Зрительный зал

Знакомо ли вам чувство полного разочарования? Чувство, которое, словно стеклянная крошка в глубокой алой царапине, терзает, от которого хочется кричать и выть? Лично мне — да. По натуре своей я перфекционист, но, помимо доведённого до идеала исполнения, мне также важен и «идеальный» отклик. Может ли отклик быть идеальным? Мне кажется, это слово не совсем подходит. Лично для себя я обозначаю этим, так сказать, термином способность окружающих по достоинству оценить мой труд. К сожалению, на это способны единицы. Существует лишь крошечная горстка людей понимающих, способных душой прочувствовать искусство и переосмыслить что-то в своей жизни, испытать возвышающие дух эмоции. Остальные — ограниченная толпа. Толпа не способна видеть прекрасное, её удел — пустое существование, целью которого является потребление дешёвой и вульгарной массовой культуры. Важно сказать, что музыка составляет неотъемлемую часть моей жизни. С самого детства я играю на фортепиано. Представить не могу, насколько пустой и скучной, лишённой возможности созерцать прекрасное, была бы моя жизнь, если бы бабушка не отвела меня в музыкальную школу. Будучи зашуганным ребёнком, который боялся всего на свете и желал быть как можно менее заметным в этой жизни, я словно проснулся от мрачного бесцветного сна. Благодаря бабушке у меня появилось желание чего-то достичь в жизни. Конец апреля. Мой одиннадцатый класс, единственный в школе, в которой я учился, усиленно готовился к итоговым контрольным, государственным экзаменам и последующему выпускному вечеру. Погода тёплая и солнечная. Всё своё время я уделял подготовке к экзаменам и репетиции незамысловатых песенок, которые должен был сыграть на выпускном вечере. На протяжении всей учёбы меня постоянно просили сыграть на праздниках и прочих мероприятиях, которые в нашей школе организовывали по несколько раз в месяц. Я не отказывался, считал это неплохой практикой. Во время очередной репетиции наша классная руководительница вышла из зала, чтобы сделать какой-то важный телефонный звонок. Мои одноклассники группками разбрелись по помещению, а я от нечего делать сел на исцарапанное, разрисованное корректором пианино. Убил бы того, у кого рука поднялась совершить такое зверство с инструментом. Стократное проигрывание простеньких песенок для выпускного мне надоело. Хотелось сыграть что-нибудь посложней, что-то, способное завладеть моими мыслями и отвлечься от суеты хоть на пару минут. Пальцы опустились на прохладные клавиши, местами треснутые и грязные, со сколами. Расслабил плечи, мотнул головой, стряхнув посторонние мысли, и начал играть. Клавиши плавно опускались, выдыхая звуки. Музыка медленной летней рекой вытекала из-под моих ладоней. Позабыв об окружающих, я полностью отдался игре. Скованность, изредка охватывавшая меня во время ответа у доски и выступлений, и волнение покинули меня. Меня переполняли эмоции, которые я стремился вложить в свою игру. Руки подобно резвым ласточкам летали над клавиатурой, пальцы перебирали клавишу за клавишей. Мир словно опустел, в нём остались лишь я и те чувства, которые пробудились и салютом откликались в моей душе. В этот миг я как никогда любил жизнь и испытывал благодарность к чему-то высшему за дарованные мне способности и возможности. Последний аккорд затухающим флёром растворился в воцарившейся в актовом зале тишине. — Браво, маэстро! — самый ограниченный одноклассник громко заржал и, спрыгнув с треснувшего подоконника, захлопал в ладоши. — Браво, Чайковский! — подхватили остальные и, заливаясь хрюкающим смехом, захлопали. — Давай ещё что-нибудь! — Да хорош выделываться-то! Пусть в филармонию прётся и там свои концерты брякает. — Правильно! Я, например, хочу побыть в тишине. От приятного воодушевления и радости, подаренных мне игрой, не осталось