My Black Parade

May. 3 1993 8:42 Отдаленный неясный звук грома пробрался в мое сознание, нарушив чуткий утренний сон. Балансируя на грани между полусном и полуявью, я поднес руку ко лбу, показавшемуся мне подозрительно горячим. Следом за первым раскатом последовал второй. Ресницы дрогнули, и я открыл глаза, уставившись в потолок и не сразу сориентировавшись в пространстве. Какой сейчас век, сколько я спал? В комнате царил легкий полумрак. Сквозь неплотно задернутые шторы доносился ритмичный шорох. Неуклюже ступая словно на ватных, налитых тяжестью ногах, я подошел к окну и распахнул тонкую шелковую ткань. Тусклый рассеянный свет мягко полился наружу. По стелу стекали крупные, дрожащие, как росинки на листьях подорожника, капли. Снова прозвучал отдаленный глухой удар грома. Ветер кидал на стекло всё новые и новые капли. Дождь хлестал в половину силы, на той самой стадии, когда это уже не легкое морось, но еще и не ливень. В самый раз. Не замечая, как на лице появляется рассеянная улыбка, я взялся за ручку и толкнул окно, приоткрывая одну сторону окна. В комнату ворвался прохладный сырой ветер. Несколько капель упало на руку. Шторы вздулись пузырем. Я чуть приблизился к окну и коснулся лбом запотевшего стекла, приятно холодившего всё еще подозрительно разгоряченную кожу. Можете назвать меня ванилью, но всегда любил дождь. Однако внезапно внутри словно звякнул тревожный колокольчик. Накрыло подозрительное ощущение, что что-то здесь не так. Я отвернулся от окна и охватил цепким взглядом комнату. По пути следования взгляд зацепил настенный календарь. Третье мая. Вот черт, понедельник же! Сорвавшись с места, я кинулся к соседней кровати и принялся тормошить за плечо мирно дрыхнувшего на ней Майки, который никак не поддавался на мои попытки. Вот ведь засранец, привыкший просыпаться только под будильник. Стоп, а почему он не прозвенел? Я помню, как саморучно заводил его вчера перед сном. Оставив недовольно бубнящего брата в покое, я схватил с тумбочки механическую хреновину. Ну, чудесно, он встал на половине четвертого утра. Какого черта. Видимо, просто отслужил свое. Я снова обернулся к Майкосу и, недолго думая, ухватил его за тощие лодыжки и стащил на пол. Набитым опилками мешком Майкл грузно обрушился на пол, умудрившись приземлиться на пятую точку, и очумело тряс головой, пытаясь осмыслить происходящее. - Проснись, нас обокрали, – выпалил я первое, что взбрело в голову, и схватил со стула джинсы, с ловкостью пожарного влезая в них. Сонный взгляд аморфоподобного Майкоса скользнул по настенным часам, и это прослужило словно, просите, доза скипидара в штаны. Он пулей сорвался с места, и следующую минуту мы молча соревновались, кто быстрее оденется. Так и не определив победителя, мы кубарем слетели вниз по лестнице, обулись и надели куртки и очутились на улице. Вы спросите, наверно, почему нас не разбудил отец? Он как всегда уехал по рабочим делам. Это была далеко не первая наша ночь, которую мы проводили одни с братом, уже привыкли и совсем не боялись. Да и чего бояться, собственно, призраков? Я даже рад был бы встрече с парочкой. А еще мы теперь учились в разных школах, так уж вышло, что устроить в одну не удалось. Поэтому Майки рванул в одну сторону, а я в противоположную ей. Усиливающийся дождь безжалостно колотил плечи и голову. Моментально промокшие волосы падали на лицо, превращенные в холодные сосульки. Бр-р, это всё, безусловно, замечательно, но вот зонтик иметь сейчас было бы кстати. Не особо заглядывая под ноги, я шлепал по лужам, в изобилии покрывавшие блестящий мокрый тротуар. Проезжавшая мимо машина любезно окатила меня водой одной из этих луж, но ситуацию это не усугубило: меня и без того можно