Турмалин

      Доктор расположился в широком кресле у окна. Куда ни глянь, везде за чуть мутноватым стеклом виднелся лес… Такой чуть суховатый, но процветающий, с лиственными деревьями, по которым время от времени скачут серо-коричневые крохотные белки. Это странно, — думалось мужчине, — ведь когда Доктор был снаружи, то вокруг была лишь лаванда.       — Это рубин? — сипло и робко спросила девчонка, стоящая у станка. В её руках была серая, дырявая в паре мест тряпочка, которой Анна протирала от пыли стол.       — Он? — Доктор приподнял руку, внимательно осмотрев почти прямоугольный розово-красный камень, обрамленный бледным железом, будто глядя на него впервые. — Нет, — он слабо покачал головой. — Точнее... Не знаю, но вряд ли рубин.       — Вероятно, турмалин, — хриплым эхом пробормотала Анна. В её прозрачных глазах мелькнуло понимание, она кивнула, криво улыбнувшись. — Конечно, что же ещё подарить доктору.       — Что ты имеешь в виду?       Его взгляд скользнул по мелькающему из-за станка рукаву-фонарику, на котором ползал лучик света. Анна, отец которой занимался металлами, интересовалась огранкой драгоценных и полудрагоценных камней. Женщинам, правда, не была доступна эта профессия в полной мере, — и её папенька надеялся, что это глупое увлечение дочери лишь временное. А потом к ней, конечно же, кто-то посватается. Правда, то слепое убеждение смысла не имело — Анна не была похожа на иных французских светских львиц или миленьких нимфеток и сильно уступала им чисто эстетически. Поэтому она, маленькая вежливая девочка с хорошо поставленной речью, и сама не надеялась на то, что ей в качестве будущей пассии достанется кто-то получше конюха.       — Ну как же? Они дорогие, потому что влияют на здоровье, месье, — она подняла взгляд на руки Доктора, осматривая блестящую безделушку, которая, играя светом, пускала на перчатки мужчины тёплые розовые блики.       Анна опустила глаза, убирая тряпочку в сторону и принимаясь расставлять инструменты в исходном порядке. Для этого она немножко отошла в сторону. Озорной лучик соскольнул с её плеча, упал ей за спину и резко потух. Как и мир вокруг.       Едва открыв глаза и поднявшись, Доктор застыл, чувствуя, как в груди что-то шумно ýхнуло, а после глухо и часто застучало. Голова сильно болела, странно и неприятно, словно в мозг въедались трупные черви, вгрызаясь в крупицы памяти… Та, в свою очередь, резко стукнула в стены черепной коробки, заставляя мужчину зашипеть сквозь зубы. Он словно был куклой или искусной статуэткой, хрупкой и стеклянной, по которой резко ударили молотом, создавая паутину трещин, — по крайней мере, Сорок девятый явственно ощутил, как в эти самые расколы ему залили раскалённый золотой металл воспоминаний. А потом всё резко прекратилось, оставляя в звенящей тишине.       Чумной доктор слишком уж устало выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. Вспомнил. Всё вспомнил. И тогда к нему жался не кто-то, а Маска. Но куда большей неожиданностью стали не воспоминания, такие далёкие и кажущиеся почти что неправдой, а чувства. Такие странные, щекочущие лёгкие и трепетно кусающие сердце. Такие неправильные…       И Доктор честно пытался с пару минут разобраться в них, понять, откуда и почему они возникли. Но всё выглядело так, будто они совершенно верные, сами собой разумеющиеся, потому как Сорок девятый теперь знал, что их дружба развилась не просто так. Она складывалась из удачи, понимания, искренно-лживых шуток и общности времяпровождения, во время которого мужчина чувствовал, как внутри, как маленький полугиблый подснежник, возрождались умершие эмоции и оживали странные, новые ощущения. Из простого интереса всё перешло в понимание и искренность, а после — в беспросветное доверие.       Доктор вспомнил и осознал, как к нему жались чужие руки, холодно и одновременно с тем горячо шарящие по его телу, каждый раз такие неестественно разные, они вызывали липкую, но приятную дрожь, будоражили сознание и мутили его, как воду после грозы. И от этого накатывающего волнами ощущения почему-то не хотелось избавляться. Сорок девятый чувствовал себя постыдно только при мысли о том, что эти странные едва ли дружеские отношения могли перейти в нечто колюще-большее.       Мужчина нервно сжал кольцо пальцами, закрыл ими розово-алый камень, этот чёртов турмалин, который, казалось, с издёвкой смотрел на него своим многогранным бликом и глумливо подмигивал преломлёнными лучами восходящего солнца.       Почему из-за какого-то камушка он вспомнил всё это? Почему он вообще должен был это вспомнить? Мысли были странными, а сквозь призму обретённого осознания всё виделось чересчур хорошо. Разве всё это могло вообще быть безусловной правдой? Почему всё было так… удачно?       — Вы меня напугали, — мелодично, но в то же время тревожно и хрипло, как может только Маска, произнёс Тридцать пятый, медленно открывая дверь.