Валко

1

      Мёртвый король скорбно глядел невидящим взором, как тронный зал наполняется вооружённой стражей. Следом за ней вот-вот подтянется гвардия, затем, быть может, и сама армия. Пока магистр Истинно Святого Ордена, Теогард фан Граегор, не падёт замертво.       — Королевский убийца! Теперь пощады не жди! — прошипел советник, всё ещё полулёжа на лестнице, ведущей к трону. Он не пытался встать, а одна нога его была выгнута под странным углом.       Мимо него наверх, на пьедестал, к Теогарду взбиралась стража, но тут же скатывалась по лестнице вниз искалеченной и безоружной, а на мече Теогарда алела кровь. Принадлежащая множеству людей, она смешивалась, пока стекала по лезвию, становясь просто красной жидкостью, и в этом было что-то вульгарное — взгляни, бог, насколько мы все равны, что так просто обращаемся в безликое ничто, если перемешать нашу кровь и плоть.       Теогарда окружали холодные каменные стены, за окном нависало вечно серое небо, на него с мечами и копьями лезли свои же туксонские триединцы, а он сам уже был немолод, лыс, одноглаз да ещё и скован в движениях младенцем, который цеплялся за его рясу. Взор единственного глаза туманился от усталости и боли, терзавшей больные лёгкие, и серые стены дворца превращались в слепящее белое небо, ковры под ногами — в песок с редкой растительностью, а стражники в железных шлемах — в иноверцев в причудливых чалмах. Тогда рубиться было ещё легко, а в густых волосах играл горячий ветер с песком.       Триединый протащил Теогарда не один раз из Ромарии через всю Туксонию, оттуда на самый юг и обратно, дважды зашвырнул на север и даже позволил узреть себя ценой всего: здоровья, друзей, жизней других людей — ведь нельзя просто так взглянуть в глаза господу и пойти восвояси. Вцепившись в Теогарда, заставлял его жить, бросил в каменную темницу и дал уйти оттуда живым, чтобы сейчас Теогард оказался здесь, вновь выступая чьим-то защитником.       И, может, на сей раз ему удастся спасти хоть кого-то, кого ему вверил бог.