было хоть выжимать. Путь до школы теперь занимал около двадцати минут. Даже бегом я преодолею это расстояние не быстрее, чем за пятнадцать. Ну, минимум двенадцать минут, хотя, помножим это на погодные условия, и выходят все семнадцать. А уроки начинаются с девяти, так что опаздываю я в любом случае. Можно даже особо не надрываться. Почувствовав, что уже начинаю запыхаться от бега, я перешел на быстрый шаг. Вода противно хлюпала в кедах, промокшие ноги неприятно озябли. Прекрасное начало дня для такого лузера, как я. Дождь тем временем не сбавлял обороты, он барабанил по крышам проезжающих мимо мини-венов, грузовиков, автобусов, наполнял водой клумбы с поникшими, утратившими краски цветами, холодными каплями стекал за шиворот тех прохожих, которые, как и я, в спешке не прихватили зонты, а, может, он застал их в пути. Свои наручные часы, я разумеется, не взял, поэтому не мог точно судить о масштабах моего опоздания, но внутреннее чутье подсказывало, что оно уже перевалило за пятнадцать минут. Велика вероятность, что не пустят в класс, ведь я не преодолел еще и середины пути. Больше всего меня сейчас, однако, заботило состояние моей школьной сумки. Не знаю, насколько хороша кожа, из которой она сделана, дабы защитить от промокания, но за учебники я особо не трясся. Гораздо важнее была безопасность заветного альбома, полного набросков, рисунков и готовых страниц комикса. Бесценная реликвия, и я костьми лягу, но не позволю ей погибнуть от дождя. Бережно прижимая к себе сумку, я семенил по тротуару, перешагивая через набегающие ручейки. Возникла мысль, что еще не всё потеряно, да и сохранность содержимого сумки продолжала остро волновать. Я вновь сорвался на бег, шумно шлепнув по одной из глубоких луж. Но мною не было пересечено и пары метров, как вдруг носком кеды я зацепился за неудачно подвернувшийся маленький бортик и… И эпично растянулся во весь рост по тротуару, от души приложившись носом о уголок бордюра. Кажется, даже искры из глаз посыпались, такой силы был удар. В первую секунду я ничего не понял, но ноющая, тупая, но при этом сильнейшая боль обожгла всю нижнюю часть лица, и струи дождя потянули по тротуару перед моим лицом красноватые разводы разбавленной крови. Вновь обретя дар речи, я простонал что-то неразборчивое, ухватившись за нос и переворачиваясь на спину. И только сейчас боковым зрением заметил, что сумка плавно покачивается в луже неподалеку. Причиной для очередного стона явилась уже душевная боль. Разом забыв о пострадавшем и, если не сломанном, то уж точно разбитом носе, я попытался приподняться, но тут дала о себе знать и отшибленная грудь, её точно скололо. Издав хриплый стон, я оперся руками о мокрый асфальт и кое-как встал, подтянув к груди сначала одну, потом другую ногу. Более всего я сейчас напоминал, наверно, хромую замученную жизнью каракатицу. Всё тело болело так, словно меня долго и сосредоточенно пинали, про нос я даже эпитета не подберу, боль от него распространялась по всему лицу, на подбородок и губы продолжала стекать смываемая дождем кровь. До этого мне было дело в последнюю очередь, сейчас превыше всего являлась сохранность сумки. Я дотянулся до неё и выудил из лужи, ухватив за ремень. Торопливо раскрыв, попытавшись определить масштабы разрушений. Несколько листов были безнадежно загублены влагой, на многих рисунках потекла размоченная тушь, карандашные наброски и вовсе было почти не видно на пропитанной водой бумаге. На школьные тетради мне было фиолетово, но вот рисунки... Благо, папка с первыми, еще не до конца оформленными страницами будущего комикса была почти не тронута, так так лежала глубже в сумке под остальными бумагами, и они приняли удар на себя. Я не успел