Хрустальные башни

Вспышка. Вспышка. Боль, ослепительная, выворачивающая суставы. Снова вспышка, но другая, ярче и злее, тысячи бликов, отражений... Почему-то перевёрнутых, так, словно сам он смотрит на них из-под воды. Покрытой радужной плёнкой, тягучей, холодной воды. Слишком знакомой... Рывок, провал, чернота. Дробящееся чужими криками безвременье. Чуть шершавый бок существа рядом. Гладкий, упругий... привычный? В него хочется уткнуться и не видеть. Ничего больше не видеть. «Я рыба, мёртвая рыба, плывущая по Великой Реке вслед за солнечным диском, в водах топящим себя ежечасно и вечно, чтобы воскреснуть и вспыхнуть сияньем... мерцая», — слова древнего шуримского гимна путаются, а в памяти мелькают почти выцветшие картинки из детства: рыбный рынок нижнего города со всем своим гамом и привычным столпотворением; скользкие туши гордых морских тварей, разложенные на шатких прилавках, лишённые голов и плавников, низведённые до кусков белёсой плоти; скалящиеся пасти, слепые, провалившиеся глаза и щупальца, свисающие из корзин до самой земли. И запах, удушающая вонь тронутых разложением тел, среди которых копошатся вооружённые острыми ножами существа. Такие же, как то, что сейчас пластает его собственное мёртвое тело... «А мёртвое ли?» — незакрывающийся глаз ловит очередное перевёрнутое, тошнотворное отражение в искривлённом стекле, а сознание дробится и гаснет, проваливаясь в уютную черноту. В этот раз без единого крика. Остаётся только раздражающий стук капель по металлу. Едва различимый, но почему-то всё ещё важный. — На третий день всплывают даже покойники, босс, пора, — голос Севики раздаётся совсем близко и звучит на удивление чётко, не так, как всё время... до этого. В беспамятстве или кошмарах, вот в чем вопрос? Но додумать мысль до конца не удаётся — мир вспыхивает зеленоватым сиянием химических ламп, стоит телохранительнице сдёрнуть с его лица плотную ткань. Силко моргает несколько раз, разгоняя засветы, и снова щурится, пытаясь собрать двоящуюся картинку воедино. Выходит скверно, отвлекают царапающий шею... брезент(?!) — спасибо Синджеду за проявленный гуманизм, чтоб его! — и накативший волной холод, тянущий за собой дрожь, сводящую судорогой непослушные пальцы. Реальный мир наваливается на него постепенно, шаг за шагом, чтобы потом обрушиться во всей своей материальной красе. Ощущения в сумме получаются премерзкие: ледяной металл операционного стола под плечами, впивающиеся в лодыжки ремни, — кажется, он пропустил момент, когда отстегнули запястья, — дёргающая под рёбрами не боль даже, так, почти щекотка. «Три пули или четыре?» — память услужливо подсказывает — одна, прошла навылет. Там, где тело отзывается короткой вспышкой жара под правой лопаткой. Так, словно его проткнула раскалённая спица. Протыкает прямо сейчас. Снова и снова. «Прошлое... оставить в прошлом. Отсечь лишнее, сконцентрироваться наконец!» — задача почти невыполнимая с учётом того, что мысли и ощущения ходят кругами, перетекая друг в друга и выписывая безумные, гремучие восьмёрки, спутывающие реальность и видения. Пурпурный и синий, звон падающих гильз и дребезг бьющегося стекла... Определённо, в нем плещется слишком много «мерцания». Настолько, что разум не справляется с потоком поступающей информации. Свет, тактильные ощущения, звуки... Озадаченный тем, что не слышит собственного дыхания, Силко проводит ладонью по лицу, нащупывая маску и тянущиеся за ней шланги. Ну хоть с этим понятно. Только дышать все ещё тяжело, но это ладно, спишем на неизбежные потери. Севика наблюдает за его барахтаньями сверху вниз, не делая попыток помочь. То ли ждёт, пока он очухается достаточно, не слишком на это надеясь, то ли раздумывает, какими новостями обрадовать первыми. Силко раздражённо дёргает бровью, показывая, что готов слушать. Со своими проблемами и этой дурацкой маской он разберётся потом. — Город горит, босс, — Севика убийственно лаконична. — Оба. И Заун, и Пилтовер. — Чт?!... — вместо всхлипа из горла вырывается отчётливое бульканье, и все кошмары последних часов наваливаются на Силко сразу, заставляя содрать маску и слепо рвануться прочь, зайдясь в приступе надрывного кашля и выплёвывая Севике под ноги фиолетовую жижу «мерцания», щедро сдобренную кровью. Надолго его не хватает, так что минуты через две, окончательно обессилев и охрипнув, Силко валится обратно на холодный металл, почти радуясь дёрнувшей тело дрожи и рези в сорванном горле. Хоть какие-то привычные ощущения, за которые можно попытаться уцепиться в этом хаосе. А то мир перед глазами раскачивается всё сильнее, оплывая по краям мутным маревом беспамятства. — Кажется, воскрешение не задалось, — философски замечает Севика, снова накрывая его с головой. Оставляя в черноте и тишине, пронизанной пурпурными вспышками боли. «Последнюю каплю» он узнает по запаху. Обострённое «мерцанием» обоняние позволяет Силко построить в памяти весь пройденный Севикой маршрут — через каждую загаженную подворотню, проулок и лестницу. Разумеется, после того, как он приходит в себя достаточно, чтобы отличить мерный ритм её шагов от накатывающих волн тошноты. Сквозь привычный флёр телесной вони, пропитавшей за сотни лет нижний город от Сточных ям до самых Линий, пробивается острая нотка палёного мяса и тяжёлый химический дух горелой краски. И не только. Над всем этим коктейлем пенится щекочущее нёбо облако страха. Животного, безрассудного ужаса. Ехать на чужом плече вниз головой