2

      За много лет до этого ещё далеко не магистр, бесфамильный Теогард и граф Кортрам Кордас двинулись из Тавелора в триджывсесвятые походы, в которых проведут не один десяток лет. Они прочёсывали мир с запада на юго-восток во главе разношёрстной армии, несущей стяги — кто с ликом Великого Пророка, кто с птицей, зверем или насекомым, олицетворяющих род своего сюзерена. Стяг с Пророком несли за Теогардом; Кордаса сопровождало чёрное знамя с золотой осой идеальной геометрической формы, у которой были лаконично вышиты лишь жёлтые полоски, глаза и крылья. Иногда в пылу битвы он выхватывал знамя у знаменосца и вонзал древко в солдат противника, окончательно вбивая во врага символ своего превосходства.       В те времена морщины ещё не поселились в уголках глаз и на лбу, а густые волосы Теогарда клубились чёрной гривой, даже забранные в хвост перед боем. Кордас вопреки аристократической моде всегда стригся коротко: едва он достиг возраста, когда получил право самостоятельно ходить в бой, то самостоятельно срезал прекрасные, до пояса волосы цвета вранового крыла прямо при герцоге-отце. С тех пор стоило чёлке хоть немного упасть на глаза, Кордас проходился по волосам ножницами, оставляя на благородной голове лишь чёрный «ёжик». Но его с тех пор больше не видели дома, так что повторно душевную травму семье он не наносил.       Древко пробило доспех под накидкой, и смуглый воин в чалме плюнул кровью. Кордас вытащил своё знамя из бездыханного тела, повернулся к Теогарду с мечом и на коне и показал ромарский одобрительный жест «палец вверх».       Теогард бы поморщился, но лицо его уже привыкло не выражать ничего избыточнее набора мимики богобоязненного монаха.       Уже когда туксонский герцог самолично рванул вперёд, размахивая длиннющим мечом в опасной близости от своих же солдат и конских ушей, восточное войско сконфузилось и попятилось в отступлении, вяло огрызаясь причудливо изогнутыми клинками. Но едва герцог расправился с одним из них древком знамени, войско полностью смялось под натиском триединской армии.       Кордас нёсся вперёд огромной чёрно-жёлтой фигурой, с мечом в одной руке, знаменем — в другой, на крупном вороном коне. Бешеный дьявол на службе господа, не иначе. Он вырвался вперёд, и Теогард глядел ему в спину, на торчащие волосы на затылке, на развевающийся плащ...       Лежащего под копытами, чудом уцелевшего вражеского лучника Теогард заметил случайно. Некая сила заставила его отвести заворожённый взгляд от герцога и посмотреть несущимся лошадям под ноги. Устроившись в небольшом углублении в сухой земле, посреди трупов товарищей-единоверцев, южанин в сбитой чалме целился прямо в Кордаса, в его стриженый затылок...       Теогард метнулся поперёк своего же войска, не дожидаясь, пока лучника увидит кто-то ещё, и рубанул ему голову. Стрела соскочила с резко ослабленной тетивы, и её наконечник так и не достиг черепа Кордаса.       Сам Кордас об этом никогда не узнает. Его ангел-хранитель предпочитает работать скрытно.       — Пленных не брать! — рявкнул Кордас из первых рядов. — Триединство или смерть!       Теогард пришпорил коня, чтобы догнать его. Пока он мчал через полуживые и мёртвые тела, мимо своих братьев во Триедином с вышитыми на рясах трезубцами, людей Кордаса в чернёных доспехах и разномастных наёмников, герцог успел срубить ещё пяток голов в чалмах.       — Побойся Триединого, Кортрам! — воскликнул Теогард, держась на расстоянии от длинного клинка герцога. — Оставим их на милость божью!       Кордас взглянул на него пронзающе чёрным взглядом.       — У них другой бог, Тео, — фыркнул он, — и он не спешит их спасать.       — Бог един еси на небеси! — гнул своё Теогард, преследуя не отступающую армию южан, а одного Кордаса. — Пусть они укажут путь к раке господней!       Меч Кордаса пролетел над самой макушкой пешего врага, сбил с него чалму, но оставил голову на шее. Взгляд Кордаса стал стеклянным.       — Будь по-твоему, — процедил он, вскинул меч и скомандовал: — Сдавайтесь, и будет пощада!       Теогард выдохнул и позволил себе отстать.       Пленных отловили и собрали с поля боя, скрутили, высадили в шеренгу, на колени. Часть триединского войска стерегла пленников, другая часть собирала оружие и доспехи мертвецов, и Кордас с Теогардом — два лидера Триждывсесвятого воинства, светский и духовный — предстали перед обезоруженным врагом.       — Спроси, где этот ваш божий рак, — велел Теогарду Кордас, не говорящий на языке южан.       — Рака господня, — терпеливо поправил Теогард.       Кордас стоял, закинув на плечо окровавленный меч. Герцог нарочито не протёр лезвие, дабы запугивать пролитой кровью земляков тех, кто остался в живых.       Теогард вытащил свой меч и воткнул в песок перед шеренгой пленных — знак мирных переговоров. Он обернулся к Кордасу и кивнул, призывая повторить жест.       — Они не заговорят, — пояснил Теогард, когда Кордас и не подумал последовать его примеру.       — Начни отрезать уши, — процедил герцог. — Слышал, для южан это унизительно и вроде как отлучает от их боженьки.       — Их души сейчас в руках единого бога, — сказал Теогард. — Мы, люди, больше не властны над ними, Кортрам.       Тот фыркнул. Но всё-таки скинул с плеча меч, размахнулся — пленники даже дёрнулись — и всадил клинок в землю почти на треть. Отошёл на пару шагов и, чтобы приткнуть куда-то освободившиеся руки, сунул их под ремень.       Убедившись, что соратник соблюл военное правило, Теогард сотворил трезубое знамение и обратился на странном южанском языке:       — Я, Теогард фан Граегор, божий человек на этой земле, именем Триединого прошу истинного лидера вашего войска выдать себя.       Никто не пошевелился. Наверняка этот момент южанская армия давным-давно отрепетировала. Туксонские командиры всегда шли во главе войск в самых крепких доспехах, подавая пример солдатам. Южане же славились тем, что скрывали своих правителей в рядах самых обычных воинов, а за лидеров выдавали самых жалких простолюдинов, как правило, провинившихся. А то и не одного.       Не получив ответа, Теогард добавил:       — Или ваш лидер мёртв?       — Или нам начать рубить головы, пока не дойдём до башки принца? — Кордас нетерпеливо выбросил руку к мечу, но Теогард перехватил её. — Я уже четырёх обезглавил, и всё не тех!       — Ну, допустим, я принц, — отозвались на хорошем туксонском, с лёгким южным акцентом. — Забулла абн Халь.       — Прошу, поднимись, — мягко сказал Теогард на языке южан.       Принц Забулла медленно встал, со связанными руками, в простом доспехе, ненарядной, местами заштопанной чалме. Однако лицо, более светлое чем у остальных, белые зубы и чистый говор выдали в нём местного аристократа. Даже если благородство попытались прикрыть копотью на лице.       — Поговорим на туксонском, господин Теогард, — продолжил принц на этом же языке, — чтобы нас точно все поняли.       Он выразительно глянул на Кордаса.       Теогард осознал, что всё ещё держит герцога за руку, и выпустил его запястье. Кордас опять убрал руку за ремень.       — Вы разрушили туксонские и хранкийские поселения на ваших берегах, — сказал Теогард. — Вырезали мирных жителей, стариков и детей.       — А их семьи некогда вырезали наши, — немедля ответил принц Забулла. — Вы стеснили нас уже глубоко на юг, в мёртвые земли, перекопали наши плодородные поля в поисках святых реликвий. Нам нечего есть. Мой народ устал. Денно и нощно мы молились Всевышнему, но молитвы не накормят наших детей, не вылечат стариков. Уходите! — Принц вдруг повысил голос. — Вас тут ждёт гибель.       — От кого? От вашего божка? — насмешливо спросил Кордас.       — Всевышний с нами всегда! — прошипел принц.       — Сам сказал, он ваших отпрысков не накормит. Смысл за него держаться? Вступите в триединское войско, примите веру в Триединого как единственную, и ваши дети резко перестанут голодать. Может быть, даже выживут.       Теогард удивлённо взглянул на Кордаса. Тот не отличался набожностью и пришёл сюда не за тем, чтобы обращать в триединство иноверцев, но заговорил об этом даже раньше, чем Теогард вымолвил хоть слово.       — Тот, кто ходит под Триединым, всегда под его защитой, — добавил он, чтобы быть убедительнее. — И под защитой триединской церкви, ведь её священники — апостолы Триединого на земле.       Принц наверняка почувствовал на себе взгляды своих подданных: разные — вопрошающие, напряжённые, молящие.       — Хорошо, — наконец сказал он. — Я обращусь в триединство и обращу в него свой народ.       — Тогда подойди, — пригласил его Теогард.       Под остриями копий и мечей туксонцев принц прошёл через ряды пленных подданных к двум иноземным лидерам.       Теогард размотал его чалму и возложил руки на чело принца.       — Храни тебя Триединый, — произнёс он. — Ты и твой народ совершите омовение в реке, вы отречётесь от прежних имён и войдёте в лоно триединской веры. Триединый уже принял тебя, принц.       — Про рака божьего не забудьте, — напомнил Кордас. — Теперь вы — часть нашей церкви, а у нас не должно быть друг от друга секретов.       Принц бешено взглянул на него.       — Только не раку господню! Ни за что!       — Ну, тогда, — Кордас потянулся за мечом, — с кого из твоих парней мне начать?       Тут вклинился Теогард:       — Разве вы не видите предостережения Триединого? Что будете прокляты во веки веков до крайнего колена, пока не выродятся рода ваши, коль не отдадите раку господню в руки апостолов Его.       Теогард ласково взял за плечи правителя иноверцев.       — Приняв триединство, вы окажетесь под защитой господа и его ангелов. Воспрянут земли, народятся дети, казни господни будут позади. Взгляни, насколько велика армия Триединого, — солдаты вокруг него лязгнули оружием, — и это войско будет оберегать всех без исключения, кто открыл сердце свету Триединого господа.       Принц взглянул в глаза Теогарду, и на его лице сквозь слёзы сияла улыбка.       — Кажется, я чувствую... эту благодать... Святой отец!..       Он ткнулся лбом Теогарду в грудь. Тот взял его лицо в свои ладони, отнял от своей груди с вышитым на рясе трезубцем и поцеловал в лоб поцелуем священника. Принц в сердцах расцеловал его в щёки.       Затем повернулся к Кордасу с тем же блаженным выражением на смуглом лице. И бросился на него со связанными руками. Подскочил — Кордас возвышался над ним на две головы, — и впился губами в его губы.       Кордас оттолкнул его, сплюнул и раздражённо утёр губы рукой в перчатке.       — Какого дьявола?! — рявкнул он.       — Теперь ты мой брат во триедином, — улыбался принц.       — В триединстве, конечно, лобзаются много — и с людьми, и с крашеными досками, — но настолько!.. Ты что, уже триединутый?       — Это у нас традиция, — продолжил принц, уже откровенно улыбаясь во весь белоснежный рот. — Прошу прощения, что смутил вас.       Пленных погнали на стоянку триединского войска. Кордас шёл, обливаясь потом.       — Извращенец, — выругался он. — Не будь он принцем, да и коль б не твоя милость, я б его грохнул.       — Спокойно, Кортрам. — Теогард положил руку ему на плечо. — Южные народы... ну, своеобразные.       — Нет уж, пусть лучше наши традиции перенимают теперь, — возразил Кордас, продолжая утирать рот. — Чёрт возьми, он это сделал на глазах у моих солдат...       Пленников раздели, облачили в рубища, согнали попрятавшихся по руинам древнего города женщин, детей и стариков к мужчинам и всех вместе повели к реке, омывающей святую землю своими святыми водами. Шли, разумеется, под конвоем триединского войска.       Теогард снял и внешнюю, и внутреннюю часть доспеха, остался в одной рясе и в ней ступил в воду. На предплечье он устроил массивный том Писания, другой рукой приготовился совершать не одну сотню трезубых знамений.       Кордас сидел на берегу, поодаль, всем видом показывая, что ему плевать на действо, которое он видел за этот поход уже десяток раз. С собой у него был добрый кувшин ромарского вина.       Первым, конечно, на омовение вышел принц. Под взглядами своего народа, под перешёптывания женщин и детский плач, он прошествовал по песку к воде. На таком пляже резвиться бы детворе, лежать греть косточки старикам, красоваться бы женщинам да играть мышцами мужчинам — но строгая южанская вера закутала женщин в тряпьё с головы до пят, облачила мужчин в накрученные на голову тряпки и безразмерные штаны, что легко спутать с юбкой, запретила все радости и любование телом. В триединстве будет иначе. Не то чтоб совсем, но чуть-чуть. По крайней мере, пусть южане в это верят.       Когда ноги принца едва коснулись воды, из толпы вырвалась женщина. Она бухнулась на колени во влажный намытый песок и схватила принца за подол рубища.       — О великий принц! — заголосила она по-туксонски едва понятно, но очень громко. — Не принимайте чужой веры! Вы тотчас умрёте! Всевышний вмиг обрушит на вас свою кару! Прошу, принц, одумайтесь!..       Принц выдернул подол из её рук. Женщина согнулась в три погибели и заплакала.       — Дура старая, — процедил Кордас и отхлебнул из кувшина.       Принц подошёл к Теогарду. По бокам от него стояли триединские воины с мечами в ножнах, но наготове — с ладонями на рукоятях, — если кто-то решит сделать глупости.       Теогард едва успел сотворить над принцем трезубое знамение, как с ним произошло странное.       Белки его глаз налились кровью. Ртом и носом пошла розовая от крови пена. Принц затрясся в конвульсиях и рухнул на колени, а затем ничком упал в воду.       Теогард кинулся к нему и вытащил из воды, чтобы принц не успел захлебнуться. Принц глядел на него красными глазами, пускал пену и улыбался.       — Готовь заупокойную своему другу, триединский пёс, — процедил он на своём языке, чтоб понял лишь Теогард.       А затем заплакал кровью.       Теогард долго смотрел в его лицо, не в силах оторваться. Но наконец вскинул взор на берег. На Кордаса.       Герцог Кортрам Кордас лежал на песке, дёргаясь в агонии, а кровь из глаз, носа и рта смешивалась с разлитым вином.