испустить облегченный выдох, как мимо вдруг опять проехала, не сбавляя скорости, машина, окатив меня очередной порцией воды с макушки до пят. Это было завершающим, контрольным ударом - теперь из содержимого сумки вообще было нечего ловить, всё вымокло насквозь. Я почувствовал, как задрожали руки, и выронил сумку. Она упала возле ног, опрокинувшись, и несколько листов и тетрадей вывалились наружу. Но я стоял, безучастно глядя на всё это, и не знал, что делать, то ли плакать, то ли сорваться в истерику. Все ощущения внутри точно выжгло, я утратил чувство времени, хотя, какое мне уже было дело до него, я и так безнадежно опаздывал. Когда затаившийся шквал эмоций уже готов был вырваться наружу, а я раздумывал, что сделать,взвыть в голос или сразу пойти удавиться, кто-то бесшумно подошел сзади, нагнулся, поднял один из мокрых листков и протянул мне, выглянув из-за моей спины. Я вздрогнул от неожиданности и машинально протянул руку, принимая его, затем вскинул голову и имел возможность рассмотреть загадочного "добродетеля". Светло-каштановые с легким золотистым отливом волосы длиной до середины спины были схвачены в два немного растрепанных низких хвоста наивными смешными красными резинками в белый горошек. Незнакомка была одета в тонкий полупрозрачный дождевик оттенка морской волны, из которого выделялся воротничок школьной формы, но этого ей, видимо, показалось мало, и она держала в руке еще и черно-белый большой зонт, на ручку которого была повязана ленточка. Завершали картинку короткие резиновые сапоги в тон дождевику, немного вздернутый маленький аккуратный нос-кнопка, сероватые глаза из-под пушистых светлых ресниц и вежливая скромная улыбка. Эта улыбка меня и добила. В одно мгновение я понял, что попал. Это не было той наивной влюбленностью, что я испытывал к обладательнице тех светлых косичек, фото которой хранил в потайном ящике стола, и не той спонтанным интересом, перетекшим едва ли не в страсть пламенную, по отношению к Кристине-Динь-Динь. Это было нечто совершенно новое, не доведенное испытать прежде. Подобное лавине в снежных горах, что накрывает тебя единым моментом с головой, когда ты даже еще не успел подумать о спасении. Дать название этой внезапности трудно, но, думаю, такое приходилось испытывать каждому хотя бы раз в жизни. Любовь ли? Едва ли, слишком громко сказано. Но одного первого взгляда на это создание мне хватило, чтобы понять- это надолго, и неизвестно, во что это выльется. Наверно, девочка поняла, что я таращусь на неё похлеще, чем баран может вылупиться на пресловутые ворота, так как она смущенно хихикнула и отвела взгляд. - Это же твое? Давай помогу поднять, - проговорила она коротко и, нагнувшись, подняла еще несколько листов и сумку заодно. Как заторможенный, я последовал её примеру, и мы вместе утрамбовали в мою сумку безвременно погибшие наброски. Кое-что она успела рассмотреть, и я заметил вспыхнувший восхищенный огонек в её глазах. - Это рисовал ты? Кажется, я еще не обрел дар речи после всех потрясений, поэтому смог лишь промычать в ответ нечто утвердительное. К тому же ко мне вновь вернулась всепоглощающая боль от разбитого носа, и это препятствовало членораздельной речи. - Как здорово! Мне так в жизнь не научиться... - протянула девочка довольно таки искренне и снова подняла на меня взгляд, - Ой, у тебя же кровь! Я хотел было прокомментировать в своей обычной манере что-нибудь в духе: "Ну ты бы еще завтра заметила!", но вовремя прикусил язычок, решив не оказывать на незнакомку сразу же дурного впечатления. Этого мне хотелось меньше всего. - Я упал, - немного сдавленно проговорил я, удивляясь, как это она сама не догадалась. - Ой, ну да, конечно… - пролепетала незнакомка