чудовищно неудобно — а с тех времён, когда его таскали на руках несколько чаще, прошло уже слишком много лет. Да и плечи у Вандера были пошире. Двери бара Севика распахивает пинком, проходит ещё несколько шагов по жалобно пискнувшему под двойным весом дощатому полу и с размаху ставит Силко на ноги, сдёргивая край брезента с его головы. — Приехали, босс. Силко медленно, по-змеиному моргает, скользя взглядом по освещённым парой уцелевших ламп развалинам «Последней капли». Металлические пластины барной стойки разорваны, скручены, словно бумажные, обломки мебели свалены в угол, а двое вышибал, сгибающихся под весом остатков бильярдного стола, стоят столбом посреди зала и старательно смотрят в сторону, делая вид, что их тут нет. «Разумеется, ведь стоять они должны снаружи! Раз уж остальную охрану куда-то дели», — Силко морщится и отворачивается, в немом изумлении вздёргивая бровь при виде музыкального автомата. Тот причудливо согнут, вмят сам в себя и носит явные следы столкновения с чьим-то телом. Причём тело это в момент приземления на нежные механические внутренности автомата находилось вниз головой. Бармена, скорчившегося на коленях среди осколков пластинок, он замечает не сразу. Чак, который не Чак, — настоящие имя вспомнить никак не получается — явно парализован ужасом. И Силко несколько долгих секунд гадает почему. Пока не встречается взглядом со своим отражением в остатках стеклянной панели. Да уж... есть чего испугаться. «Мерцание» покрывает лицо подсохшей коркой, склеивает волосы и переливается мутными кляксами в рытвинах шрамов, а глаза, оба — и больной, и здоровый — горят безумным пурпуром, отчётливо светясь в полумраке. — Что... что здесь было? — голос звучит хриплым карканьем и явно производит впечатление на присутствующих — последняя уцелевшая пластинка падает из рук бармена с тихим звоном, а сам парень в ужасе втягивает голову в плечи. — Вечеринка со старшенькой, — Севика перегибается через покорёженную стойку, шарит там с минуту, бряцая стеклом, и выпрямляется с бутылкой какого-то пойла в руке. Взбалтывает содержимое и довольно скалится: — Мы весело проводили время, пока эта мелкая сука не оторвала мне протез. Н-да, теперь понятны и разгром, и форма отпечатков на мебели. Силко аккуратно перешагивает квадратную вмятину в полу, подозрительно напоминающую след от кулака. Большого кулака, и, что странно, вмятину единственную, а ведь хекстековых перчаток у Вай было две. Плохо замытая лужа крови рядом позволяет надеяться, что драка закончилась с равным ущербом для обеих сторон... Ведь должна же была Джинкс как-то оглушить сестричку, подловив ту в момент слабости. А одного «мерцания», как он уже убедился, для такого фокуса недостаточно. Ему, впрочем, хватило. «Джинкс...» — Чак! Проснись! — Севика свешивается через перила лестницы и сверлит возмущённым взглядом встрепенувшегося бармена. — Чай и пожрать, быстро! После чего оборачивается и с некоторым сомнением смотрит на Силко, но тот игнорирует намёк и дёрнувшуюся в жесте помощи руку. В конце концов, это всего лишь ступеньки. «Целых сорок две ступеньки!» — убедившись, что снизу его никто не увидит, Силко приваливается к стене, утыкаясь в неё виском и оставляя на обоях фиолетовые разводы. С трудом переводит дыхание, комкая край своего заскорузлого брезентового «плаща», собирается с силами для следующего рывка. Севика, подпирающая плечом открытую дверь, кривит уголок губ в понимающей ухмылке: — Ну что, будешь пачкать ковёр... или? Силко обводит взглядом кабинет, в котором всё, кажется, цело и даже на своих местах, только бумаг на столе и диване существенно прибавилось. А вот бутылок в баре убыло. Беззвучно хмыкает и возвращает Севике ухмылку: — Пожалуй, я дождусь чая. — Поторопись, — бросает Севика ему в спину, — за время твоего отсутствия тебя спрашивали дважды. Придут и в третий раз. Попытка смыть с себя «мерцание» оборачивается целой гаммой новых внезапных ощущений. В основном неприятных. Спрашивается, какой вред может нанести горячая ванна? А вот же... Вспухшие рубцы на ребрах дергает жаром, а на прижатом к боку мокром платке, смоченном ледяной водой (Силко быстро учится), остаются фиолетовые потеки. Мышечную же судорогу от разницы температур приходится просто перетерпеть, гоня мельтешащие под сомкнутыми веками картинки прочь. А ведь Синджед ещё десять с лишним лет назад предупреждал его о возможной сенсорной перегрузке. Правда, тогда речь шла об уколах в глаз... Как оказалось, хватило и наружного применения. Чем думал сам «добрый доктор», макая столь капризного пациента в «мерцание» с головой, пока оставалось загадкой. «Эксперименты ставил, не иначе». Силко тщательно одевается, тихо шипя сквозь зубы, когда ткань цепляет особо чувствительные участки кожи, повязывает галстук, подходя к зеркалу лишь для того, чтобы привычно поправить узел, — последние два года он постоянно перекашивается влево, всё сильнее, по мере падения зрения в повреждённом глазу, — и замирает на середине движения. Узел почти идеально ровный. Стирая с запотевшего стекла остатки влаги ладонью, Силко внимательно рассматривает собственное отражение. Принять увиденное получается с трудом: въевшиеся в кожу остатки «мерцания» заполняют рельеф самых глубоких шрамов, превращая лицо в гротескную маску, но одновременно несколько... сглаживают уродство, напоминая о том дурацком случае, когда Джинкс добралась до него со своими мелками. Именно после этого он и начал пользоваться