3

      Как он оттащил одоспешенного, рослого Кордаса, широкого в плечах, в командирский походный шатёр, Теогард не знал. Видимо, с божьей помощью. Он не помнил, как увязал в песке, как Кордаса рвало кровью ему на рясу — обнаружил, уже когда всё кончилось.       Его боевой товарищ лежал распростёртым на матрасе как небрежно брошенная кукла, некогда сильный и дикий, а теперь — потерянный, бледный, в агонических корчах. Теогард скинул с него доспех, разорвал на груди друга рубаху, чтоб тому легче дышалось... Как будто это его спасёт.       Упав на колени пред ложем Кордаса, Теогард сложил руки в молебном жесте и устремил взгляд вверх, сквозь ткань шатра, к богу.       — Триединый господи, смерть поправший, создатель мира сего, полымем развоплощённый быти да сызнова воплощённый... — забормотал Теогард, и за молитвой не сразу понял, что в шатре кто-то есть, прямо за его спиной.       Теогард увидел тень, похожую на свечу, которая упала на Кордаса, и в ужасе обернулся. Тело, замотанное в халат, чалма, эта башня из ткани, на голове... Лицо было в тени, но Теогард видел, что пришелец смуглый, почти чернолицый, с маленькими блестящими глазками.       Без оружия и доспехов, в одной простой рясе, Теогард проклял себя за доверчивость этим людям. Он выхватил у Кордаса кинжал, который ему всё равно не понадобится, и направил на вторженца.       Тот спокойно поднял руки: в них не было оружия.       — Я лекарь, — прошелестел он.       — Ты убийца! — рявкнул Теогард. — Как ты попал сюда? Моё войско...       Теогард слышал звон мечей и крики с пляжа через плотную ткань шатра. Он не ведал наверняка, но догадывался, что там творится, под самым взором Триединого... или Всевышнего?.. Но не было и шанса этому помешать.       Лекарь полез куда-то в складки трёхслойного халата и со звоном вытянул цепочку с нательным трезубцем. Ловкие руки быстро припрятали и южанское полулуние, и длань бога, и какой-то ажурный не то рисунок, не то чужеземную литеру, звякающие на одной цепочке, но Теогард успел заметить. И готов был клясться Триединым, что символов там целая гроздь.       — Вот те трезубец, — произнёс лекарь, выставив вперёд символ туксонской веры. — Ну что? Твой приятель и так умрёт, и если я в самом деле злостный убийца, ты ничего не теряешь. Но со мной у него есть шанс выжить.       Теогард молча, но не сразу, уступил лекарю место у ложа Кордаса. Перед тем как отойти, Теогард погладил его по щеке и возложил скрещенные по-триедински пальцы ему на лоб. На всякий случай.       Тем временем лекарь готовился. Поставил рядом с матрасом свою мягкую сумку, присел на корточки, гибкий как все южане, и принялся в ней копаться. Извлёк какую-то длинную стеклянную трубку с выпуклым дном, собрал красную пену, пузырящуюся в уголке рта Кордаса. Туда же собрал кровь из глаз. Выудил из сумки такую же трубку, но уже с ярко-синей жидкостью, капнул что-то в первую.       «Не мешай! — жёстко велел себе Теогард. — Будь он хоть язычник, пусть сделает своё дело. Кортрам и так отдаст богу душу, но вдруг... вдруг...»       Всё внутри трубки забурлило и вспенилось ещё больше, полезло кустистым паром через край. Теогард инстинктивно отпрыгнул, а позже отмаливал свою трусость. Но это тоже будет потом. Сейчас он заворожённо глядел за ловкими движениями лекаря, бурчащего что-то на иноземном языке. Заговор?..       — Держи, — внезапно велел лекарь и протянул Теогарду колбу, из которой всё ещё валил дым.       — Это... — нерешительно начал тот, убрав руки за спину.       — Это часть лечения. Ты должен это взять, — настойчиво сказал лекарь, вытаскивая ещё одну пустую трубку. — Он же тебе дорог?       Теогард вытянул рукав рясы так, чтоб закрыть ладонь, и взял дымовую трубку через ткань.       Лекарь приподнялся, устроил колено на ложе Кордаса, рядом с ним, нагнулся и взял лицо герцога в свои руки.       Теогард тут же узнал в этом подлый приём принца и рявкнул:       — Нет!       Теогард попытался куда-то отставить трубку, но обнаружил, что выпуклое дно не даёт ей стоять. Пришлось держать в руке. Это сковало движения.       В это время лекарь склонился к лицу Кордаса, и раздался сосущий звук. Теогарда аж затрясло. Пенящаяся жидкость в трубке, которую он держал, заплясала от дрожи его руки.       Лекарь оторвался от губ герцога и сплюнул в пустую трубку густую пену. Затем повторил действо ещё. И ещё.       — Н... не смей! — запоздало крикнул Теогард и метнулся к нему.       Лекарь сунул ему в другую руку ещё одну трубку.       Потом отстранился и, устроив большие пальцы под нижними веками Кордаса, надавил, словно выжимал сок из ягод.       Теогард не выдержал и глянул через плечо лекаря. Сперва из глаз его друга лилась только кровь, а затем пошла с примесью чего-то зеленоватого, что совсем не походило на телесную жидкость. Всё это лекарь тоже собрал в трубку с тем, что только что выплюнул.       Он потянулся с ложа и достал следующую — такую же, из которой лил синюю жидкость, — и... опрокинул субстанцию в себя.       Лекарь обернулся к Теогарду. Он нависал над герцогом словно кровопийца из языческих побасёнок. Щёки его надулись от жидкости, которую он вобрал в рот и не проглотил. Лекарь замычал и замотал головой. Указал на трубки в руках Теогарда и показал перекрещенные руки, что на любом языке бы значило: «не делай что-либо».       С этими трубками он не сможет схватить лекаря, если что-то пойдёт не так!       — Господи Триединый, — всё же забормотал Теогард, хоть и думал, что не будет молиться при этом человеке, — вечен Ты еси на небе и на земле...       Губы лекаря соприкоснулись с губами Кордаса, и синяя жидкость потекла из одного рта в другой.       — ...Снисхожденен до чад Твоих и милосерден к врагам Твоим...       Языком в остатках синей жидкости лекарь облизал Кордасу глаза, бездумно вытаращенные в тканевый потолок.       — ...Зрящих господа и не зрящих — всем даруешь Ты благодать свою...       Лекарь слез с ложа герцога и подошёл к Теогарду.       Он долго смотрел и слушал, как тот молится. Всё это время жидкость шипела, но уже перестала дымить и потихоньку успокаивалась в первой трубке. Будучи мешаниной синей субстанции и кровавой пены, ныне содержимое обратилось водой — прозрачной словно слеза.       Теогард взглянул на Кордаса. Белки глаз стали розовыми, дыхание выровнялось. Кордас вдруг даже облизнул губы.       — Слава тебе, Триединый господи... — выдохнул Теогард.       Лекарь хитро улыбнулся:       — Твоими молитвами, триединец.       Он забрал у Теогарда вторую трубку, с кровью изо рта и глаз герцога. Установил в специальную подставку, вшитую в свою сумку, и защёлкнул её на хитрый замок.       — А это? — спросил Теогард, всё ещё держа трубку в руке.       — Водица, — ответил лекарь. — Можешь попробовать.       — Ну уж нет, — огрызнулся Теогард. Но понюхал. Ничем не пахнет — правда, как вода.       — Противоядие нейтрализовало яд. Обратило отраву в воду. Конечно, не как Великий Пророк — не воду в вино, — но, быть может, твоими молитвами и не такое выйдет. И да, — он кивнул на герцога, — из него тоже выйдет вода. Много воды. Но это и хорошо. Просто не бойся и не дёргай меня понапрасну.       И тут Теогард выпалил:       — Ты будешь здесь? К тебе ещё можно будет обратиться?       Лекарь вздохнул и сказал как-то неохотно:       — Какое-то время я здесь, да. Увы, хожу я медленно, груз тяжёлый, — он взвесил в руках сумку, — особенно груз знаний, которые я добываю везде, где останавливаюсь. Слюну твоего приятеля я тоже, кстати, изучу. Но мне бы транспорт, чтоб во время поездки не тратить время и продолжать исследования. И пергамент, дабы записывать результаты опытов. И...       — Будет! — воскликнул Теогард. — Всё будет, что пожелаешь.       — О, — сверкнул глазёнками лекарь, — прямо всё-всё?       — Клянусь Триединым!       Лекарь осклабился такими же белыми, как глазные яблоки, зубами.       — А ты знаешь, чего я желаю? — На его вопрос Теогард мотнул головой. — А хочешь знать? — Он кивнул.       Лекарь приблизился к его уху — для этого пришлось встать на цыпочки, — и шепнул:       — Раку господню.       Теогард пропустил несколько вдохов и выдохов и услышал, как тихо вокруг их шатра. Но тут послышались шаги по песку, и в шатёр ворвались вперемешку несколько солдат Кордаса и триединского войска. Все были в крови, но в основном кровь обагряла клинки, выставленные вперёд.       — Берегитесь, святой отец! — рявкнул один из его братьев по вере и кинулся на лекаря.       Единственное, что было у Теогарда, — кинжал Кордаса, который он убрал за свой пояс из простой бечёвки, подпоясывающей скромную рясу. Недолго думая, а точнее, не думая вообще, Теогард отбил кинжалом меч в опасной близости от своей кисти.       — Святой отец?! — изумился триединец и отступил.       Но вместо него в шатёр ринулись солдаты Кордаса в чёрно-жёлтом облачении.       — За герцога ответишь, южанский ублюдок! — заревел один, которому удалось прорваться ближе к лекарю, пока Теогард задержал другого.       — Нет! Именем Триединого! Стойте! — отчаянно крикнул Теогард и тут же получил мечом справа.       Его не пытались ранить, и удар был скользящим, лишь разрезал рясу и поцарапал бок. Солдат Кордаса тут же остановился, понимая, что покусился на своего, тем более на священника.       Пользуясь заминкой, Теогард кинулся за тем, кому всё-таки удалось прорваться к лекарю, но понял, что ему не хватит длины ни оружия, ни прыжка...       Перед самым носом лекаря пролетел длинный широкий клинок и с лязгом отбил другое лезвие, летевшее ему в голову.       — Чё вы тут устроили?! — заорал Кордас. — Я жив, идиоты!       Герцог сидел на ложе, выставив вперёд свой огромный меч в слегка дрожащей руке.       — Хоронить меня собрались? Не дождётесь! Тео, чё за дрянь происходит?!       Теогард держался за бок, из которого текла кровь. Он пытался сообразить, что сказать, но Кордас заметил его рану.       — Кто это сделал?! — рявкнул герцог, указывая мечом на раненого друга. — Сознайся, придурок, я твою башку рядом с южанской на пику посажу, вместе будете на солнцепёке откисать! Ну?!       — Кортрам, успокойся... — произнёс Теогард. — Триединый с ним, это всего лишь царапина. И...       — Позволите, может? — выгнул бровь лекарь.       Кордас прищурился на него.       — А ты?..       — Лекарь, — сказал Теогард. — Благодаря ему ты сейчас жив.       — Хе, — усмехнулся герцог. — А я думал, Триединый миловал.       Кордас грубо выдворил воинов из шатра, сославшись на то, что они нарушают интимную обстановку в герцогских покоях.       Лекарь обработал Теогарду рану чем-то болезненным и вонючим. Тот тихо молился сквозь зубы.       — Слышал, народ есть, что заживляет раны сам по себе, — сказал вдруг Кордас. Лекарь тут же повернулся к нему. — Но к ним же с мечом не придёшь, не скажешь: «Делись-ка своей способностью». А жаль.       — Да, есть такой, — проскрипел Теогард. От боли было тяжело говорить. — Язычники с самого севера, где серые горы сливаются с таким же серым небом. Они безразличны к холоду. В бою не чувствуют ни страха, ни боли, ведь их дар делает их сильнее и яростнее. Самые страшные раны они заживляют на глазах. А вот их глаза становятся полностью белыми и пустыми, и как они видят — загадка.       — Ты что, когда-то видел их? — спросил Кордас.       Теогард помотал головой.       — Побойся Триединого, Тео, слухи такие разбалтывать, — фыркнул герцог. — Ишь, на севере! Там ведь сплошняком лёд с тех пор, как началась эра ледников. Там нет ничего живого, помёрло всё.       — Они безразличны к холоду, — повторил Теогард.       — Слушай, вот ты, лекарь, — обратился к нему Кордас, — рассуди: может ли там быть жизнь?       Тот многозначительно помолчал, подумал.       — Наверняка, конечно, сказать нельзя, но...       — Это как этот ваш божий рак! — перебил Кордас: ему не хватило терпения на такую длинную паузу. — Никто не видел, но все верят и дерутся за него как за прекрасную даму! Но с дамой хотя бы шансов в теории больше.       — Вы про раку господню? — снова оживился лекарь.       — Про неё самую!       — Когда найдёте — сообщите мне, — серьёзно сказал он.       Кордас оскорбительно посмеялся.       — Что? — У лекаря был очень ровный голос, но даже в нём послышалась обида.       — Ты всерьёз думаешь, что мы идём за реликвиями?       — Кортрам... — вздохнул Теогард, но Кордас его не услышал. Или не захотел.       — «Мы идём за священной реликвией Триединого господа, попранной дикими иноверцами» звучит лучше, чем «Мы идём чёрт знает куда, чтоб пограбить богатые племена», согласись? А, ой! Ты ж из этих...       — Я не из этих и не из тех, — сказал лекарь и похлопал по своей чалме. — Просто чтоб голову не пекло, она мне ещё сгодится. Я учёный, исследователь. И врачеватель, по совместительству.       Теогард тут же вспомнил цепочку, увешанную символами разных вер, которая пряталась у него на груди, под халатом.       Лекарь достал из сумки пергамент, отрезал от него кусок блестящими и очень острыми ножницами — таких даже герцог не видел и тем более в руках не держал, — записал что-то убористым почерком и протянул Теогарду.       Там было сказано, как и где можно найти смуглого чужеземца в чалме, занимающегося наукой. И имя — Зельбахар.       — Найдите меня, как отыщете раку господню, — добавил он, когда Теогард прочёл и поднял глаза.       — Кстати... — Кордас неохотно начал эту тему. — Ты, ну, спас меня. Благодарю. Что это, к слову, была за дрянь?       — Сам не знаю, — быстро ответил Зельбахар. — Вот, взял образец, буду изучать. — Он похлопал по мягкому боку своей сумки.       — Сколько хочешь за жизнь самого герцога Кордаса? — натянуто улыбнулся Кордас.       — Я уже озвучил, — мягко, но настойчиво повторил он. — Раку господню.       — И всё?!       — Ну... Возможно, ещё кое-что.       Зельбахар отправился восвояси, на запад, откуда прибыло Триждывсесвятое войско, но не совсем — южнее, в Элланию, край, где триединство сплетается с местными обычаями, а чернобородые философы ведут жаркие споры о душе и науке. Таинственный лекарь и святое воинство, они же благословенные мародёры, разошлись в противоположные стороны.       Ещё одной частью платы за чудесное спасение поцелованного ядом герцога была триединская грамота, которую Зельбахар теперь носил под халатом, у сердца. Она стала его щитом от триединства, невзлюбившего иноверцев, а чалма и южанский вид — от этих же иноверцев.       Кордас и Теогард стояли у шатра и глядели на пляж, усеянный трупами. Песок был багровым от иноверческой крови, а может, и от триединской тоже. Кто уж разберёт. Триждывсесвятое войско не оставило в живых никого: мёртвые женщины обнимали своих бездыханных детей; мужчины приняли на себя самый сильный удар, защищая свои и чужие семьи, и остались кто без головы, кто без конечностей.       Теогард осел на землю и обхватил голову руками, запустил пальцы в густые волнистые волосы.       Рядом с ним на песок полилась вода, словно кто-то опорожнял ведро.       — Вот это меня полощет, — буркнул Кордас. — Хорошенько этот лекарь меня промыл. Интересно, через что он накачал меня жидкостью?..       Теогард не ответил. Сотни жизней чужих людей — цена одной-единственной жизни его ближайшего друга. Иноверцев. Идеологических врагов триединства. На долю мгновения Теогард пустил в голову мысль, стоила ли одна жизнь, даже такая, такого числа душ? И главное — стоила бы столько жизнь его самого?..       — Да не волнуйся, — словно считав его мысли, сказал Кордас, — зато ты не успел их освятить. Не придётся отпевать столько трупов.       — Святой отец! Господин герцог! — окликнули обоих с пляжа.       Воины — один в чёрно-жёлтом, другой в рясе с трезубцем — тащили за шкирку единственного живого человека со связанными руками. Он шипел, извивался и пытался кусать их руки в перчатках. Подтащив к командирам, воины швырнули его к их ногам.       — Вот настоящий принц, — сказал триединец. — Тот тоже был подставной.       Они скрестили мечи у самой шеи пленника, отрезав шанс к бегству. Тот склабился почти беззубым ртом. Глаза его глядели в разные стороны; один почти закатился под череп, мутный и бесполезный. Нос был кривой, и принц дышал с болезненным присвистом.       — Чёрт подери, как ты похож на моего племяшку, принца Гофрита Девятого, — усмехнулся Кордас. — Такой же кровосмесительный выблядок.       — С-с-скажи с-с-спасибо, ш-ш-што не я тебя целовал! — по-змеиному прошипел истинный южанский принц на туксонском. — Тебе дос-с-стался крас-с-савчик раб!       Кордас выхватил меч, подбросил и перехватил за лезвие, лязгнув латной перчаткой. Он тыкал рукоятью меча в лицо принцу до тех пор, пока не попал навершием ему в рот.       — Скажи спасибо, что я не тычу тебе в рот другой стороной меча, — процедил Кордас.       Принц стонал, жалко обхватывал рукоять пустыми дёснами, стараясь задержать её, чтоб та не проникла глубже, в глотку.       — Я нфе пфринфц! — лепетал он. — Этфо обмфан! Пфринфц тфебя цфелофал! Этфо он! Он! Я тфоже подфстафной...       Воины даже ослабили контроль, опустив мечи, понимая, что принц никуда не денется. Он уже лежал на земле, а Кордас возвышался над ним, засовывая меч всё глубже. Послышался треск суставов; кривое, непропорциональное тело под окровавленным халатом начало агонизировать.       Теогард выхватил кинжал, который остался при нём, и полоснул принца по горлу.       Тот моментально затих, тело расслабилось и обмякло.       — Тео, какого дьявола? — прорычал Кордас. — Он заслужил!       Теогард вернул кинжал в ножны на поясе Кордаса — туда, откуда взял какое-то время назад, и сказал сурово:       — Это решать Триединому.

