ночь я смог заснуть не раньше четырех? Картины увиденного не уходили из моей головы. Назвать это шоком – не назвать никак. Это гигантское потрясение моей маленькой безынтересной жизни. Да, со знаком минус, конечно. Конечно, эмоции еще не улеглись до того, чтобы можно было что-то осознать и проанализировать. Но звук этого выстрела долго звучал в моей голове. Я был на волосок практически в буквальном смысле этого слова от смерти и даже не понял это. А ведь я и не задумывался раньше, насколько легко и внезапно может прерваться наша жизнь. И этот случай словно открыл мне на это глаза. В ту ночь я растерял большую порцию своей детской легкомысленности. В ту ночь впервые я начал ощущать смерть как нечто материальное. И именно в ту ночь был заложен фундамент для моей будущей личности.