«Праздник»
Доктор не очень-то любил праздники. Никогда не интересовался фестивалями, карнавалами, маскарадами, театральными премьерами и прочими суматошными мероприятиями увеселительного характера. Ему были чужды шумные скопления людей, яркие вспышки на чёрном (или же болезненно-жёлтом) небе и прочие прелести празднеств. Более этого он не любил только маски — кроме своей, конечно. Но на то он и Доктор, ведь этот длинный серый клюв служит защитой от Поветрия, а не бессмысленным украшательством, надетым только ради привлечения внимания.
Зато Маске это всё нравилось.
Маска был гордым уроженцем Алагадды, разве могло ему что-то из этого не нравиться? Что-то из того, что текло в его метафорической крови?
И теперь, представший перед Доктором на крепком сильном теле во фланелевой рубашке и в широких джинсах, Тридцать пятый довольно заявил, что по какому-то там календарю (дай бог, если не он был его составителем) сейчас проходит один весьма важный для его сущности праздник. В правдивости этих слов сомнений было даже больше, чем в теории плоской Земли. Название сего дня Доктор не запомнил, ведь изначально вообще актёра не слушал, сосредоточившись на чтении книги по психофизиологии, но когда вдруг прозвучало и осталось сиротливо в воздухе его имя, он всё же лениво поднял голову, рассеянно ткнувшись взглядом в Маску.
— Я слушаю, продолжайте, — прохладно прозвучал голос в звенящей тишине. Тридцать пятый чисто по-человечески сымитировал вздох и тихо простонал, принимая свой излюбленный трагичный образ:
— Ах, Господь всемогущий, ну неужели так тяжело слушать всё, что я говорю? — он воздел руку к небу, жалуясь богу. — Я разве многого прошу? Нет! Лишь постоянного внимания к своей скромной персоне, — Доктор успешно пропустил и эту маленькую сцену мимо ушей. После того, как память вернулась, Сорок девятый со странным ощущением в груди осознал, что всё время с их
нового знакомства Маска вёл себя на удивление спокойно и сдерживался по максимуму от шуток и драмы. Но теперь-то он отыгрывался по полной, с тех пор, как осознал, что перед Чумным доктором теперь снова можно ломать комедию, если так вообще уместно выражаться в данной ситуации.
Спесь снова облепила его, изничтожив почти всю жантильность, кроме, конечно, истинной нежности…
Но, в самом деле, много ли там её?
— Впрочем, — Маска снова исказил себя улыбкой. — Повторюсь. Сегодня я планирую провести хотя бы маломальский праздник. Даже если и только рядом с Вами. Вы поможете мне?
Доктор незримо поднял брови. Значит, использует его старое желание быть полезным и вернуть долг?
— Ладно, — просто ответил. Всё равно делать особо-то нечего в этом тихом дачном посёлке Калифорнии, где они снова засели. Конечно, с восстановления памяти прошёл далеко не один месяц и не один побег, но этот раз был достаточно успешным. Всё же чёрные звёзды очень любили сходиться над их головами крайне удачными местосочетаниями… — И какого рода помощь Вам от меня нужна?
Маска довольно сверкнул огоньками в своих чернильно-чёрных глазных впадинах и безапелляционно заявил:
— Освободите сию минуту свою
операционную. Она мне потребуется.
Через десять минут задумчивый Доктор убирал все свои инструменты из выделенной под эксперименты комнаты в свой безразмерный саквояж, оттирал бывший обеденным стол от крови и возвращал помещению в целом жилой вид. Последним штрихом он расшторил окна в лоджию, впуская в помещение дневной солнечный свет. Свежий воздух будто заново наполнил пространство своей чистотой и непосредственностью, зелёные и желтоватые блики довольно заскользили по глянцевой поверхности пола, будто вернувшиеся домой поохотившиеся коты. Стало как-то по-особому свежо, не так, как если бы он открыл окно нараспашку, а иначе. Свежо душой.
Идиллию
нарушил дополнил Маска, осторожно зашедший внутрь и осмотревшийся. Он вдруг прильнул к Доктору, как-то тепло положил свою холодную руку ему на плечо, всмотрелся в его глаза. Игриво и без тени смущения он снова вторгся в его личное пространство.
— Молодец, — Сорок десятый едва сдержался от усмешки.
«Молодец?» — А теперь идите, можете побыть на первом этаже. Здесь ещё нужно поработать.
Маска уверенно выпроводил Доктора из комнаты. Вернее было бы, конечно, сказать, что выдворил, но одно другого не меняло: мужчине предстояло провести некоторое неизвестное количество времени одному. Ясное дело, что к одиночеству и к извечной скуке он давно привык, но прямо сейчас его взгляд рассеянно и пусто проходится по коридору и лестнице, не цепляясь ни за что. Доктор вернулся к книге — спустился на первый этаж, сел в кресло, в котором был до того, как его потревожил Маска, и взял в руки своё чтиво. Взгляд лениво прошёлся по чёрным стройным буквам, выстроенным в ряд, как готовые к перекличке солдатики. Однако чем больше Сорок девятый водил по ним взглядом, тем больше понимал, что не читает, а думает. И о ком? Об этом чёртовом Маске! Потому что его впервые так нагло согнали с насиженного места (действия Фонда при подсчёте этого «впервые» не считаются) и заставили свернуть все свои исследования (то же самое). Что же он там придумал? Вот раньше он вне Алагадды никогда ничего не праздновал, насколько Доктору помнится. Ключевое слово, конечно, «раньше», но, чёрт возьми, даже в Алагадде Чёрный лорд не то, чтобы особо часто публично занимался празднествами. В основном, эта была прерогатива кое-кого другого, но речь ведь сейчас не о нём.