гримом, ведь отмыться от этой восковой гадости удалось только через неделю. «Джинкс...» — нет, о Джинкс он определённо подумает позже. Убедившись, что на стекле не осталось ни капли, Силко глубоко вдыхает и закрывает ладонью здоровый глаз, ожидая... чего угодно на самом деле, но точно не того, что картинка почти не изменится, лишь вздрогнет и станет ярче, обретя непривычную глубину. И некоторые искажения по краям, словно он смотрит на себя сквозь увеличительное стекло. «Головокружения, тошнота, мигрени. В случае хронического переутомления — рассинхронизация зрения на постоянной основе, поверьте, молодой человек, вам не понравится, хотя случай безусловно интересный», — звучит в голове равнодушный голос Синджеда из далёкого прошлого. Силко роняет руку, морщась. В тот раз привыкание заняло почти три месяца, сейчас у него не найдётся и трёх часов. С другой стороны, смотреть на мир двумя глазами всё-таки удобнее. Особенно когда этот мир раз за разом пытается оторвать тебе голову. Когда он заходит в кабинет, Севика как раз приканчивает свою порцию еды и, правильно расшифровав гримасу босса при виде блёкло-розовых щупалец, придвигает вторую тарелку поближе к себе. «Н-да, тошнить при виде морепродуктов меня будет ещё долго. Досадно». Силко садится в кресло, берёт чашку и делает глоток. Про сахар Чак ожидаемо забыл, но горечь крепко заваренного чая позволяет избавиться от опостылевшего привкуса «мерцания» на языке — кошмары об утоплении имеют все шансы обзавестись новыми подробностями — и сосредоточиться на текущем моменте. Перебороть соблазн откинуться на спинку, устраиваясь поудобнее, и смежить веки, наслаждаясь иллюзией контроля. А ведь теперь и зажмуриться толком не выйдет... зар-раза! Взгляд рассеянно скользит по покрывающей стол карте, исчерченной новыми, карандашными пометками — Севика терпеть не может цветные мелки, — и цепляется за нож, воткнутый в значок старой консервной фабрики. На лезвии красуется кривая ярко-красная стрелка, направленная вниз, а на самой карте рядом виднеются полустертые рисунки, слишком маленькие, чтобы точно сказать, чем это было. За исключением скалящейся обезьянки. Персональной «подписи» Джинкс. И всё бы ничего, но нож торчит чётко из ее левого глаза. — Скажешь спасибо своей мартышке при случае, — цедит сквозь зубы Севика, — за маленький калибр и оставленную подсказку. И за устроенный ею переполох, заставивший меня тащиться на твои поиски с одной рабочей рукой. — Переполох? — Силко вопросительно изгибает бровь и хмурится, когда Севика вместо ответа подсовывает ему стопку листов с золотым обрезом, судя по виду — выдранных второпях прямо из протокола допроса в высших инстанциях. У Маркуса бумаги были попроще. — Твоя красавица слетела с катушек, расстреляв сначала тебя, а потом залепив ракету прямо в Пилтоверский Совет в разгар заседания. И все на глазах у своей идиотки-сестрички и младшей Кирамман. Знаешь, что забавно? — Севика смотрит исключительно на наколотый на палочку кусок истекающей соусом рыбы, поворачивая его из стороны в сторону, а потом зло швыряет обратно в тарелку. — Эти напыщенные снобы как раз голосовали за мир с Зауном. Единогласно «за», представляешь? Силко моргает. Молчит и считает про себя вдохи и выдохи. Раскалённая спица в спине проворачивается раз за разом. Они были так близко... даже... даже без соблюдения «дополнительных условий». «Советник Талис, я оторву вашу пустую голову и повешу её на стену кабинета в качестве трофея. И видят боги, никто в этом городе меня за это не осудит!» — Только, как выяснилось, это «за» всё равно что «против». Не успел их расписной витраж осыпаться, как ноксианское боевое корыто снялось с якоря, завело двигатели и на полных парах понеслось вдоль побережья, паля из всех стволов. Первый залп накрыл фабрику «мерцания» Ренни, второй — «Красильни Морнау», третий пришёлся по их же складам, четвёртый разворотил пассажирский подъёмник и окрестности, пятый... видимо, должен был быть наш, — Севика замолкает на секунду, с силой трёт лоб, — но Джинкс успела раньше. Силко удивлённо вскидывает глаза. — Первой ракетой она промазала, но бабахнуло изрядно. Достаточно, чтобы лишить их корыто хода и поднять со дна залива половину рыб. А вот вторую, вторую она влепила точно в надстройку. Так что теперь ноксианский крейсер торчит на мели у западного мола и очень завлекательно пахнет палёным. Колбасный такой запах, знаешь? — довольно скалящаяся Севика встречает взгляд Силко и резко скучнеет. — Не думаю, что это их остановит, но у нас уже вторые сутки держится шаткое перемирие, пока Совет собирает себя по кусочкам. — Старшая Медарда, Амбесса, была на борту? — Нет, в здании Совета, при взрыве не пострадала, — Севика кивает на листок, — именно она вела допрос. Есть ещё второй протокол, но его достать не удалось, поэтому на словах. Во время взрыва в зале был не только Талис, но и его хромоногий дружок... — Виктор. Его зовут Виктор. — Силко, не циклись. Так вот, по показаниям уцелевших советников, этот самый Виктор сидел неподалёку от витража, между Талисом и Медарда. И именно он принял на себя основной удар. Прикрыв от него остальных, понимаешь? — Севика хлопает ладонью по столу, не в силах сдержать эмоции. — Эта дохлая моль сотворила хекстек-щит без хекстека! Только был он, по словам уцелевших, не голубой, а отчётливо фиолетовый. — Он работал с хекстек-ядром, кормил его всякой органикой. Надо у Синджеда уточнить, чем именно. Насколько