Турмалин

      Маска всю жизнь безучастно смотрел, как рушатся города, умирают и возрождаются страны, ломаются устои, погибают от собственной бесхребетно-глупой храбрости люди. Он знал, как сломить сознание любого якобы умного человека одним лишь своим воздействием, и умело пользовался своими воистину дьявольскими способностями в полной мере. Он был бесчувственным Владыкой, чья жизнь проносилась на сцене, — и не было никаких «мы». Всегда только «я».       Но когда он встретил человека, что не поддался его власти и смог встать с ним вероятно даже почти на равных… в нём заиграл живой интерес. Если бы при первой встрече с Доктором его спросили, что он чувствовал, он бы, наверное, ответил что-то неясное и невнятное — ведь все его мысли впервые за множество лет были сбивчивыми и приятно-рваными, как сладостные раны, от которых не хочется избавляться. Это был тот момент, когда следовало остановиться. Но Маска продолжил идти за ним.       Доктор мог лечить, убирая из сердца всю грязь, вычищая её едва ли затупившимся за годы скальпелем и хватая червивую ненависть зажимами, в отличие от фарфорового Полишинеля, развивавшего в людях ужас, отвращение и грубый, словно неогранённый мрамор, страх. Доктор не любил, когда из-за кого-то приходилось работать дольше положенного.       Но Маска не всегда ему не нравился. Порой его глупо-лживые шутки были даже смешными, а красивая витиеватая речь актёра и рассказы о чёрных звёздах и карнавальных улицах притягивали. Он всегда умел заинтересовать.       Маска берёг Доктора. Он видел в нём неогранённый чёрный алмаз, пусть и не блестящий так глубоко и ярко, как обычный, но случайно попавшийся среди одинаковых и однотонных серых камней и показавшийся прекрасным. А под мелко дозированным воздействием Тридцать пятого Чумной доктор незаметно даже для самого себя менялся и осторожно и медленно, как ночной цветок, раскрывался. Огранялся. И Маска умильно наблюдал, как мужчина, кажущийся таким грозным и молчаливо-строгим, учился понимать свои чувства, не пряча их за железный занавес долга.       А потом, когда их странная аномальная активность стала более заметна, а люди более не сжигали ведьм, а проверяли всё и исследовали, пришёл конец их маленьким встречам и урокам. Маска крайне не хотел, чтобы его Доктор был заперт в четырёх стенах. Потому что маленький чёрный алмаз не мог светить для кого-то кроме актёра. А ещё Тридцать пять просто не мог позволить ему раскрыться окончательно — и в страхе.       Сорок девятый сидел в плетёном кресле в тенистой части лоджии. Он немного ссутулился, его руки были неуверенно перекрещены на груди. Он хмуро смотрел на Маску, который расслабленно стоял рядом, оперевшись руками о подоконник и спокойно оглядывая рассаженый чужими руками яблоневый сад. На мгновение он метнул взгляд блёклых фиолетовых огоньков на Доктора. Тот вздрогнул и прикрыл глаза, сдавленно выдыхая.       — Нервничаете, — заметил с довольной улыбкой Тридцать пятый, поворачиваясь лицом к мужчине. Чумной промолчал, сделав вид, что ему интересно рассматривать узоры мраморной плитки на полу. Актёр, впрочем, не обижался на этот глупый жест. — Вы же всё вспомнили?       Доктор вновь не ответил, думая, что это и без того очевидно. Как и то, что в его грудной клетке отчего-то очень горячо, как при сильной лихорадке.       — Что ж, значит, всё уже хорошо, — и Сорок девятый почти что задохнулся, не ожидая услышать, в чужом голосе столько необычно-сладкого облегчения и тихой пристыженной радости. По спине пробежали мурашки, он чуть ошалело, в полнейшей растерянности посмотрел на Маску. Ничего. Словно так и должно быть. Ничего ведь не изменилось, правда? За эти сотню лет? В груди странно защемило, почувствовалось какое-то пугливое тепло.       И почему-то Доктору даже не хотелось противиться этому. Наверное, впервые за последние года он медленно и почти что лучисто улыбнулся, разгладил хмурую морщинку между бровями и чуть сощурился, чувствуя, как внутри что-то цветёт. Ему искренне хотелось подыграть. Потому что он знал, что заслужил хоть немного отдыха и спокойствия. И потому что он уже будто бы читал сценарий этой пьесы, знал, что будет дальше и ждал конца этого жестоко-мелодичного антракта даже сильнее, чем хотелось бы.       Пальцы привычно и теперь уже правильно опустились на кольцо, что не укрылось от актёра.       — Оно из турмалина, — как бы невзначай добавил Маска, отводя взгляд. Конечно, Доктор не знал никакого подтекста, не понимал символичность этого, казалось бы, незначительного подарка и не мог оценить весь трепет, заключённый в его выборе. Но несмотря на это, где-то в груди, в клетке рёбер, у него что-то сначала потеплело, а потом резко зажглось. Это, наверное, было сердце.       И Доктор убил бы себя сам, без чьей-либо помощи, если бы попытался сейчас сказать Маске, что понимает, помнит, что это за камень. Потому что, как подсказывает память, Тридцать пятый никогда не дарит то, чьё значение лежит на поверхности.       Поэтому мужчина тепло спрашивает:       — Почему он?       Фиолетовые огоньки вернулись к созерцанию Доктора, оценивающе заблестели, вперившись в него, засверкали; и Маска тихим голосом совершенно спокойно и смущающе открыто сказал:       — Потому что люблю.