и следа. На их полуистлевших угольках запылала ярость. Как же я ненавидел их всех в этот момент! Как же я презирал это безмозглое стадо, уткнувшее лица в экраны смартфонов! Напрочь лишённые чувства прекрасного существа! Настоящая красота для них — повод посмеяться, отпустить несколько идиотских шуток. Совершенство для них — нечто непостижимое их ограниченным умам. — Прошу прощения, что помешал, — я спустился со сцены и направился к выходу. — Постой, ты куда? А репетиция? Сделал вид, что не расслышал, и вышел, не сдержавшись и хлопнув дверью. Просто уйти не получилось — ко мне прицепилась тихоня-одноклассница. Девушка в целом нормальная, книжки читает, но очень наивная. Наверно, она единственная из класса смогла бы разделись со мной хоть крупицу той радости, которую доставила мне игра. — Ой, ты куда? — Ухожу. — Постой, — она ухватила меня за рукав рубашки и протянула газету. «Пропал ученик лицея номер…» — кричали жирные чёрные буквы заголовка. Под ним напечатана фотография парня, больше похожего на гопника, а не на ученика одного из самых лучших (по мнению только тех, кто там учился) лицея. — Это уже шестой человек за год, — она осеклась. — Прости. Твой отец ведь тоже… Она виновато опустила глаза и залилась краской, щёки, будто свёклой натёрли. Она смущённо мяла рукава чуть великоватой рубашки. — Всё нормально, — доброжелательно улыбнулся я. — Я уже примирился с постигшим мою семью несчастьем. — Ну, я просто хотела сказать, чтобы ты был осторожным. — Спасибо за предупреждение. Я постараюсь. Увидимся завтра на репетиции. — Ага, пока, — девушка кивнула и скрылась за дверью актового зала, откуда доносились крикливые разговоры и слишком громкий смех. На улице было хорошо: прохладный ветерок, согревающий круг солнца в успокаивающе голубом небе, деревья вновь примеряют сочные молодые листья. Умиротворяющая атмосфера маленьким, но стремительным ручейком уносила песчинки неприятных воспоминаний о недавнем инциденте. Буквально через пару минут они снежной лавиной обрушились на меня. — Даров, музыкант, — со стороны вонючего и грязного переулка, пошатываясь, вышел Володя, чью фамилию я за много лет, так сказать, знакомства не удосужился запомнить. — Привет, М бросил я и ускорил шаг, чтобы как можно быстрее миновать сей пренеприятный субъект. — Э, ты это, погодь, — заплетающимся языком пролепетал он и подошёл ко мне. От него разило алкоголем, отчего я поморщился и прикрыл нос рукой. Рваная ветровка, которую он носил, наверно, лет восемь, не снимая, покрыта земляными пятнами, как и его спортивные штаны. Кое-где на одежде зияли рваные дырки. — Я спешу. — Да куда тебе спешить-то? Ещё весь день впереди, — Володя чуть не завалился прямо на меня, но, благодаря какому-то чуду, смог устоять на ногах. — У меня сегодня днюха вообще-то, — его потрескавшиеся губы растянулись в идиотской улыбке. — Поздравляю. — И чё, всё? А где пожелания? — Желаю всего наилучшего, — как же хотелось побыстрее от него отделаться. — Во! — шире заулыбался он. — Другое дело! — Я спешу, — не успел я сделать и шага, как его шершавые пальцы сжали мою руку. — Погодь ты, — он пошатнулся, но всё же и сейчас смог устоять на ногах. — Спой мне чё-нить, а? Пожалуйста. — Я не пою, — всем своим видом я показывал, что желаю избавить себя от его назойливого и крайне неприятного общества, но его затуманенный алкоголем мозг не мог этого осознать. — Ну, ты ж музыкант же, не? — Я не пою, а играю. — Ну, сыграй тогда. — Ладно, — мне не нравилось, что из-за него придётся нарушить планы на день, но такую хорошую возможность избавиться от него я упускать не хотел. — Пошли. Я быстро осмотрелся и, убедившись, что никто не стал случайным свидетелем нашего разговора, свернул в неприметный проулок. — А ты чё это, переехал, что ли? Вроде в той стороне живёшь, не? — Хочу заодно