4

      Триждывсесвятое войско вгрызалось всё глубже в жаркие земли юго-востока. Здесь терялся счёт месяцам и даже годам: в отличие от Туксонии сезоны тут едва менялись, и даже круглогодичный туксонский полумрак с частым вкраплением унылого дождя уступал в постоянстве вечному южному лету, влажному от близости рек и моря.       Привычное облачение пришлось облегчить: тяжёлые железные доспехи раскалялись на солнце, тело внутри прело как в бане, и вещь, призванная защищать, сама становилась угрозой. Герцог Кордас избавился почти от всего, уповая на своё воинское мастерство, оставив лишь угловатые наплечники, стальные перчатки с наручами, наколенники и нагрудник. Теогард же прятал под рясой кольчугу, что хорошо играло на образ человека, которого защищает один лишь бог.       Они сметали противника, не желавшего примыкать к триединству, и миловали тех, кто шёл под их знамёна с новой верой в сердцах. Последних было немного. Да и таким воинам Кордас не доверял: вести в бой людей преданных либо твоему авторитету, либо обещанной плате, по его мнению, было надёжнее, чем выжимать лояльность из недавнего идеологического врага.       Герцог Кордас расчищал триединскому войску путь мечом — Теогард нёс за ним стяг с Великим Пророком. Кордас рвался вперёд, скалясь в лицо опасности, — Теогард прикрывал ему спину. Ангелом-хранителем он следовал за неистовым герцогом год за годом, с того самого момента, как исповедовал дикого мальчишку в титуле графа, сына тогдашнего герцога Кордаса.