я знаю, Виктор как минимум один раз с ним консультировался, — Силко замолкает на полуслове, вспомнив так изводившие его в беспамятстве разноцветные вспышки. Ведь половина из них тоже была пурпурно-лиловой, как... «мерцание». — Ну вот органикой эта дрянь и закусила. На два этажа выше лабораторий не осталось ничего живого — ни человека, ни паршивого комнатного цветка. А потом, похоже, принялась за своего создателя. Не будь так, не стал бы Талис тащить приятеля Синджеду на себе через весь Заун в разгар паники. — Севика сует сигарету в рот, щёлкает зажигалкой. — Когда ещё такое увидишь? Формальный глава Пилтоверского Совета в крови, копоти и соплях вваливается к доку и чуть не на коленях умоляет о спасении. И знаешь, ядро он тоже с собой притащил, в колбе. Как только не грохнул по дороге, придурок. Севика выдыхает дым и продолжает на полтона тише: — В общем, нам очень повезло, что Синджед успел тебя нафаршировать шлангами и запихнуть в аквариум к своей ящерице до того, как ввалились эти двое. Док вцепился в интересного пациента как пиявка, выставив Талиса за дверь только минут через двадцать, когда вспомнил о его присутствии, так что у советника хватило времени и на тебя полюбоваться, и выставку остальных диковин оценить. Странно, что он не поседел прямо там, видимо, от шока не понял толком, что видит. — Рио не ящерица, Рио пиксимандра. Питомец Синджеда и его же лаборатория, среда... первичной мутации. — Силко, ты действительно циклишься, — Севика раздражённо топит окурок в расписанной рожицами пепельнице, — а ни рогов, ни хвоста, ни розовых поганок на тебе пока не видать, так что расслабься и считай, что ты всего лишь принял ванну в приятной молчаливой компании. Ладно, это был длительный заплыв, и мне дважды пришлось отрывать дока от опытов угрозой оружия, пока он, наконец, снизошёл и вернул тебя на воздух. — Кто ещё меня видел? В компании Рио, я имею в виду, — Силко цедит остывший чай, не замечая горечи и пытаясь осознать ситуацию. То, что его беспомощность видел Талис, — неприятная мелочь и неплохой шанс доказать свою невиновность в деле покушения на Совет, это было решение Джинкс. Сам он на него повлиять не имел никакой возможности. Жаль, конечно, впутывать девочку, но придётся. А с учётом протокола допроса, на котором Кейтлин Кирамман излагала свою версию событий с точки зрения нормального человека, не посвящённого в тонкости взаимоотношений остальных участников «последнего ужина» и обиды прошлого... можно и нужно списать все на «мерцание» и помутнение рассудка Джинкс от перенесённых травм и стресса. Контракты на поставки придётся перезаключать на других, менее выгодных, условиях, но это опять же мелочи. А вот если информация дошла из первых рук до прочих заинтересованных лиц... будет скверно. Скорее всего, уже скверно, раз по его душу не явился никто из прежних выкормышей с требованиями немедленно всё вернуть как было. Своими силами справиться они не могли, значит, кинулись искать другого покровителя... — Ну, Джинкс точно в курсе, что ты ещё на этом свете, хотя лично она Синджеда при мне не навещала, а вот возле «Капли» её видели дважды, — Севика достаёт из пачки новую сигарету и вхолостую щелкает зажигалкой. — Зато к доку за эти три дня перетаскали несколько десятков пострадавших от обстрела и взрывов на складах «Морнау». Безнадёжных в основном. А уж когда прошёл слух, что он не против одарить их лёгкой смертью... Мне пришлось пробираться сквозь ряды носилок, представляешь? — Лёгкой? Ты шутишь? — Силко отбирает у Севики зажигалку и раздражённо впечатывает в стол. — Прекрати! Севика в ответ хмурит густые брови — удивление это или порицание, разбираться у Силко нет никакого желания. — Как думаешь, чем Синджед лечил изобретателя хекстека, борца за права Зауна и прочее? Док скармливал ядру умирающих. Только в моем присутствии дюжина человек из тех, кто ещё мог дышать, получили ударную дозу «мерцания» и исчезли, рассыпались в пыль. Кому посчастливилось подохнуть раньше — просто пошли на требуху и опыты. Севика перекатывает незажжённую сигарету в зубах и резко выдыхает через нос. — Удивительно, что парень не сбежал после такого обратно наверх. Вернее, туда он возвращался за каким-то барахлом, а сейчас ковыляет на костылях между больницей «Святого дыхания» и лабораторией Синджеда под присмотром моих ребят. Они же пасут Хеймердингера. Эта пуховка на ножках возомнила себя спасителем заблудших заунских душ и, по слухам, стакнулась с «Поджигателями», но проверить мы не успели. Севика тяжело поднимается с места, обходит стол и раскрывает перед Силко папку, из которой веером высыпаются мутные снимки пожарищ, схемы прерванных линий подъёмников и корявые рисунки обрушенных уровней, перемежающиеся протоколами из больничного морга и отчётами о финансовых потерях. Исчерпывающая картина катастрофы. — На, любуйся. Пока в Пилтовере бросают камни в офис шерифа, требуя убрать ноксианцев из города и вопя про независимость, у нас тут транспортный коллапс, в Сточных ямах трупов чуть не по колено и в принципе нечем дышать, а вся логистика поставок накрылась кальмарьей задницей... — Паршиво, — Силко тянется к коробке для сигар, почти полностью погребённой под бумагами, подцепляет пальцами крышку и несколько секунд озадаченно смотрит внутрь, в пустоту. — А вот теперь я действительно вижу, что у нас проблемы с поставками... Севика? Та отводит взгляд, досадливо кривит губы и всё сильнее опирается бедром на