и открыла свою сумочку. Она быстро достала из неё аккуратно сложенный ситцевый платочек, уверенно шагнула ко мне и принялась осторожно вытирать кровь с лица. Я замер, немного напряженно прислушиваясь к её движениям. Сердце словно обрушилось в не то что яму, в пропасть бездонную. Не прошло и минуты, как платок полностью окрасился в алый. «Хвостики» с легко улыбкой Моно Лизы завершила работу бумажной салфеткой и отшагнула, оглядывая результат. - Вот так уже лучше, во всяком случае, теперь видно, что ты довольно мил, - прощебетала она, складывая платочек. Я почувствовал, как у меня едва ли не корни волос зашевелились от столь лестных слов, дар речи снова начал пропадать, но я постарался взять себя в руки и попросил платочек, дабы я мог постирать его. Незнакомка великодушно отмахнулась и вернула его в сумку. - Ты идешь в школу? – спросила она, разом вернув меня с небес на грешную землю. Спохватившись, я кивнул, на что девочка всплеснула руками и повернулась. - Бежим, мы еще можем успеть! «Уроку ко второму», - мрачно подумал я, устремляясь за ней вслед. До школы мы добрались еще минут на десять, что явилось полнейшим и беспросветным опозданием. Когда мы ворвались в раздевалку, дабы сдернуть промокшую верхнюю одежду, «хвостики» успела поведать, что сегодня её первый день в школе, что они только вчера переехали сюда с родителями из Коннектикута (и чего им там не сиделось, спрашивается) и что теперь она будет учиться здесь в восьмом классе. Я только открыл рот, чтобы сообщить, что тоже из восьмого, как в раздевалку вошла злобная вахтёрша, отругала нас за опоздание и выгнала прочь, отправив по кабинетам. Незнакомка посетовала, что совсем не знает школы, но первый урок у неё вроде как в кабинете 18В. Я молча ухватил её за запястье и увлек в глубину коридоров. Кажется, она поняла, что мой урок проходит там же. По пути я вспомнил вопрос, что давно крутился на языке, а именно её имя, но озвучить его не успел – мы уже подошли к двери в кабинет. Я опустил руку своей утренней благодетельницы, и она решительно постучалась. В воздухе повисла тишина, но почти сразу же её нарушили звуки шагов. Дверь приоткрылась, и пред нами предстала грозная и серьезная, страшно напыщенная при своем невысоком росте химичка миссис Томпсон. Я проглотил тут же возникший ком в горле и заговорил, стараясь придать голосу больше мужества. При новенькой однокласснице неудобно было оставаться прежней мямлей и размазней. - Извините за опоздание, можно нам войти? Томсон смерила меня уничижительным взглядом, затем искоса глянула на незнакомку и снова перевела взгляд в мою сторону. - Потрудитесь объяснить причину столь возмутительной задержки, мистер Уэй. Я преодолел сухость во рту и на едином духу выпалил: - Я попал под машину. Не знаю, какой черт дернул тогда меня за язык. Я сжался в плечах, словно уменьшившись в росте, и уже ожидал готовящуюся обрушиться на мою голову волну упреков и опровержений со стороны новенькой, но так вдруг вскинула вверх острый подбородок и звонко отчеканила: - Именно так, я стала свидетелем этого. Посмотрите на его нос, он с силой приложился лицом об асфальт. Краем глаза я заметил увеличившееся внимание одноклассников, в приоткрытую дверь было видно, как многие повставали из-за парт, чтобы лучше расслышать и рассмотреть очередной крах и позор by loser Way. Химичка чуть склонила голову набок, присматриваясь ко мне, я же ощутил, как из разбитого носа снова скользнула тонкая струйка крови. Очень кстати, надо сказать. - Да, по вам действительно видно, но что ж вы так неаккуратно? Нос уже начал распухать, советую вам немедленно отправиться в медпункт. А вы, простите? Она повернулась к «хвостикам». Незнакомка встрепенулась. - Меня