и отца навестить. — А, ясно, — на миг он о чём-то задумался, но потом отбросил эту затею. Володя никогда меня не задирал и не позволял местной гопоте ко мне лезть. Он был старше меня на шесть лет и дважды оставался на второй год. С горем пополам окончил девять классов, поступил в убогий техникум, откуда был исключён по причине неуспеваемости. Потом перебивался всякими подработками и выпивал с такими же ни на что не годными представителями человеческого общества. Меня неимоверно раздражали в нём две вещи: навязчивость и тупость. Про второе и так всё ясно, а вот первое качество иногда пробуждало во мне желание кидать в людей тяжёлые предметы. Если Володя что-то вбил в свою пустую голову, то переубедить его или отделать становилось так же невозможно, как и повернуть время вспять. Если бы я отказал ему в его просьбе, он бы таскался за мной постоянно, выпрашивая и надоедая. Мы шли по безликим улочкам, где проходило мало людей. Я смотрел по сторонам, старался лишний раз ни с кем не пересекаться. Вскоре мы оказались в глухом районе, расположенном на окраине нашего небольшого города. Здесь находилась заброшенная филармония. На самом деле от филармонии здесь было одно название. В этом обветшалом здании с выбитыми окнами раньше был какой-то клуб или что-то подобное. — Твой батя, чё, бомжует здесь, что ли? — Не совсем. Мы прошли через тяжёлую железную дверь и очутились в запылённом помещении. Всё, что можно было отсюда вынести, уже давно растащили, оставив лишь самые неподъёмные вещи. Мы зашли в коридор. Я включил фонарик на телефоне и подошёл к одной из дверей, на которой висел амбарный замок. Ключ от него всегда лежал в моём кармане. Я открыл дверь, и мы прошли в залитое солнечным светом помещение. Большие прямоугольные окна находились высоко, поэтому с улицы сюда было не заглянуть. На стенах висели репродукции картин и портреты знаменитых людей. Пол устилал истоптанный линолеум. Это помещение раньше служило небольшим концертным залом. Некогда алый занавес истрепался и лохмотьями свисал сбоку от деревянной сцены, в полу которой отсутствовала пара досок. Посреди сцены стояло укрытое старой скатертью пианино. На некоторых их криво расставленных кресел для зрителей сидели чёрные силуэты. — Слушай, я тут это… вспомнил, — Володины глаза настороженно забегали, когда он сделал несколько шагов вперёд. Я стоял у самого входа, рядом с лежащим на боку книжным шкафом. Володя лихорадочно озирался по сторонам. По лицу можно было понять, какую колоссальную работу пытался выполнить его мозг. Сообразительные шестерёнки вращались, но никак не могли найти ответ на вопрос «что здесь не так». Я уж и не надеялся, что его замутнённый алкоголем мозг сможет соображать. — Твой же батя это… Ну, пропал, короче, не? Он повернул ко мне своё испуганное лицо, на которое тут же приземлился лом, заранее вытащенный мной из-за книжного шкафа. — Да, ты прав. Он пропал четыре месяца назад. Володя корчился от боли и пытался подняться на ноги. Тонкой салфеткой лежащая на полу пыль прилипла к размазанной по лицу крови. — Ты чё?! — он отполз назад, заметив, что я приближаюсь к нему. — Знаешь, каких людей я ненавижу больше всего? — Володя, скуля от боли и страха, помотал головой. Я продолжал наступать, он — отползать дальше. Вскоре он упёрся спиной в стену и поднял на меня наполненные отчаянием и мольбой глаза. — Больше всего я ненавижу таких как ты, — я выставил вперёд лом. — Таких тупых и совершенно жалких. Я презираю людей, которым от жизни не надо ничего, кроме идиотских ток-шоу и банки пива по вечерам. Я ненавижу тех, кто в силу малого интеллекта не способен делать суждения сложнее уровня «на заборе так написано, а значит, это — истина, которой я должен следовать». Я ненавижу людей, не желающих менять своё жалкое существование в лучшую