край столешницы, перенося вес с протезированной руки на ноги. Освобождая место для манёвра. Силко отъезжает с креслом чуть дальше, по-птичьи наклоняет голову и вкрадчиво интересуется: — Зачем ты вообще пошла меня спасать? Ведь не собиралась же? Севика молчит и практически не двигается, только дёргает время от времени верхней губой, обнажая стиснутые зубы. Но Силко видит, как скользит её взгляд, очерчивая рисунок так и не нанесённого удара. Раз, второй, третий. От солнечного сплетения вверх, до ключицы, на глубину половины лезвия. И ведь даже не пришлось бы менять ковёр. — Ты циклишься, — наконец выдыхает она. — Без всякого «мерцания», просто... На этой своей «независимости Зауна», на Джинкс, на возможном силовом решении. Не перебивай, я читала ультиматум. Красивая сказка для идеалистов. Но для того, чтобы говорить с Пилтовером действительно на равных, ты должен подмять не только нижний город, а весь Заун, порт, химбаронов... не только финансово, нет. Грубой силой. А этот поводок ты отпустил, свора разбежалась. Финн был просто первой пташкой, самой тупой и голосистой. Но соблазн действительно... силён. Силко протягивает руку, почти невесомо касается крепко стиснутых костяшек протеза (Севика давится воздухом), проводит, повторяя узор гравировки. — Возможно, я действительно ошибся, — улыбка получается кривой и печальной. — А мне снова сорвали революцию. Третью по счету... Севика глухо фыркает и трёт здоровой рукой лицо. — Ты ненормальный. Всегда был, не без этого. Но... знаешь, Силко, циклишься тут не только ты, так что сейчас мы накатим по половине дозы успокоительного от Синджеда, тихо посидим полчасика, пуская слюни, и начнём разгребать это дерьмо, пока оно нас не сожрало. Но не успевает Севика умолкнуть, как дверь вдруг распахивается с треском вывороченного замка, врезаясь ручкой в стену, а в кабинет, чуть пригибаясь, входит первая пара ноксианских гвардейцев, занимая позиции почётного караула. Вторая следует за ними, цепко оглядывая помещение на предмет возможной угрозы (и стропила, увешанные сюрпризами от Джинкс, тоже), а третьей... третьей в кабинет вплывает Амбесса Медарда собственной персоной. — Что ж, — произносит она с холодным сарказмом, — крыса вернулась в норку. Поговорим, Око Зауна? Силко всю свою жизнь был абсолютно уверен в том, что невозможно скрытно провести в нижний город пилтоверских солдат, — кто-нибудь обязательно заметит, шепнёт соседу, и через несколько десятков минут о грядущей облаве будут знать все. Ещё более абсурдной выглядит идея провести в город солдат чужих, но вот они въяве, в «Последней капле». Полдюжины ноксианских гвардейцев при полном параде, с алебардами и масками, их лейтенант и легендарная Амбесса Медарда. Легендарная в основном кровавыми военными кампаниями, подавлениями мятежей и прочими... прямолинейными действиями. О чем наглядно свидетельствуют росчерки шрамов на её скульптурном лице и монументальном теле. Поэтому Силко почти минуту изумлённо таращится на гостью, невозмутимо рассматривающую его кабинет и с видом хозяйки положения устраивающуюся на диване, и только потом отмирает, жестом велев Севике подать даме выпить. Та молча кивает, вручает первый бокал Медарде, — правда, посудина сначала проходит через руки гвардейца, закрывающего собой госпожу от любой угрозы, — потом ставит бокал на стол Силко, после чего наливает себе и отхлёбывает сразу половину. Надо же как-то успокаивать нервы, верно? — Чем обязан визиту? — Силко поворачивается в кресле, с досадой замечая, как чуть приподнимается уголок полных губ Амбессы. Та смотрит на расписанную рожицами пепельницу и придавленную ею... стопку листов из протокола допроса. Бело-золотые бумаги слишком сильно выбиваются из всего остального хлама, буквально крича о своём происхождении. «Да, мы здесь, внизу, вынуждены довольствоваться объедками, информационными в том числе!» — мысленно шипит Силко и осекается, сообразив, что теперь Медарда рассматривает его самого, рассеянно покачивая в руке бокал. И видит, видит всё: и почти сжавшиеся в кулак пальцы, и дёрнувшую изуродованную щеку судорогу, и... демоны островов, почему под «мерцанием» так сложно держать лицо?! — Советник Талис рекомендовал, — невозмутимо отзывается Амбесса, пока Силко ловит отвисшую челюсть, — как наглядный образец удачного применения вашей же продукции. Скрип зубов слышат все присутствующие. — А если серьёзно, — Амбесса подаётся вперёд, упираясь локтями в колени, и в этом простом движении так много скрытой агрессии и уверенности в себе, что даже Севика машинально отстраняется, — то я хотела посмотреть на человека, посмевшего угрожать Пилтоверу. В естественной, так сказать, среде обитания. Силко кажется, что ещё пять минут разговора, и от его гордости не останется даже ошмётков. Ничего, впрочем, нового в этом нет. А вот голову хотелось бы сохранить. — Пилтоверу, не Ноксусу, — как можно нейтральнее отвечает он. — Городу, хм... гуманистического прогресса. — Зная, кто фактически возглавляет Совет? — Амбесса вздёргивает седую бровь, но взгляд остаётся холодным. — Именно поэтому, — Силко растягивает губы в акульей улыбке, — я рассчитывал на дальновидность... а не мощь. Медарда столь прямую отсылку к постулатам Ноксуса и столь же нарочито грубую лесть понимает прекрасно. Даже лейтенант её гвардейцев позволяет себе тень улыбки. — Плохая разведка, — замечает она, вновь откидываясь на спинку дивана. — Прискорбно. — Недостаточные