зовут Авалон Хадженс, вчера с родителями я переехала сюда, меня распределили в эту школу, в восьмой класс... - Хорошо, мисс Хадженс, проходите и займите вот это место, единственное свободное в классе, как раз с мистером Уэем. Я почувствовал, что вкупе с «ожившими» корнями волос и обрушенным в пропасть с сердцем у меня немного подкосились ноги, состояние во рту вновь напомнило пустыню Сахару и кровь с силой хлынула к щекам. Незнакомка, представившаяся Авалон, с неуверенной улыбкой затолкала мне в ладонь еще одну салфетку и вместе с химичкой скрылась из глаз за дверью кабинета. Я на автомате поднес салфетку к носу и посеменил в медпункт. В медпункте мой нос обработали антисептиком, наложили вату с заживляющей мазью и прикрепили её пластырем крест-накрест. Как оказалось, он не сломан, только разбит. Одна маленькая приятность из всего этого мрака. Впрочем, собственное здоровье беспокоило меня сейчас меньше всего. Мысли были заняты исключительно этой юной особой, что теперь учится в моем классе и – более того – сидит со мной за одной партой. То и дело прокручивая в голове ей имя по слогам – А-ва-лон – я вернулся в класс, проигнорировал смешки одноклассников, вызванные моим глуповатым видом, и занял свое место. Авалон, что-то записывающая в тетрадь, вскинула голову и ободряюще улыбнулась. Мне стало легче. Кажется, она была третьим человеком - моим ровесником, кто отнесся ко мне положительно. По понятным причинам я не беру в расчет Майки, Патрика тоже, тот намного старше. Первым был Рэй, затем Кристина, которая была по крайней мере учтива со мной, и вот теперь наша новенькая. Масштабы моего днищенского самоощущения и возросли, и понизились как-то одновременно. Возросли, так как я понимал, что для пятнадцати лет иметь столь малое количество друзей ненормально, а понизились от того, что по большей части получалось так, что мне симпатизировали те люди, от которых я был едва ли не в восторге. Тогда я еще не знал, что через какие-то десять-пятнадцать лет назову это качество едва ли не самой большой удачей всей моей жизни. В случае с друзьями меня утешал простой факт – количество далеко не всегда важнее качества, чаще получается наоборот. Я часто руководствовался этим принципом и продолжаю это делать по сей день. Первую половину урока я фактически прогулял, вторая пролетела незаметно, ни чем не запомнившись. Я провел её немного необычно, но по старой схеме: раньше, искусно притворяясь, что записываю особо умные мысли учителя, я рисовал на последних листах тетради, и в скором времени каждая моя тетрадь, если листать с конца, являла собой летопись моего настроения и некоторые новые разученные мной особенности штриховки и наложения теней. Сейчас же я, вновь делая вид, что пишу, незаметно наблюдал за своей соседкой. Мне нравилось схватывать каждое движение. Как она сдувает челку с лица, чуть сморщив нос, как убирает за ухо выбившуюся прядь или перекидывает на спину мешающие хвосты, как поправляет воротничок блузки, перелистывает учебник, крутит в точилке в виде зеленого гномика карандаш, оставляя узорчатый завиток. Мое сознание не было ни чем омрачено, перед глазами не мигала тревожная красная табличка Stop! Я просто не мог представить тогда, к каким последствиям может привести меня это невинная заинтересованность, которая, пожалуй, с самых первых минут перестала быть простым интересом, перешагнув сразу же на стадию между увлеченностью и влюбленностью. Я никогда не скажу, что в моем возрасте такое простительно, я слишком самокритичен и требователен к себе. Некоторые вещи я никогда не прощу себе, пусть даже все психологи мира орут мне в оба уха, что носить в груди обиду и озлобленность на себя ведет к саморазрушению. Не