Турмалин

      Солнце нехотя уходило за горизонт, сначала ослепляя небо ярко-рыжим и розовым светом, а после утопляя мир в ядовито-алом. Доктор флегматично время от времени поглядывал в полузакрытое окно. Вид, конечно, был неплох, но кое-что его занимало всё-таки побольше. Пальцы в перчатках методично очищали скальпель тканевой серой салфеткой, что постепенно окрашивалась в бордовые пятна, пахнущие железом. Впереди, на столе, лежало тело, абсолютно безжизненное на данный момент. Ровно разрезанная кожа, стянутая рядом грубых стяжков, которые будто насильно пытались удержать тело в его почти первозданном виде. Из-под бледного покрова выступали будто бы сломаные рёбра, что виднелись жёсткими более светлыми штрихами на теле мёртвеца. Рядом, у руки — отрез ткани, пропитавшийся кровью и теперь неприятно пахнущий смертью, страхом и Поветрием.       Вздохнув, Доктор убрал инструмент в небольшой футляр, и тот скрылся в недрах саквояжа.       Маленький эксперимент, заключавшийся в навёрстывании упущенного за время заключения прогресса, был вполне удачным; за исключением того, что оживить уже мёртвое тело не представлялось возможным. Фортель с воскрешением в принципе редко удавался с такой тяжёлой стадией развития Поветрия.       Доктор достал из саквояжа ручку и свой уже потрёпанный, несмотря на бережное хранение, журнал. Открыв его на нужной странице, он строгим ровным почерком вывел сначала дату, а позднее начал запись о вскрытии. Правда, ближе к полуночи это дело пришлось отложить. Готовый текст был краток и лаконичен, как и всегда.       Доктор спустился со ступеней больницы, которая из-за зарешеченных узких окон выглядела тюрьмой. На подсознательном уровне, мужчина понимал, что это отчасти так: он сам не раз видел, как между металлических полуржавых сплетений бойниц просовывались и тянулись худенькие или, наоборот, жилистые руки. В основном, правда, женские. Их владелицам приходилось хуже всего в то время.       Сорок девятый шёл по протоптанной вдовь гряд лаванды тропинке. В воздухе расплывался нежный, но удивительно яркий запах, от которого по спине шли мурашки, а в голове плыло, как от дурмана, — настолько сильным был аромат. Но как бы ни хотелось остаться здесь, тело почему-то не слушалось, шло вперёд, в сторону города, изобиловавшего пышными воздушными домиками и тонкими улочками. Они были похожи на пухлые влажные облака, спустившиеся после грозы на землю и оставшиеся там, дабы охранять и давать кров бедным людям. Но Доктор, выйдя на уже мощёную дорожку, свернул. Маршрут был словно знаком… На отшибе маячил грузный почерневший дом, похожий на неповоротливого и старого бездомного кота. Одна его часть имела второй этаж, который впору было назвать всего лишь пополневшим чердаком. Из него протянутой к небу лапой торчала широкая труба.       Земля изогнулась, поднимаясь вверх над лавандовыми полями и возвышая над ними чёрный дом. Вот, куда ведёт дорожка, — понял Сорок девятый, ступая по брусчатке. Он, конечно же, отдалённо помнил, что живший в похожем доме чудной мастер помогал ему с инструментами. Или же кто-то иной, кому посчастливилось осесть в памяти более, чем на сто лет.       Обстановка вокруг похожа на то, что было ближе к восемнадцатому веку… Или к семнадцатому? Доктор мало интересовался архитектурой, поэтому по зданьицам, что виднелись позади белоснежными куполами и светлыми черепицами, определить точнее не мог. А память банально не позволяла вспомнить — и без того много информации приходилось запоминать.       Доктор приблизился к чёрному дому. Постучал костяшками пальцев по толстой неприветливой двери, отпугивавшей своим на удивление строгим и грозным видом: тёмное нелакированное дерево в нескольких местах опоясывали железные плоские ленты, прикрученные массивными болтами.       Худенькие ручки медленно отворили входную дверь, но только на половину. В проёме замаячила девчушка лет шестнадцати — восемнадцати в удивительно простеньком сером платье с рукавами-фонариками. Её ломкие и жёсткие русые волосы стянуты угольно-чёрной лентой в низкий хвост. Глаза почти прозрачные, печально-серые с толикой болезненной желтоватости и несколько впалые; над ними тонкие светлые брови; губы девочки тонкие и бледные, неуверенно сжатые.       — Здравствуй, Анна, — сдержанно произносит Доктор.