ресурсы, определённые, хм-м... временные накладки. Мелочи, которые всегда стремятся стать снежным комом, — Силко говорит мягко, играет лёгкое сожаление всем собой — жестами, позой, почти зеркально отражающей позу собеседницы. Но где-то внутри нарастает страх: Медарда не просто так пришла поболтать о политике, весь этот спектакль — не более чем ловушка, а сам он — приманка. И именно поэтому Силко начинает разворачиваться к двери ещё до того, как обострённый слух позволяет различить шаги. И звон бубенчиков на ботинках. Джинкс влетает в кабинет лазурно-лиловой молнией, отталкиваясь в прыжке от стоящего в дверях гвардейца, роняет на пол свою любимую пушку и, перемахивая через стол крылатой рыбкой, приземляется чётко ему на колени. Силко едва успевает отдёрнуться от летящей в лицо оскаленной акульей пасти — обдавший холодом хекстека металл лишь скользит вдоль скулы, не причиняя вреда, — и ухватиться за Джинкс. Поймать, как ловил всегда. Кресло, не выдержавшее такого обращения, опасно накреняется, проезжая до самого окна, где стукается спинкой о металл рамы и с треском возвращается в вертикальное положение. — А вот и стрелок, — хмыкает Амбесса, без тени сомнения встречая два одинаково бешеных, горящих пурпуром взгляда. «Я не хотела, я действительно не хотела, так глупо, я испугалась, нет, я правда испугалась, ещё и город... когда горит, страшно... вот, я пушку сделала и... показа-а-ать не успела...» — Силко ошеломлённо молчит весь глухой от рыданий монолог Джинкс, обращённый к застёжкам его жилетки, — она сидит сгорбившись, почти собравшись в комок, упираясь ему лбом как раз туда, куда пришлась та единственная пуля. Это больно. Почти как непрошеные воспоминания о том, что она сказала... до этого. О лжи и манипуляциях. Умная девочка. Даже слишком. Одной рукой он рассеянно гладит её острые лопатки, путаясь в растрёпанных волосах, второй — крепко держит тонкие пальцы, дрожащие в опасной близости от чеки очередной гранаты-кусаки, стиснутой сейчас между их телами, спрятанной от посторонних взглядов. Оригинальный способ извиняться, хотя чего он ждал? Акулья пасть ракетницы сочувствующе скалится в лицо, светя небесно-голубым глазом, перечёркнутым процарапанным по металлу шрамом. И правда в его честь. Как глупо. Говорят, посеявший ветер пожнёт бурю. А что пожнёт посеявший ураган? — Это был хороший выстрел, — произносит Силко, мягко поднимая пальцами подбородок Джинкс, проводит по округлой щеке, стирая дорожку слез и размазанных теней для век, ловит её взгляд, бездонный, голодный, цепкий, — но больше так не делай. Названная дочь ещё секунду смотрит ему в глаза, потом моргает, отводя взгляд, и протяжно, совершенно по-детски, шмыгает носом. Одновременно легко высвобождая ладонь из его хватки. Граната-кусака остаётся лежать нетронутой. — А теперь ты пойдёшь умоешься и приведёшь себя в порядок, хорошо? Все остальное мы обсудим позже, — Силко чуть подталкивает Джинкс, застывшую в непонятной нерешительности, обычно предваряющей очередной срыв, — только ракетницу оставь, пожалуйста, здесь. «И гранату тоже, вдруг понадобится». Джинкс страдальчески кривится, неловко сползая с его коленей, путается в ремнях и волосах, с грохотом водружает ракетницу на стол, проводит по острым граням пальцем... — Её зовут «Скелетница». Недобро косит из-под чёлки на Медарду, подхватывает с пола свою трёхствольную пушку, корчит ближайшему гвардейцу злобную рожицу и, виляя косами, выходит за дверь. Силко устало трёт бровь, вслушиваясь в знакомый брякающий грохот шагов, удаляющихся по коридору. «Интересно, сдетонирует ли хекстек от взрыва гранаты? И уцелеют ли после этого Линии?» — Яркая девочка, — резюмирует Амбесса, впервые отхлёбывая из своего бокала. — Не отдал бы Джейсу? Не свети глазами, вижу, что не отдал бы. Талантами разбрасываться глупо. А если бы на кону была не ваша игрушечная независимость, а само существование Зауна? — Нет. — А ведь второй раз может и не повезти, — Амбесса задумчиво смотрит в зелёное витражное стекло, за которым дрожат размытые пятна химических ламп, — и совсем скоро. Она ведь знает, кто ты... и что ты есть. Силко невыносимо хочется закончить этот разговор. Одно движение, столь любимый Джинкс «БУМ!» — и всё. Всё действительно закончится. И Заун тоже. Но вместо этого он кладёт руку на подлокотник и сжимает пальцы до хруста суставов. — Я знаю, — слова почему-то застревают в горле, а перед глазами пляшет разноцветными конфетти зарево взрывов на мосту, сияние самоцвета, выпадающего из ослабевших пальцев, и сиреневое марево мерцания, пятнающее кожу и стирающее лазурь радужек. — Я знаю, что должен буду её отпустить, когда она будет готова. Принять... её выбор. Каким бы он ни был. Но до этого я буду защищать её любой ценой. «Лжец! Он думает, что создал Джинкс...» «Ты идеальна...» «Джинкс... создала себя сама. А ты привязался, как дурак. Просто потому, что тебе впервые искренне доверились. И ты поверил в ответ, безрассудно, глупо поверил». — Нет никого ближе и никого дальше наших детей, и никто не в силах причинить нам больше боли, — Амбесса едва заметно вздёргивает подбородок, и лейтенант гвардейцев шагает вперёд, к столу, кладя поверх россыпи бумаг пергаментный свиток, обвитый алым шнуром с тяжёлой кистью. — Четыреста тонн «мерцания», восемь поставок по две в неделю, передача с рук на руки у хекстек-врат. Справишься? Или? Силко видит, как сжимаются на древке алебарды затянутые в красное кулаки гвардейца. Молча разворачивает