будучи обладателем даже средней интуиции, я с ранних лет предчувствовал, что однажды ступлю на кривоватую дорожку. Впрочем, не стоит забегать вперед. Всего еще хватит, и хватит с лихвой. Перед самым звонком миссис Томпсон объявила, что наш следующий урок история отменяется ввиду болезни учителя, и её попросили провести еще одну химию. В ответ на негодующий вздох, прошелестевший по классу, она добила нас предупреждением, что весь второй урок займет контрольная. Не сказать, что я был особо расстроен. Химия давалась мне неплохо. На порядок лучше географии, которая мне вечно казалась не особо интересной, и почти на одной позиции с любимой литературой. Конечно, она не дотягивала до уровня, что я показывал на рисовании, но уж конечно не спускалась к алгебре, знания в которой у меня были весьма плачевны. Поэтому на перемене я принялся пролистывать учебник, повторяя формулы и правила. Авалон же в свою очередь с тихим стоном сползла под парту, прикрыв голову тетрадью, как курортник газетой, чтобы солнце не напекло. - Что такое? - я удивленно вскинул брови, отвлекаясь. - Не понимаю эту химию... - отозвалась Хадженс и горестно закрыла лицо ладонями. Что-то было в её поведении театральное, но я не уделил этому внимания, решив отплатить ей добром. - Я постараюсь помочь. "Хвостики" убрала руки от лица и с надеждой посмотрела на меня. Я почувствовал легкую неловкость и постарался скрыть её улыбкой, которая, как и обычно бывает в таких случаях, вышла кривой и не очень правдоподобной. - Всё будет хорошо. Пожалуй, мне следовало бы поумерить оптимизм. Не всё вышло так радужно, как казалось, хотя я и понимал, что иду на риск. Авалон со всей своей непосредственностью расплескалась в благодарностях, и мы оба принялись штудировать учебники. Как пожаловалась моя одноклассница, в её школе они занимались по другому автору, и этот учебник для неё всё равно, что клинопись на древнем папирусе. Я посоветовал не унывать. На моей практике уже бывало, что приходилось решать два варианта контрольной за урок, и ничего, как-то справлялся. В этот раз ничего не предвещало казусов. Вскоре был дан звонок. Химичка раскрыла доску, открыв доступ к заданиям. Куснув карандаш на удачу, я углубился в содержания задач. Авалон ёрзала на стуле и заламывала руки. - Поймаю на списывании - неуд без разговоров! - безапелляционно заявила миссис Томпсон, - Причем обоим. Я переглянулся с Авалон и принялся быстро набрасывать на черновой листок данные задачи из её варианта. Первая задача далась в два счета. Не вызвав подозрений, новая одноклассница проворно переписала решение в свою тетрадь. Сейчас она подсела ко мне совсем близко. То и дело ловя на своей руке её теплое дыхание, я весь сжимался изнутри, эта близость мешала сосредоточиться. Авалон же было, кажется, вполне комфортно. "Определите массу осадка, которая образуется при сливании пятнадцати грамм пятипроцентного раствора хлорида бария с сульфатом натрия". Я усыпал формулы по листу рассеянным небрежным почерком, стараясь абстрагироваться от всего снаружи и сконцентрироваться только на условиях задачи. Она решалась просто - нужно лишь связать неизвестную величину, которая требуется в вопросе, с известными величинами. Так и напрашивается провести аналогию с жизнью. Много ли мы имеем известны величин? Всегда ли нам понятно, какую именно величину следует искать? Только лишь методом проб и ошибок мы определяем наши "массы осадка" и "молекулярные формулы вещества". Жизнь не так точна, как химия, жизнь требует быть гибким. И каждый ищет свои пути решения, кто-то подстраивается, кто-то прокладывает свою дорогу, рискуя разбитой головой. Если бы всё было таким же простым, как формулы воды и серной кислоты...