***

      Герцог-отец привёз сына в церковь, где служил Тео, дабы получить аудиенцию у самого Трисвятейшего Патера всея Ромарии и, следовательно, Туксонии, как её преемницы. Даже герцог, в чьих руках власть, земли и войско, оказался бессилен перед собственным наследником. Тот яростно отрицал навязываемые правила приличия и понятие об «истинном будущем герцоге» и до трясучки хотел в руку — меч, а под ягодицы — седло. Отчаявшийся отец, заполучивший за двенадцать лет с сыном изрядную долю седых волос, решил, что авторитет главы всей триединской церкви сладит с буйным нравом подростка, приведёт его к господу и даст отцу выдохнуть. Ему нужен был живой наследник, а не мёртвый ребёнок, не выпустивший из рук меча.       В то утро, аккурат перед прибытием кортежа Кордасов, Трисвятейший Патер слёг в горячке. Служки молились и суетились, надеясь, что господь быстрее поставит Патера на ноги их молитвами, но Патеру лучше не становилось. А герцог с сыном и их эскорт уже вошли в отрезанный от всего мира Святой Град...       Все молились. Тео, такой же служка, чувствовал себя лишним, пока все уже разобрали себе роли: кто носил воду для холодных компрессов для святейшего патеровского лба, кто усердно молился, кто то открывал, то закрывал окна, когда Патер слабым голосом жаловался, что ему то жарко, то холодно.       И Тео пришлось нестись в собор, встречать знатных гостей. Он сделал это сам, под шумок, понимая, что никто, кроме него, не возьмёт на себя смелости предстать перед суровым «осиным герцогом».       Кордасы уже были на месте, когда Тео явился из внутренних заалтарных помещений. Герцог-отец тут же бросился к нему, а взгляд Тео тем временем приковал тот самый герцогский сын.       Мальчишка с длинными чёрными волосами почти до колена сидел нога на ногу на церковной лавке, закинув локти на спинку в развязной манере. Волосы, на зависть любой девицы, сползали с лавки шёлковым полотном. Едва появился Тео, граф вперился в него пронзительными чёрными очами — острыми как два кинжала. Тонкие брови сформировали надменную гримасу. Граф вызывающе улыбался: «Ну давай, научи меня Триединого любить».       Тео оправдывался перед герцогом за внезапную болезнь Патера, призывая себе в помощь если не самого Триединого, то приставленного им ангела, дабы защитил от гнева высокопоставленной особы. Но вместо того чтобы рассердиться, герцог взял руки Тео в свои и взмолился: «Тогда вы! Вы исповедуйте моего сына! Всё, что скажете вы, считайте говорит Патер!»       Тео ещё не оправился от шока, а груз ответственности придавил его к плитам пола в Трисвятейшем соборе, как герцог строго подозвал сына: «Кортрам, подойди».       Граф лениво распутал ноги, поднялся, потягиваясь, и зашагал к Тео, сунув руки за пояс. Отец велел ему встать нормально, и Кортрам, демонстративно закатив глаза, нехотя вытащил руки.       Грешная душа Тео ушла в пятки, которыми он уже не совсем твёрдо стоял на земле. Он был старше герцогского сынка всего года на два, а в этом монашеском шмотье, пусть и с позолотой, напоминал престарелого девственника. Стараясь быть тем, кем кажется, Тео сказал Кортраму что-то умное: вроде про то, что Триединый милостив ко всем и что-то в таком духе.       Кортрам перебил его, спросив напрямую, что от него хотят. «Исповеди», — одними губами подсказал герцог служке, и Тео повторил. Кортрам вновь закатил глаза, но в исповедальню последовал — похоже, он был на всё согласен, лишь бы избавиться от отцовского общества.       Там, в темноте, за решетчатой перегородкой Тео видел лишь сверкающие глаза графа. Когда прекрасноволосый юноша заговорил, Тео представил себе базарного торгаша в ярмарочный день, но уж никак не герцогского наследника. Мальчишка нарочито манерничал, строя «своего в доску» против «этих ваших чванливых графьёв». Возможно, он делал это, прекрасно видя, что перед ним почти его ровесник, а не старый дядька, давно забывший, каково быть молодым.       Из его исповеди Тео узнал, что юный граф хочет махать мечом. И махать мечом. И снова махать мечом. Блестящие глаза загорались, лишь когда Кортрам говорил о сражениях. Речь его менялась тоже, и он переходил на грамотный высокий туксонский, свойственный высшим чинам государства и церкви. Напускная бравада вновь брала верх, когда Кортрам вспоминал о своём альтер-эго.       Тогда у Тео и родилась совершенно безумная мысль. Он вспомнил о святых воинствах, несущих стяги с Великим Пророком, в скромных рясах с трезубцами на груди, без доспехов, ведь их защищает бог. И о легендах, в которых мытари и стяжатели, отбивая священные реликвии у дикарей, получают пожизненное прощение всех грехов — без покаяний и страха нагрешить вновь. Добавил и то, что погибший в таком бою займёт посмертное место средь ликов святых и станет частью божьего воинства, даже когда плоть поглотит тлен.       Глаза Кортрама остановились. Граф внимал такому же юноше, как и он, и живое воображение, развитое легендами и сказаниями о рыцарских подвигах, рождало круговорот эпических сцен. Частью которых, как обещал Тео, может стать и сам Кортрам.       Частью которых втайне мечтал быть сам Тео.       Чёртов фантазёр, обругал себя потом Тео, навсегда заронив в голове сына герцога эти грёзы. Кортрам ликовал. Кортрам сказал отцу, что вступит в святое войско, и герцог сделался зелёного цвета.       Герцог захотел убить Тео.       Он уже порвал облачение на его плече, когда из заалтарной части вышел сам Всесвятой Патер. На шатающихся ногах, в сопровождении служек он подошёл и потребовал от Тео объяснений.       Тот покаялся перед Патером: в том, что увлёкся, превратив исповедь не в отпущение грехов мирянина, а в зарождении в его душе новых; в том, что подвергает опасности герцогского наследника, который проделал весь этот путь, дабы быть вразумлённым; и в том, что он, Тео, служка, с лёгкой руки чуть не отправил Кортрама в Триждысвесвятый поход, которые кончились уже десятки лет как...       Патер велел Тео подняться с колен, возложил слабую руку на его чело и произнёс: «Благословляю тебя, сын божий Теогард, сопровождать в Триджывсесвятом походе графа Кортрама Кордаса». Боясь, что ослышался, Тео осмелился уточнить и получил чёткое и однозначное разъяснение: внезапная хворь Всесвятого Патера — бремя страданий триединской церкви. В этот момент, пока Патер корчится в агонии на своём ложе, это злостный южанин оскверняет мощи Великого Пророка, попирая небесного Отца. Посему впервые за много лет должен вновь свершиться Триждывсесвятый поход, призванный вернуть в лоно триединской церкви раку господню — гробницу Великого Пророка, затерянную в песках иноверского юга. Сам Триединый выбрал двух невинных благочестивых юношей — Теогарда и Кортрама, — дабы те принесли триединский мир в далёкие грешные земли.       Тео долго чувствовал обжигающую длань Патера на своём лбу. Длань самого Триединого. Отчего-то внутри стало сперва горячо: стало очень пусто, будто эта пылающая рука проникла ему сквозь череп, ниже, через глотку к самому сердцу и вырвала его. А следом плоть изнутри обдало жаром, словно по телу пронёсся огонь, выжигая всё изнутри. Тем временем таинственная рука пересобрала, а затем вернула на место его сердце — обновлёное, полностью чистое. Тео начал забывать свою жизнь: как некий священник тащил его из чумной ямы, в которую сбросили всех бездомных детей, собранных в гибнущем городе; как учил найдёныша читать священные тексты, а следом — писать; как молитвами и смирением Тео переходил из деревянной церкви в каменную, из каменной — в золотую. Вскоре он позабыл имя того священника. Но священные тексты — не забыл, а это теперь было главным. Тео словно умер там, в соборе, под дланью Патера, на глазах у герцога, его сына, их свиты и своих приятелей-служек, и вот — воскрес. Словно Великий Пророк, сказал бы Тео, но он презирал тщеславие.       А вот волосы как у Пророка он отпустил. И стал похож на все когда-либо виденные изображения: длиннолицый, с грустными тёмными глазами и ровными дугами бровей.       Кортрам, напротив, едва возвратился в замок, взял свой любимый меч, пришёл к отцу, который ещё оправлялся от услышанного в своих покоях за кувшином креплёного вина, и... срезал длиннющие волосы одним взмахом клинка. Чёрные пряди-змеи осыпались на ковёр, к босым ногам герцога, захлебнувшегося вином. Он только-только заметил, что сын был в походной одежде, частично в доспехе — как он часто носил потом, в нагруднике с наплечниками, в перчатках с наручами до локтей. Потом Кортрам подправил причёску, сделав её ещё практичнее — оставил на благородной голове жёсткий «ёжик». Так коротко не стриглась, кажется, даже челядь. Когда отец подметил это вслух, Кортрам сказал: «Вот именно. Так носит будущий герцог. И все вокруг будут».       Кортрам Кордас и Теогард, на тот момент ещё бесфамильный, двинулись вместе с войском туда, где восходит солнце, оставляя позади мрачную дождливую Туксонию. Кусочек солнца — в виде золота, тканей и женщин — они потом привезут на родину.       Сейчас изувеченному, лысому, одноглазому Теогарду фан Граегору, великому магистру Истинно Святого Ордена, больше двух третей века от роду. Кортрам Кордас давно мёртв от рук уже своего сына, четвёртого по счёту. Ангел-хранитель остался без подопечного, и теперь скитается по земле, ничей.       А тогда, пятьдесят с лишним лет назад, его священный поход — или великое мытарство — только начинался.