свиток, пробегает взглядом и одним росчерком выводит размашистую подпись, после чего протягивает руку к всё ещё торчащему из карты ножу, прижимая палец к лезвию. И оставляет на договоре свой отпечаток. Прямо под таким же отпечатком Джейса Талиса. «Шестнадцать хекстек-самоцветов за тот же срок. Интересно, хоть кто-нибудь рискнул возразить? Или хотя бы поспорить?» — Будут вопросы, приходи наверх, — Амбесса поднимается на ноги, выпрямляясь во весь свой немалый рост, — а то у вас здесь... плохо пахнет. Силко провожает невидящим взглядом кроваво-красный плащ, беззвучно хмыкает, когда последний из гвардейцев аккуратно закрывает за собой перекошенную дверь, с грохотом ставит на стол гранату-кусаку... и с длинным, сорванным вздохом упирается лбом в собственные руки. Мелко дрожащие, ледяные руки. Севика за его спиной с чувством опустошает очередной бокал. Зрение окончательно сдаёт часа через четыре, глубокой ночью. Когда уже расписан план действий на неделю и начерно составлена схема ближайших поставок «мерцания»: первая из резерва в порту, сегодня же на рассвете — Севика дважды уходит и возвращается, раздавая указания, — вторую предстоит собрать из разбросанных по городу уцелевших хранилищ. И привлечь при этом ровно столько внимания, сколько необходимо. Не больше. Нетривиальная задача, с учётом прерванных линий транспортировки. Силко несколько раз вычерчивает маршрут, сминая листы черновиков один за другим, пока не удовлетворяется результатом. Как бы то ни было, завалы над пассажирским подъёмником надо разбирать, и срочно, город захлёбывается потоком бегущих от удушающей химической вони жителей. А чем больше новых людей, тем сложнее удержать контроль над Линиями. И иллюзию контроля над нижним городом. Компрессорная станция, слава всем богам, не пострадала, и воздух по системе вентиляции Линий всё ещё движется в правильном направлении, но с самими воздуховодами дело обстоит куда хуже. Один, проходящий над «АА» и — какая ирония, прикрывший бордель от падения обломков — зияет дырами и работает хорошо если в половину от обычного. Второй, над «Красильнями Морнау», разрушен полностью в верхней трети и завален на всём остальном протяжении. Что творится под ним в Сточных ямах — не знает никто. Выжить там можно разве что в тяжёлом «химтанке» — полном скафандре фабричной охраны, но Силко не может разбрасываться столь ценным ресурсом. Не сейчас. Для скафандров нужно «мерцание», а резервы далеко не безграничны. Вероятность срыва второй поставки для Ноксуса выше шестидесяти процентов. «Поджигатели» просто обязаны клюнуть на приманку, остальное сделают слухи: «Заун платит за своё существование Ноксусу. Платит руками Силко... А так называемые борцы за свободу пытаются похоронить город!» Вряд ли это побудит химбаронов к сотрудничеству, но если при срыве поставки будет иметь место небольшая наглядная демонстрация... В конце концов, надо же проверить гвардейцев дома Медарда в деле. Вдруг их репутация, скажем так, преувеличена? «Главное, не подставиться самому...» — мрачно думает Силко, борясь с желанием начать грызть карандаш. Следующая партия снимков города выглядит совсем скверно — от квартала удильщиков остался фактически один неровный колодец двухсотметровой глубины. Обрушившиеся от прямого попадания шесть пролётов подвесных улиц в любом другом случае поставили бы крест на всем районе, но там скальная стена и подъёмник. Большой, вместительный и, что главное, целый грузовой подъёмник, к которому нужно просто получить доступ в нижней и верхней точках. Но если со стороны порта разрушения минимальны, то выход из туннелей завален полностью. Разумеется, весь этот покорёженный металл можно разрезать, — а Силко уверен, что получит и оборудование, и рабочих по первому требованию, — но вот займёт это недели, если не месяцы. А времени нет, четвертую поставку «мерцания» собирать не из чего. Даже если дочиста вылизать все цистерны — не хватит десяти, а то и двенадцати тонн. Некоторые... остатки можно попытаться изъять с разгромленной миротворцами фабрики «Далет» — её оборудование практически не пострадало, но вот что готовой продукции, что сырья там нет, найтись могут только «технические» резервы, традиционно сбываемые химбаронами налево. Но это десятки, возможно, сотни литров. Мелочь. Вторая же фабрика, «Нун», расположенная близко к побережью и находившаяся под контролем Ренни, лежит в развалинах. Фабрика, но не хранилище... Сразу после рейда Талиса Силко приказал слить по резервуарам все компоненты сырья, так что в разговоре с советником относительно производства «мерцания» даже лгать не пришлось — оно действительно было приостановлено. Возможно, из двух половинок удастся собрать целое, но нарушенная логистика не позволит уложиться в срок. Силко переворачивает листок и начинает вычерчивать новую схему, ещё более спорную, чем предыдущая. Покойный Финн курировал производства «Хед» и «Каф», но первое из них неполного цикла, а второе — большая стройка, сжирающая пока больше денег, чем приносят две работающие фабрики. С другой стороны, «Каф» в итоговом варианте сможет производить не только достаточно «мерцания» для покрытия запросов большей части континента, но и выдавать Зауну половину всей потребляемой городом воды. Чистой, пригодной для питья или сложных технологических процессов воды. Но до этого как минимум шесть месяцев. На остальных баронов давить бессмысленно, они наверняка переметнулись под крыло нового покровителя — Силко делает заметку на полях: выяснить, к кому именно, — и озадаченно застывает. Он не видит того, что пишет — буквы не просто двоятся, они размываются... и едут влево. От падения с кресла его спасает Севика, поймав за локоть. И, пока он пытается решить, какой глаз стоит закрыть, чтобы комната перестала валиться набок, заходит за спину, обхватывая горло протезом. Момент укола тонет в бодрящем приступе паники. — Силко, — живая рука Севики соскальзывает на его начинающее неметь плечо, — у тебя пять минут на то, чтобы добраться до кровати, и, если ты сейчас продолжишь давать указания — спать будешь на ковре в коридоре. По факту минут оказывается двенадцать. Силко не только успевает добраться до своих комнат, привести себя в относительный порядок и вдоволь полюбоваться на бледное до синевы отражение в зеркале, но и намотать по комнате несколько кругов, переставляя безделушки на полках. Пока во взбудораженном «мерцанием» мозгу среди обрывков схем и маршрутов не рождается простая мысль: если он собирается спать, то на кровать надо хотя бы сесть. И неплохо бы ослабить галстук. И... Кажется, отключается он именно на этом движении. Сознание обманчиво медленно сползает в черноту полусна-полуяви и остаётся качаться поплавком на неспокойной воде. Не той мутной речной, подёрнутой ядовитой плёнкой выбросов, но близко, очень близко. Изрисованная пометками карта с его рабочего стола вдруг обретает глубину, обрастает деталями, карандашные росчерки повисают в воздухе ажурными мостами, а ноксианский крейсер из бумажного кораблика вдруг становится сложной механической игрушкой, от которой расползаются по суше красными кляксами сектора обстрела, раз за разом накрывая Линии. Собранные из разноцветных деревянных блоков заводы и башни падают, рассыпаются, как домино, сталкивая друг друга, а между ними бестолково мечутся фигурки... плюшевых людей и зверей. Силко снова видит мокнущего в луже истрёпанного кролика Джинкс... нет, тогда ещё Паудер. Паудер, только что взорвавшей старую консервную фабрику вместе с его почти подготовленной революцией. Второй по счету. Ярко-голубые искры вырвавшейся на свободу магической энергии мешаются в небе со ржавыми сполохами пожара — «мерцание» замечательно горит. Никаких настоящих следов не остаётся. А трупы... изменённые мутацией тела вместе с едва живым Синджедом — и как только сил хватило командовать? — отправляются в его пещерное логово. И Силко даёт себе слово не смотреть в сторону того, что было Вандером. Не спрашивать. Хватит и взгляда через плечо девчонки, вцепившейся в него мёртвой хваткой. «Ничье, значит, моё» — извечный девиз Зауна и его обитателей. Слишком мало и редко что они получают просто так... А вот чужое берут охотно. Как все нелепо получилось — ведь он забрал и младшую из сестёр там, на пожарище, и «Последнюю каплю» через несколько недель не потому, что они были ему действительно нужны. Нет, ни вопящий в истерике комок, состоявший в те дни из косичек, звериного ужаса, острых локтей и коленей, который раз за разом притаскивала ему Севика, вываливая на одеяло среди ночи, — и ведь хватало как-то для это одной руки, — ни разгромленный в первые же сутки без владельца бар не были полезным вложением ресурсов, скорее обузой. Но вот тень ушедшего человека имитировали достаточно хорошо... по крайней мере, пока сам Силко пытался выплыть из кошмаров и последствий контузии, не растеряв по дороге ни остатков влияния, ни здравого смысла. И, если не считать нескольких срывов, оставивших ему на память пару шрамов, а нижнему городу — понимание, что некоторые вещи имеют хозяина и трогать их, даже если очень хочется, весьма рискованно, то выбрались они практически без потерь. Опасная иллюзия. Такая же, как вера в то, что если уткнуться горящим от боли виском в чужой костлявый бок, слушая дыхание, то болеть будет меньше, кошмары утихнут, а завтрашний день окажется хоть немногим лучше. Наверное, тогда они оба были слишком похожи на двух тощих помойных кошек, пытающихся промозглой заунской зимой согреться жалким теплом тел друг друга. К чести Севики, она ни разу ничего по этому поводу не сказала. Потом... потом все как-то устоялось, выровнялось. Силко научился плести косички и с непроницаемым лицом выслушивать самые безумные идеи в любое время суток, а Паудер — нет, уже почти Джинкс — усвоила правила игры, в которой лично для неё «можно» было куда больше, чем «нельзя». Научилась держаться на расстоянии вытянутой руки, то возникая рядом, то отдаляясь, но так и не разрывая связи. «Джинкс...» Осознание ощущения чужого присутствия нарастает медленно, настолько, что даже не успевает сбиться пульс. Просто в какой-то момент Силко понимает, что уже не один в комнате. Будь это звук или тень, мелькнувшая на краю видимости, — он бы вздрогнул, но это... прикосновение. Щекочущее прикосновение прядей волос к повреждённой стороне лица. Левый, незакрывающийся, глаз не желает фокусироваться, картинка в свете забытой лампы всё так же размыта, полускрыта клеткой пальцев лежащей у лица руки, но даже так он может понять, что видит — Джинкс, замершую над ним любопытным, готовым при малейшей угрозе сорваться с места, диким зверьком. Бежать или кусать, если жертва уже не опасна? Джинкс выбирает третий вариант — опускается рядом, заносит руку в знакомом жесте извинения: сцепить мизинцы и потянуть каждый в свою сторону. «Мирись-мирись...» Но рука опускается мимо. И это почему-то невыносимо обидно.