сторону; людей, пренебрегающих всеми попытками стать лучше. Такие отбросы как ты — убогие, жалкие, достойные лишь презрения. Таким не дано широко мыслить, видеть и понимать прекрасное. Такие обречены на пустое и бессмысленное существование в крохотном кругу своих первичных потребностей, составляющих весь их жалкий мирок. С каждым словом презрение и ярость закипали всё сильнее и сильнее. Меня немного трясло. В моей голове роилось ещё столько слов и мыслей, но высказывать их такому безмозглому существу было бесполезно. — От-тпусти м-меня, — зарыдал Володя. По его подбородку вместе с кровью текли сопли. — Я н-никому н-не с-скажу. К-клянусь. Я ничего не ответил. Замахнувшись, я ударил его ещё раз. Послышался хруст черепной коробки и хлюпанье вытекшего мозга. Проверил пульс — отсутствует. Я отдышался и принялся за уборку. Скотч и прочные мусорные пакеты я хранил здесь же — за книжным шкафом. Вытер лом, стены и пол. Я не переживал о том, что мог пропустить небольшое кровавое пятно. Всё равно, кроме меня, сюда никто не ходит. А если это место и найдут, то до меня вряд ли доберутся — действовал я в перчатках, а отпечатки пальцев мог оставить только на замке и дверных ручках, но перед уходом я тщательно их протирал, скрывая все следы моего здесь пребывания. Через некоторое время тело Володи было плотно завёрнуто и посажено в одно из кресел. Я посчитал зрителей. Девять. Я подошел к телу, сидящему в первом ряду, и встал напротив. Образы прошлого сами собой возникли перед глазами. Мне семь лет. Я лежу под кроватью, дышу колючей пылью, стараясь не закашлять. К носу прижимаю схваченное с кухни полотенце; оно пропитывается кровью и становится тёплым. Меня трясёт. Из кухни доносятся папины крики. Он пытается выяснить у мамы «от кого этот выродок», а мама рыдает, тщетно клянясь ему в верности. Я не знал тогда, что такое «выродок», но знал, что речь обо мне. Мне девять лет. Целое лето я провёл у бабушки. Дни напролёт я играл на пианино и читал приключенческие романы. Возвращаться домой не хотелось, но выхода не было. Папа избил меня, когда я попытался сыграть новую выученную гамму. Пообещал разнести пианино, если я хоть раз попытаюсь в его присутствии «заниматься этим бесполезным дерьмом» и помешаю ему смотреть телевизор. Мне одиннадцать лет. Пьяный папа спрашивает, что я выберу: отправку пианино на помойку или побои. Я восстановлюсь, синяки и кровоподтёки пройдут (папа никогда не трогает моё лицо, чтобы в школе не заметили), а инструмент будет утерян навсегда. Мне тринадцать лет. Мама в больнице с черепно-мозговой травмой и переломами. Она «упала с лестницы, когда торопилась на работу». В её отсутствие я стараюсь лишний раз не попадаться папе на глаза. Боюсь тоже оказаться в больнице. Мне пятнадцать лет. Папа выкинул все мои ноты. Пианино теперь используется вместо стеллажа. Когда он на работе, я аккуратно чищу инструмент от жирных пятен и прочего мусора. Смелости скинуть с него все вещи у меня не хватает. Мне семнадцать лет. Тело отца лежит у моих ног, из-под него медленно расползается багровое пятно. Лучший день моей жизни. Теперь я свободен. — Знаешь, пап, — я смотрю на упакованный в плотные чёрные мешки труп, на который с каждым днём оседает всё больше и больше пыли. — Ты был самым отвратительным и ограниченным человеком, которого я знал. От тебя всегда разило алкоголем, потом и тупостью. Я всегда ненавидел тебя, но в то же время боялся. И когда я, наконец, смог отомстить тебе за всё, я осознал, что должен делать, у меня появилась цель. Я должен избавить этот мир от недалёких людей, должен показать, что значит искусство и красота. В этом зале мои жертвы будут скорбеть о том, что предпочли красоте мнимое счастье в виде блеклого существования. Я окинул помещение взглядом. Большая часть кресел пустует. Мне предстоит много работы.