***

      — Мечтаешь, Тео? — усмехнулся Кордас, похлопав по мешку с добром. Под тюками едва не прогибалось дно телеги с трезубой символикой на бортах. — О чём же? Как будем всё это тратить?       Теогард молча протянул Кордасу письмо, переводя тему, и глаза герцога загорелись почти тем самым юношеским блеском, что сиял в его зрачках, когда герцог думал о битве. Однако с недавних пор было ещё кое-что. Точнее, кое-кто.       — М-м-м, сегодня намечается ночка фантазий! — Кордас зубами сорвал печать и сплюнул её под ноги, развернул пергамент и несколько раз перечитал письмо.       Теогард чужих писем читать не любил и нарочито не заглядывал, но увидел, что в тексте всего пара строк, и Кордас долго, жадно пожирал их взглядом.       Впрочем, ему и заглядывать не надо было — друг всегда делился с ним содержанием.       — Пишет, как её чресла зависли над моим крепким стеблем словно оса над шипастой розой, — пересказал Кордас с влажным блеском в глазах.       — Она зависала чреслами над твоим, эм, стеблем ещё три письма назад, — хмыкнул Теогард. — Я уже помогал тебе придумывать ответы.       Голос его был сухим, равнодушным, и добавить в него красок он был не в силах. Он не чувствовал того жара, что сжигал его приятеля изнутри, когда тот думал о своей герцогине, томящейся в мрачном фамильном замке Кордасов. Сколько бы он ни представлял обнажённого женского тела — с бронзовым ли загаром аль аристократической бледностью, сочной наливной грудью или аккуратными, едва заметными бугорками, — манящие изгибы не вызывали в нём столь естественных для молодых мужчин плотских волнений. Теогард оценивал женскую красоту, как оценил эстетику ромарских статуй, когда впервые попал в Ромарию по пути в собор на службу к Всесвятому Патеру. Тогда впервые юный Тео задумался: коль Триединый создал человека по своему образу и подобию, сколько ж у него должно быть личин?..       — Ты не понимаешь, Тео, — лишний раз подтвердил Кордас. — В этом деле главное не сюжет, а детали. Её чресла... О Триединый, я никогда их не видел, но то, что я представляю... М-м-м!       — Ты хоть лицо её помнишь? — угрюмо спросил Теогард.       — Ну, так себе. В храме было темно.       Теогард закатил глаза.       — Что? — проворчал Кордас. — По-моему, гораздо важнее, с какой страстью она пишет мне уже третий год!       Три года назад, спустя лет десять с начала похода Триждывсесвятое войско вернулось в Туксонию с трофеями, чтобы, переформировавшись, почти сразу же выдвинуться обратно, главное — с теми же командирами во главе: Кордасом и Теогардом.       Именно в ту неделю Кордас спешно женился, став с возрастом хоть немного ответственнее и задумавшись о будущем своего наследства. Или просто чтобы отец-герцог на старости лет поменьше нервничал и клевал сыну мозг. Невесту Кордас видел впервые в жизни, да и то в полумраке, но до этого он почитал немного её стихов и кандидатуру одобрил. Впрочем, будто его кто-то спрашивал.       Именно в ту неделю умер Всесвятой Патер.       Выборы состоялись незамедлительно, и новый Патер не выказал той же страсти к походам, как его предшественник. Он предложил Теогарду вернуться в лоно Всесвятого собора, где служил прежде, и тот даже почти согласился. Но...       В глазах Патера Теогард видел какой-то азартный блеск всякий раз, как оказывался с ним рядом. Ещё бы — такой юнец, да настолько доверенное лицо самого покойного Патера, что встал во главе войска вместе с графом Кордасом. Теогард отмаливал гордыню, чувствуя, что слаб перед лестью нового Патера.       А затем его отеческие объятия стали казаться слишком тесными, чрезмерно личными, и Теогард в растерянности замирал как зверёк, которого застал врасплох хищник, и мысленно твердил молитву. Та словно уберегала его — Патер терял интерес и отстранялся, но лишь до следующего раза.       Молитвы были услышаны: Теогард получил приглашение на свадьбу Кортрама Кордаса не просто в качестве гостя — ему доверили выступить в роли венчателя. Скрепив чету Кордасов узами брака, Теогард, видимо, внезапно изрядно перебрал и выдал другу как на духу странности нового Патера.       Кортрам странно улыбался, расспрашивая о чудаке, и с каждой новой подробностью краснел и прыскал, разбрызгивая вино. Наконец он велел Теогарду успокоиться и позабыть о Патере. Обида тогда кольнула сердце Теогарда — друг попросту отмахнулся от него, — но, в конце концов, у этого друга сейчас была свадьба, а он лезет со своими низменными проблемами, недостойными божьего человека.       Примерно месяц длилось гульбище, и в конце этого самого месяца, уже собираясь назад, в Ромарию, Теогард получил весть: Всесвятого Патера — какой позор! — поймали на мужеложстве с каким-то служкой. Который, того более, клялся и божился, что ничего не было — настолько он был запуган новым Патером. Естественно, сидеть грешным задом на святом престоле такой презренный человек больше не имел права, и срочно объявили переизбрание.       Кортрам очень удивился, когда вместо благодарности Теогард резко высказался, что даже не собирается подавать свою кандидатуру. А ещё, рявкнул, что графу не стоило лезть не в своё дело. Кордас искренне изумился: разве не вышло убить двух зайцев? И если первый «заяц» уже мёртв, зачем отказываться от второго? Но Теогард был непреклонен.       И вот, на выборах побеждает очаровательный, но совершенно слабоумный священник — ставленник из числа тех удобных руководителей, при которых всегда держится хитрый советник. Кордас преподнёс это Теогарду как свою личную победу.       «Представляю, как их перекорёжило, Тео, — поделился он, когда они вновь покидали Туксонию под знамёнами с ликом Пророка. — Ну ничего, зато наш милый тёпленький Патер дал нам добро на всё. — И обрубил все возражения: — Если ты знаешь, как лучше, но у тебя нет власти — используй того, у кого эта власть есть, как куклу-чревовещателя. Да, придётся залезть рукой в чужой зад, но... Это я образно, чё ты!»       Теогард предпочёл перевести тему на любовные успехи новобрачных, и Кордас отмахнулся, что с таким плотным графиком из-за всех этих выборов и соответствующих кандидатов совсем не успел заняться личной жизнью. Зато, похвастался он, с женой они начали переписку пикантного содержания, и первое письмо Кортрам оставил ей на подушке, а сам сбежал в поход, и теперь ёрзал в седле и предвкушал ответ. При живом действе, добавил он, такой интриги-то нет!       Первое время письма ходили часто, пока они двигались через свои же ставки в бывших иноверских землях. Проверяли городские укрепления, выросшие за десять лет посреди степей и полупустынь, собирали подати с местных ставленников и останавливались в почти привычных условиях: дома строились по туксонскому принципу, разве что украшались восточными росписями и роскошными коврами. Сообщение с Туксонией и Ромарией было налажено, и Кортрам регулярно посылал жене коротенькие сообщения. Теогард никогда их не читал и не интересовался, пока Кортрам не попросил его помочь с новым ответом.       Граф сунул Теогарду под нос письмо, и у святоши зашевелились волосы на голове от откровенно непристойного содержания текста, написанного нежной женской ручкой. Ему подумалось, друг над ним издевается. Но Кортрам был серьёзен: «Ну не могу же я написать, чем я её и куда! Придумай что-нибудь, вы там, священники, такие словеса плетёте, трактуете одно слово десятью способами через левую пятку. Помогай!»       Теогард шёпотом надиктовал графу ответ, а затем трижды осенил рот трезубым знамением. А ночью он даже попытался отыскать в своём теле тот самый жар, благодаря которому под горячими строчками графских писем так и пылал пергамент, но плоть оставалась безразлична к любой фантазии. Теогард грешным делом вспомнил свергнутого Патера и даже прокрутил содержание писем от лица графини, мечтающей о своём муже во всех красках, но и тогда ничто не отозвалось внутри на образ друга. Это успокоило Теогарда; он ещё немного помолился и уснул.       Наутро посыльный доставил письмо из земель Кордасов, и Кортрам изумился: он отослал ответ жене накануне, а тут уже новый! Однако мрачное лицо посыльного заставило Кортрама оставить шутки, и даже прежде чем вскрыть письмо из дома, он догадался, о чём оно.       Его графиня стала герцогиней, а он, соответственно, герцогом. Отец-герцог умер, да здравствует герцог-сын.       Теогард был уверен, что хотя бы это заставит Кортрама развернуться и помчать домой, хоронить отца, брать бразды правления землями герцогства в свои руки, но руки эти слишком привыкли к мечу, чтоб менять его на перо. «Вовремя я женился, — сказал теперь уже герцог Кортрам. — Жена получит в распоряжение всё, что мне причитается, и все эти хлопоты заодно. В её руках полномочия герцога, такая власть и ответственность, плохо разве? Хорошо!»       Нет, разумеется, Кортрам переживал. По-своему. С отцом они плохо ладили, но всё-таки он отец. Новоиспечённый герцог Кордас помолился в новенькой церкви вместе со своими воинами и Теогардом, а после до рассвета упражнялся с мечом во внутреннем дворе замка, полураздетый — на юго-востоке царили тёмные, тёплые ночи.       Наутро всё вернулось на круги своя, и Триждывсесвятое войско двинулось дальше, в этот раз намереваясь забраться ещё глубже на восток. Ведь где-то же существует край мира, не так ли?

