Всё, что он может взять...

Барон пытается понять, как это произошло. От любви до ненависти один шаг? От спокойствия и размеренности до явного сумасшествия — всего-навсего Джеймс «Баки» Барнс. Джеймсу совсем за это не стыдно. Он только ухмыляется залихватски, и гипнотизирует взглядом. Баки ранит его наигранным безразличием и скукой, пальцами на кромке бокала и голодом в глазах. Барнс молча прижимает его к стене и целует-целует-целует — Гельмут почти растекается. Он отрывается резко, глотает жадно воздух –не суперсолдат же, не протянет так долго– и понимает, что сигаретный дым вперемешку с кислородом из чужих губ на вкус был лучше. Гельмут хочет солгать, сказать, что жизнь без него была лучше — но это значит тщетно пытаться обмануть себя. Баки-Джеймс-Барнс подарил ему новую жизнь, новые эмоции, глаза –он, оказывается, всё время был слеп– но кто его может винить, раз небрежно отрубая прошлую жизнь, он почти отрубил Земо голову? Его касания — пластырь на раны. Перцевой пластырь, тот самый, что запрещается клеить на повреждённые участки кожи — Гельмут сам весь повреждён, сам весь этакая открытая рана, и его по-честному накрывает собой Барнс — ну а то, что опасен, добавляет перчинки. Барнс — весь из себя абсолютно психованный псих. Этакий Джокер для Харли Квинн, или Винчестеры для «Импалы» — это парные роли, и одну из них Гельмут умудрился заполучить себе. Он не должен жаловаться. Он и не жалуется. Он живёт по-новому в своём новом подаренном времени и, кажется, дышит теперь уже из чужих губ.