Лорд… О, нет, Доктор никогда более его так называть не будет! Много чести для бестелесной маски, вынужденной скитаться по этому измерению и терпеть эксперименты с опытами.
Мысли немного мутнели, превращаясь из стекла в слюду. Сознание было тяжело удержать на одной теме, но он хотя бы пытался. Доктор откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, пытаясь хотя бы вспомнить праздники, которые Тридцать пятый любил, не говоря уже о том, чтобы определиться с тем, какой сегодня. Эту часть своей жизни он помнил плохо, но не из-за Маски, а из-за давности лет. Кажется, ему нравился один день, связанный с причинением боли и увечий, но он был какой-то ритуальный, чуть ли не религиозный, и здесь его воспроизвести было бы невозможно. Что там ещё было?.. Ах да, день, когда они познакомились. По совместительству день, когда Лорд в первый и последний раз попытался его убить. Доктор, если честно, тогда даже не испугался.
Но, если Доктор правильно помнит, этот праздник был актуален лишь десяток лет, и он быстро надоел обоим. Ладно, что толку гадать?
Сорок девятый открыл глаза, опустил голову и снова попытался вчитаться в безжизненные печатные буквы. И на этот раз ему это удалось.
Спустя некоторое время, наверняка крайне долгое, ведь солнце уже зашло за горизонт, Доктору всё же пришлось прекратить перечитывание своей литературы. Он даже не заметил, как рядом возник Маска, зато со странным зудом в груди увидел, как тот бережно забирает из его рук книгу, кладёт меж страниц закладку из кусочка бумаги и откладывает в сторону. Он молча протягивает Сорок девятому руку, и Чумной впервые за долгое время отмечает, что Маска молчит не потому, что сдерживает себя от этого, а потому, что говорить ему попросту не хочется. Это заметно.
Редкое состояние, как для него. А потому не взять его за руку было бы просто кощунством
Они поднимаются наверх, подходят к бывшей «операционной», и Тридцать пятый с довольным видом открывает перед ним дверь. Доктор не знает, что за чудеса здесь происходили, но восторгается и внутренне вздрагивает: бывший белым потолок теперь зияет каким-то переливчато-глубоким оранжево-жёлтым, да таким глубоким, словно этот самый потолок на самом деле существует лишь как окно. Окно в ставшую когда-то родной, в беспроглядно мерзкую, но триумфальную Алагадду. И в этой иллюзии неба удивительно ярко сияли чёрные, смоляные звёзды.
От расшторенных окон, выходящих на лоджию, с ленцой ползла темень. В помещении было почти тепло, царил прекрасный полумрак. Доктору показалось на миг, что он сошёл с ума. Но потом незамысловатая мелодия, включенная на стареньком граммофоне Маской, заполнила всё пространство вокруг, дополняя общую атмосферу так точно и так… нежно?
Доктор обернулся. Он и не заметил, что на носителе Тридцать пятого была уже совсем другая, чёрная одежда. Видимо, чтобы не отвлекать от звёзд.
— Что Вы думаете? — поинтересовался. — Хотя нет, молчите, я и так всё прекрасно вижу. У вас на лице всё написано, Вы знали? — Маска как-то по-особому кривит улыбку, подходит ближе и кладёт руку Доктору на плечо. Вторую — на талию. Сорок девятый даже не успевает осознать, как оказывается втянутым в спокойный, медленный танец. Но, тем не менее, поддаётся порыву: осторожно прижимается ближе и кладёт голову на чужое плечо, удобно устраивая клюв на окоченелой, одетой в ткань плоти. И становится так хорошо.
Он смотрит на звёзды, в сторону, вниз, не знает, что делать и что сказать. Без понятия, как реагировать — и как Маска хочет, чтобы он реагировал. Но Доктор может лишь с особым трепетом смотреть вверх, разглядывая несуществующее жёлто-оранжевое небо.
— Я Вам соврал, — честно и негромко проговаривается на ухо. — Никакого праздника нет.
«Мне просто захотелось порадовать Вас, увидеть благодарность в Ваших глазах, ощутить сквозь глухую связь меня и тела ваши касания и снова посмотреть на то, как вы любуетесь звёздами,» — осталось не озвученным, но откровенно повисшим в воздухе. Доктор усмехнулся и немного отстранился, чтобы заглянуть в фарфоровое лицо. Теперь Сорок девятый видел его цельным, собрав, наконец, воедино образы странного и разящего тихой опасностью Чёрного лорда и по-доброму скалящегося Тридцать пятого. В сиреневых огнях горело пекло, но не в том смысле, что горячее, а — как сказал бы сейчас Чумной доктор, дивясь самому себе от красоты простых слов, — согревающее. Как костёр в лесном походе. Как камин в уютном кирпичном доме. Как Его лорд, украшенный, словно камень в оправе, окружением ониксового коридора Алагаддского поместья.
А впрочем, её всё же было много.