5

      Ангел-хранитель в очередной раз поработал на славу. Вражеский меч лишь полоснул герцога Кордаса по щеке, когда южанин, умирая от рук Теогарда, пытался утащить герцога за собой в Преисподнюю. И утащил бы, не окажись Теогард как всегда рядом!       Это случилось ещё пару лет спустя, когда герцог и герцогиня продвинулись в своих письмах настолько, что зависшая над цветком оса наконец опустилась на его сердцевинку. Но случилась череда жестоких боёв, из которых что Кордас, что Теогард выползали едва живыми — то от усталости, то от ран. Будь Теогард менее внимателен, Кордас уже ниоткуда не выполз бы. Но ему не стоит об этом знать. А уж когда Кордаса вернул с того света чудаковатый лекарь — как бишь его? Зельбахар? — ангел-хранитель счёл своим долгом вмешаться в волю человеческую.       После боя Кордас и Теогард скинули с себя доспехи, захватили несколько кувшинов вина и расположились на очередном пляже, оставив позади свой лагерь. Оба жадно пили, и вино, что текло по их подбородкам, мешалось с кровью.       — Тебе стоит обзавестись потомством, Кортрам, — откровенно сказал Теогард, когда они выхлебали первый кувшин.       — Потому что я в любой момент могу сдохнуть? — усмехнулся Кордас. — Я в восторге от твоей честности, Тео, кроме шуток! Я и сам уже думал об этом... Просто бои так затягивают.       — Они могут затянуть тебя в ад. Так что поспеши.       — Ну да, ну да, — буркнул Кордас, принимаясь за второй кувшин. — Положение обязывает, все дела. Тьфу, порой я даже завидую нашим наёмникам — ни кола ни двора, никакого титула, никакого наследства, знай себе маши мечом и ни о чём не думай. Слушай, а прикинь... — Кордас ухмыльнулся шальной улыбкой. — Герцог Кордас погибает в битве, туда-сюда, герцогиня носит траур, поливает слезами их интимные письма, а тем временем какой-то безвестный парень, подозрительно похожий на герцога Кортрама Кордаса, объявляется в Триджывсесвятом войске!       — Даже не вздумай, — процедил Теогард.       — Да шучу я, господь с тобой.       Теогард был поражён в самое сердце, когда герцог Кордас собрался назад, в Туксонию. И, естественно, собрался вместе с ним. Но не в Туксонию — а в Ромарию, хотя бы поглядеть на того слабоумного Патера, в выборе которого, разумеется, никак не были замешаны Кордасы, второй влиятельнейший род после самих королей.       Возвращение заняло несколько месяцев, а по прибытии новые дела так затянули обоих, что новый виток похода пришлось временно отложить.       Пока Кортрам с герцогиней Кордас воплощали в жизнь содержание своих писем, Теогард познакомился с новым Патером. На святом престоле восседал улыбчивый дяденька с благочестивым лицом, который, впрочем, не мог вымолвить ничего, кроме пары заученных фраз, и то каждый раз переставлял в них слова и путался в слогах, а трезубое знамение совершал то правой, то левой рукой. Высокопоставленные священники, служки и благородная паства всё понимали, но благосклонно улыбались блаженному, верша за его спиной свои дела. Теогард не мог выкинуть из головы фразу Кордаса про куклу-чревовещателя.       Патеру впору было мериться интеллектом с принцем Гофритом Девятым: сын одной из графинь Кордас, сестёр Кортрама, и их двоюродного дяди, который ещё прочнее вплетался в родословную Гофритов, обладал всеми признаками кровосмесительной связи. Однажды, держа венценосного племянника на руках, Кортрам спросил риторически: «Почему, чтоб быть добряком, надо быть идиотом?».       Спустя аккурат девять месяцев он уже держал на руках собственного сына. Даже пухлым, красным, кричащим граф-первенец был прекрасен как ангел. Сильная кровь Кордасов подарит ему в будущем роскошные чёрные волосы, растущие крепкими и длинными безо всякого ухода, пронзительные хищные глаза, благородный остроносый профиль и телосложение элланского атлета. Теогард ознаменовал сына друга во Всесвятом соборе и ввёл его в триединский эгрегор.       Погоня за реликвиями уступила семейным хлопотам, а Теогард, ветеран двух Триджывсесвятых походов, был возведён с лёгкой руки полоумного Патера в один из высоких церковных чинов после него самого. Теогард подозревал, что некто дёргает эту руку за ниточку, но ему не пристало спорить с волей самого Триединого.       Всё шло своим чередом, и трагедии сменялись радостями, а радости — трагедиями. Предчувствуя неладное, Кортрам вызвал Теогарда к захворавшему королю, в Талгалард, и уже в пути тот получил весть, что Гофрит Восьмой ожидаемо скончался.       Перевалочный пункт процессии был в Тавелоре — географическом центре Туксонии. Позже Теогард вспоминал, что сама рука бога направила его в этот город — на первый взгляд мрачный, сплошь каменный, темнеющий под тяжёлыми серыми небесами. Он рассматривал карты, где параллели и перпендикуляры сходились в центре крепости. В самой точке схода располагался недостроенный храм: от планируемой громадины оставались лишь стены с треугольными оконечностями без крыши, и промозглые туксонские ветра гуляли посреди воображаемого убранства как в непогребённом черепе.       Теогард влез в руины, презрев опасность обрушения, содрал о сколы камней щёку и клок волос и в награду предстал перед несуществующим алтарём. Но он узрел его в своей фантазии: алтарь, а над ним — золочёный трезубец с фигурой Великого Пророка, и его лик настолько чётко предстал пред глазами Теогарда, что тот вопреки триединским традициям, запрещающим реализм, был готов отлить этот образ, подобный элланским скульптурам.       Это была крепость в крепости: храм под открытым небом берёг своё захваченное природой нутро как неприступный форт. Звуки города разбивались о стены, как волны, а ветер пел внутри у недостроенных церковных хоров.       Близ недостроя притулилась деревянная церквушка. Замышлялась она времянкой, но нет ничего более вечного, чем временное. После холодных пустых руин Теогард очутился в её тёплых бревенчатых стенах, в компании одинокого священника.       Теогард поведал ему о Триджывсесвятых походах, когда тот обратил внимание на трезубец на его рясе. Это облачение становилось всё более узнаваемым, выделяя ветеранов из прочих церковных сановников. Теогард не заметил, как рассказ о подвигах превратился в исповедь о зверствах. Однако священник слушал и мягко улыбался, как улыбался бы Великий Пророк.       В ответ он поведал о тавелорском недостроенном храме, который строили двести лет и столько же пытались снести, но тщетно — нерождённая священная громадина скалилась и выплёвывала всякого, кто ступит в её руины. Руки и инструменты ломались об её камни. Самые злостные дельцы, желавшие прибрать к рукам злачное местечко в сердце площади, едва коснувшись древнего камня, срывали с себя золото, раздавали монеты нищим и шли в монастырь.       — Как же тогда я вошёл туда? — изумился Теогард. Священник вопросительно поднял брови. — Я ведь... плохой человек.       — Это решит Триединый в конце твоего пути, — сказал тот. — Не я и даже не ты.       Теогард уехал из Тавелора с такой тоской, с какой никогда не покидал Ромарию. Вместо золота Всесвятого собора он вспоминал мшистый камень тавелорского несуществующего храма.       Именно так выглядит явление господне на самом деле. Это не видение галлюцинирующего мозга, рождающего пред взором ангелов и Пророка с божьематерью, и не голоса в голове. Это — чёткое осознание, что именно в этой точке вселенной ты должен заложить храм, который невозможно будет уничтожить. Ты просто знаешь это, и всё.

6

      — На троне — мальчишка, на святом престоле — дебил. Раздолье! — усмехнулся герцог Кортрам Кордас, когда они с Теогардом вновь сели в сёдла и двинулись к югу.       — И в чём же? — скептически спросил Теогард.       — Мы с тобой фактически во главе государства и этого похода. А перед нами весь мир!       Теогард недоумевал, как Кордас годами сохраняет былой запал. Он уже дважды стал отцом с разницей в несколько лет, а всё туда же — мечом махать да иноверцев грабить.       Только теперь они скорее блюли порядки в уже отвоёванных землях. Кое-где пришлось подавлять локальные восстания иноверцев, сохранивших исконную религию невзирая на триединские храмы, выросшие на месте их святынь.       Отчаянные люди осаждали церковь в одной из ставок, когда Триджывсесвятое войско прибыло в свои владения. Бунтовщики махали факелами в опасной близости к деревянным воротам храма, за которыми спрятались священники и приход — их застали врасплох на вечерней службе.       Небольшой отряд наместника города взял бунтовщиков в кольцо, но стоял как вкопанный, боясь пошевелиться: главарь восставших в съехавшей набок чалме держал факел в вытянутой руке, так, чтобы пламя ещё не касалось деревянных дверей, но любое движение — если его пристрелят из арбалета и он упадёт, например — вызвало мгновенный пожар.       — Мы просим переговоров! — провозгласил наместник.       — Переговоры кончились двадцать лет назад! — рявкнул главарь бунтовщиков. — Вы ворвались в наши земли и безжалостно нас резали, а теперь хотите поболтать?!       — Эй, вы! — раздался издалека громкий, лающий голос герцога Кордаса. — Может, переброситесь словечком с теми, кто в этом повинен, а простых смертных оставите в покое?       Главарь бунтовщиков повернулся к нему и оскалился. За Кордасом и Теогардом тянулось целое святое войско.       Теогард выехал вперёд и примирительно вытянул руку.       На этот жест главарь отреагировал незамедлительно. Перехватил факел и... поджёг собственный халат. Пламя тут же занялось, и он сам вспыхнул как факел.       Его соратники сделали то же самое.       — Тушите их! — заорал священник, высунувшись из окна. — Не дайте им умереть как мученикам!       До Теогарда дошло: ознаменованные в триединство, но не обращённые в него душой, иноверцы погибнут смертью Великого Пророка — в огне. Они тоже верят в него, признают его авторитет, но не считают его святым — а просто человеком, который в нужное время оказался в нужном месте.       Вечерний воздух наполнился жаром и криками нестерпимой боли. Теогард ринулся в горящую толпу, надеясь выхватить хоть кого-то, кого ещё можно спасти. Но его конь шарахнулся от огня, встал на дыбы и приземлил передние копыта на чью-то голову.       — Они провели нас, — процедил наместник, когда у церкви остались лишь обугленные тела в опалённых тканях. — Теперь они — мученики.       — Брехня, — фыркнул Кордас. — Они ж не верили в Триединого.       — Но были ознаменованы! — возразил священник. — Герцог Кордас, при всём уважении, вы в теме веры не очень осведомлены...       — Да ну? Я, вот, например, знаю, как знаменоваться, — усмехнулся он и сложил два пальца, словно собирался осенять себя трезубым знамением.       — Тремя перстами, господин герцог! Тремя! — возопил священник.       Смешливость Кордаса сошла на нет, когда он обнаружил, что Теогарда нет рядом. Как и нигде вокруг. Зато его конь стоял на привязи — ну, хоть далеко не уехал.       Кордас пошёл по его следам. Чутьём, свойственным лишь людям, которые знают друг друга не первый десяток лет, он вычислил тайные тропы Теогарда и спустился с холма в овраг. Здесь скалы торчали из песчаной почвы, как кости из плоти иссохшей мумии.       Теогард нашёлся поодаль, под смоковницей.       — Я хотел остановить их, — бесцветно сказал он, когда Кордас, гремя бронёй и ножнами с мечом, сел поближе к нему.       Рукава рясы Теогарда были опалены; основной удар огня пришёлся на перчатки, потому кисти его были спасены.       — Слушай, они и впрямь при таком раскладе попадут в рай? — спросил Кордас. — А то у нас тут теологический спор, и...       — Сомневаюсь, что туда вообще кто-либо когда-либо попадёт, — оборвал его Теогард.       — Для чего ж тогда исповедоваться? А билетики на отпущение грехов на сто лет вперёд покупать за три цены?       — Это так не работает.       Кордас недоумённо повернулся к нему.       — Ты ж церковник до мозга костей! Не все священники столь же рьяны, как ты! И слышать из твоих уст такое!..       — А вдруг никакого рая нет, Кортрам?       — Святоша, ты чего?!       — И ада нет. И Триединого нет. А Великий Пророк — всего лишь смертный человек...       — Богохульство! — Кордас жахнул Теогарда по плечу. — Ты тут это дело брось! Мне ещё можно, но тебе...       Кордас сорвал с пояса свою флягу и сунул Теогарду.       — На, выпей, полегчает. Церковного вина нацедил, причастимся.       Теогард мог бы отбить его руку. Расплескать вино, предназначенное для таинств, которое оказалось в руках безбожника, убийцы, гордеца и тщеславца Кордаса...       Вместо этого он принял флягу из рук старого друга и осушил почти половину.       — Давай так, дружище, — вдруг сказал Теогард. — Во-о-он в той пещере, — он указал куда-то вдаль, в вечерние сумерки, и Кордас едва разглядел чёрный зев в скале, похожий на глазницу в черепе, — мы найдём бога. И коль найдём, я больше не посмею никогда усомниться в нём. Проведу три дня и три ночи в покаянных молитвах, буду держать самый суровый пост. Но коль его там не будет...       Кордас молчал, ожидая, что Теогард закончит фразу.       — Ну? Предложи чего-нибудь, — велел тот.       Кордас задумчиво возвёл глаза к небу.       — Я станцую в церкви обнажённым, перетрахаю всех местных баб или кто под руку попадётся, задеру священнику рясу на голову, обдеру церковь как липку и сожгу её к чертям собачьим, а на огне пожарю самую жирную свиную тушу и сожру в одно рыло. Идёт?       Теогард промолчал. Он поднялся и пошёл к пещере, и Кордас последовал за ним.       Они ступили вовнутрь, и Теогард тут же вспомнил руины тавелорского храма. Прохладно, тихо, и только не ведомая человеку жизнь издаёт свои звуки где-то в глубинах отчуждённого обиталища. А ещё, слышны лишь их дыхание и шаги. И звяканье обмундирования Кордаса, идущего за Теогардом шаг-в-шаг.       — И где же бог? — спросил Кордас шёпотом, и его голос унёсся в глубину пещерного коридора, отразился от чего-то и вернулся обрывками слов. — Тьфу, хоть глаз выколи... Надеюсь, бог обычно сияет или вроде того.       Теогард молча показал туда, куда улетел голос, но осознал, что в темноте его жест не виден. И просто пошёл вперёд, а Кордас — за ним.       Друзья двигались вдоль стены, трогая её пальцами: Теогард — голыми подушечками, Кордас — через перчатку.       — Холод аж в глотку лезет, — пробурчал Кордас. — Слушай, представь себе: этим воздухом никто не дышал с самого сотворения мира. Мы первые... Как первые люди в переулках потерянного рая, ха-ха.       Под их руками коридор забрал влево. Миновав поворот, оба одновременно увидели тусклое сияние где-то очень далеко впереди.       Теперь у них был ориентир, и оба зашагали увереннее. Наконец в темноте вырисовался контур их тел, стены обрели объём и текстуру, и впереди стал виден... определённо рукотворный объект. По крайней мере, природа — или господь бог — не так любит ровные формы, как безнадёжно стремящийся к совершенству человек.       Они узрели полоску зеленоватого света — он исходил из предмета, похожего на длинный каменный ящик со слегка сдвинутой набок крышкой. И очень напоминающий...       — ...Рак божий, — вырвалось у Кордаса. — Вот он!