«Арсений, иди»

      Арсений тихо сглатывает и задерживает дыхание. Перед ним огромный зал, полный людей, а сзади Антон, объясняющий правила «Кукол». Он в очередной раз повторяет, что Арсений — модель старая, голосовое управление не работает, и Арсений прикрывает глаза, зная, что будет дальше. Это уже давно стало их личным фетишем, каждый раз по новой выбивающим из колеи настолько, что отогнать прочь все лишние мысли и работать дальше становится почти невозможным.       — Арсений, иди, — шёпот куда-то в шею, от которого по телу проходит разряд тока. — Пожалуйста, иди, Арсений, — ему бы сейчас принести пособие по пользованию лёгкими, потому что воздуха катастрофически не хватает.       В глазах темнеет, и Арсений еле сдерживает себя от того, чтобы откинуть голову назад, навстречу мягким губам, соприкоснуться с ними кожей хотя бы на мгновение, наплевав на реакцию зала. Горячее дыхание в шею заставляет сердце пропускать удары, и держать глаза открытыми даже при всём старании совсем не получается. Арсений позволяет себе вольность: на несколько секунд прикрывает их, концентрируясь на своих ощущениях, и тут же жалеет об этом, потому что вернуться в реальность кажется невыполнимой задачей.       Арсений не знает, каким словом можно назвать происходящее: это что-то очень личное, такое, что обычно остаётся между двумя людьми, но одновременно доступное всем вокруг. Их видит и слышит весь зал, слова Антона как будто предназначены для каждого присутствующего, но на самом деле — только для одного человека. Только для него, только для Арсения, так близко и трепетно, что страшно спугнуть момент одним неосторожным вдохом.       Зрители, кажется, не дышат вместе с ним, и, только когда Антон отстраняется, произнося: «Не надо так делать», по залу проносится волна смеха, и Арсений наконец выдыхает, расслабляясь. По телу патокой разливается приятное тепло, мозг лихорадочно пытается сконцентрироваться на происходящем, а на пересохших губах появляется смущённая улыбка — провальная попытка скрыть растерянность и освободиться из оков сладкой пытки.       Антон смеётся вместе с залом, продолжая объяснять правила, и только Арсений может уловить едва заметную дрожь в его голосе и нервные нотки в неестественно громком смехе — такую же попытку сделать вид, что сейчас ничего не произошло.       — Не нужно Арсения толкать, — продолжает вещать он, — потому что Арсений — блестящий актёр, и, если его толкнуть, смотрите, что происходит…       Антон легонько толкает в спину, и Арсений, доверяя ему на все сто, начинает падать вперёд. Сильные руки тут же подхватывают его, выбивая из лёгких остатки кислорода, и мысли заполняются только тем, как же правильно всё это выглядит.       Руки Антона на своём месте — на груди Арсения, крепко обнимающие его со спины.       Арсений с трудом восстанавливает дыхание, отмирает по щелчку пальцев Антона и облизывает пересохшие губы, нуждаясь в глотке воды сейчас не меньше, чем в воздухе.       Им с Антоном предстоит играть вдвоём целую импровизацию — надо собраться, надо прийти в себя и хотя бы попытаться не смотреть друг на друга так, что от одних взглядов становится душно. Несколько глотков воды помогают немного прийти в себя и взбодриться. Арсений уже на автомате бросает какую-то шутку, мысленно умоляя Антона не смеяться так тепло и влюблённо, что его хочется расцеловать прямо на сцене, и они начинают играть.       Губы ужасно сохнут — Арсений то и дело облизывается, каждый раз ловя на себе тяжёлый взгляд зелёных глаз, и как будто слышит, как учащается сердцебиение Антона, но старается не подавать виду, не выпадать из истории и смешить зал своей игрой, о которой сейчас совсем не хочется думать.       Хочется не отрывать взгляда от до боли притягательных губ любимого, и перед глазами сменяют одна другую картинки поцелуев — нежных, чувственных, щемящих сердце, — мешая работать, мешая думать, мешая сосредоточиться хоть на чём-нибудь. Хочется лишний раз коснуться Антона, срывая с его губ судорожный вдох — мелочь, заметную только одному Арсению и предназначенную только для него. Хочется поскорее уйти со сцены, скрыться за кулисами и осыпать поцелуями каждый сантиметр родного тела, прижать к себе и не отпускать, пока не заставит кто-нибудь посторонний.       Арсений вряд ли запомнит с этого концерта хоть что-то, кроме «Арсений, иди» — горячим дыханием по коже. Весь остаток концерта проходит сумбурно, связь с реальностью то и дело теряется, и Арсений упускает то, как он успел оказаться прижатым к стене в гримёрке и терзающим такие родные, такие желанные и любимые губы.       — Хочу тебя, — шепчет Антон ему на ухо, склоняется к шее, проводит по ней языком — и Арсений давится воздухом, не в силах справиться с таким количеством чувств и эмоций, одновременно свалившихся на него. Ноги подкашиваются, и только сильные руки и прижимающее его к стене тело помогают удержать равновесие.       Они целуются жадно и хаотично, успев изголодаться друг по другу будто за долгие годы разлуки и бесконечной тоски. Сердцебиение уже отдаётся в ушах, а недостаток кислорода кружит голову, ещё больше смешивая все ощущения в один омут, куда хочется погрузиться с головой, утонуть, раствориться сахаром в кружке любимого чая.       — Какой же ты… боже, — Антон не находит слов, но слова тут излишни: за него говорит сбитое дыхание, обнимающие талию руки и до одури нежные поцелуи, которые совсем не хочется останавливать. Арсений зарывается рукой в мягкие кудри, целуется так, словно никогда раньше не мог этого делать, и прижимается всем телом, желая чувствовать больше, ярче, ближе.       Желая чувствовать его всего сполна.       — Господи, Антон, пожалуйста, — почти умоляет он, — давай здесь, сейчас, нас подождут.       Знает, что Антон откажет. Знает, что их уже ждёт автобус и что они уже давно не озабоченные подростки, чтобы заниматься сексом в неудобной гримёрке и давить в себе стоны, боясь быть услышанными. Чтобы быстро, наспех и с риском быть замеченными — это не для них.       — Нет.       Арсений знал, был готов, но все внутренности как будто скручивает от разочарования, когда Антон отстраняется, оставляя в уголке губ последний — извиняющийся — поцелуй.       — Пойдём, — шепчет он, берёт за руку и ведёт уже мало соображающего Арсения к выходу, мягко направляя его и ни на секунду не разрывая тактильного контакта. Накидывает на себя и на него куртки и, выпустив руку только у самой двери, выходит на свежий прохладный воздух, кажущийся сейчас особенно спасительным.       Все уже давно ждут в автобусе: никто, кроме этих двоих, не задерживался для лобызаний в гримёрке. Ребята приходят последними, жмурясь от криков фанатов и пряча в капюшонах лица с зацелованными губами, забираются в автобус и идут в самый конец, на их любимое место подальше от чужих глаз. Садятся рядом, переплетают пальцы рук и снова целуются, игнорируя шутку Серёжи про двух кроликов в их коллективе, которые не могут отлипнуть друг от друга ни на миг.       Они — не кролики. Кролики не занимаются любовью — они трахаются, делая это ради потомства, и не испытывают и тысячной доли всего того, что чувствуют Антон и Арсений друг к другу. Не тонут в эмоциях, не растворяются в нежности, не понимают друг друга лучше себя самих, не хотят чувствовать друг друга так близко, чтобы под кожей, по венам к самому сердцу. Кролики не любят, а Антон и Арсений своей любовью пьяны и одурманены — они живут только ради неё и ради неё же умрут, если придётся.       К отелю Арсения снова ведут за руку, потому что у самого ноги уже не гнутся, и он просто поддаётся, позволяя Антону полностью управлять им, словно он всё ещё на сцене и всё ещё кукла, которая не может двигаться сама.       Пожелания спокойной ночи пролетают мимо ушей, уставшим ребятам хочется побыстрее разбежаться по своим номерам, и Арсений только краем глаза замечает ухмылку Оксаны в его сторону. Все всё видят, все всё знают, но так устали и привыкли, что всем всё равно на то, что их коллеги готовы друг на друга наброситься прямо в лифте, наплевав на чужое присутствие.       Антон что-то отвечает остальным — что именно, Арсений разобрать не может — и, всё ещё крепко сжимая его руку, быстрым шагом идёт к их номеру, трясущимися руками открывает его, затягивает за собой Арсения и, только закрыв дверь, тут же вдавливает в неё податливое тело, впиваясь в губы пьяным от чувств поцелуем.       — Подожди, дай хотя бы раздеться, — шепчет Арсений, но его не слушают, перебивают, толкаясь в рот горячим языком, и в куртках уже становится невыносимо жарко.       Антон всё же отстраняется ненадолго, но лишь чтобы избавиться от верхней одежды и обуви, а затем продолжает терзать мягкие губы, отзывчиво отвечающие ему на каждое касание. Арсений комкает в руках ткань чёрного худи — такого же, как у него самого, — и полностью отключённый от реальности мозг уже не воспринимает никакой информации, не понимает и не осознаёт ничего, кроме чужого языка в своём рту и искусанных чужих губ, сминающих собственные.       — Какой же ты у меня… — Антон тяжело дышит, сам уже на грани и, кажется, вот-вот отключится от переизбытка чувств. — Невероятный. Замечательный. Мой.       Арсений отвечать не в силах — он только стонет в поцелуй, когда чужая рука спускается вниз и сжимает его член, а у Антона от этого стона перед глазами начинает двоиться.       — Ты моё сокровище, — шепчет он на ухо и, потянув Арсения на себя, обходит его сзади, обвивает руками талию и мягко касается губами шеи, заставляя вздрогнуть всем телом. — Арсений, иди, — низким бархатным голосом шепчет он, как тогда, на сцене, но в этот раз куда сексуальнее, отчего ноги едва ли не подкашиваются, и мужчина с трудом удерживает равновесие. — Пожалуйста, иди, Арсений.       И он идёт, едва передвигая негнущиеся ноги, пока Антон выуживает откуда-то тюбик со смазкой и швыряет его на кровать, а затем стягивает с себя и Арсения всю одежду и толкает его на кровать вслед за смазкой — не грубо, а скорее просто направляя, спешно и нетерпеливо.       Арсений откидывается на мягкие простыни, обжигающие холодом разгорячённую кожу, а Антон нависает сверху, дарит ещё несколько поцелуев, а затем сползает вниз и раздвигает ноги мужчины под его шумный вдох.       — Я… чистый, — тихо заверяет Арсений, хоть Антон и так это знает. Знает, что оба были к этому готовы ещё до концерта, потому что планировали заранее, какие игры там играть.       Заранее знали, что будут «Куклы».       Антон водит руками по бёдрам, невесомо лаская пальцами покрытую мурашками кожу, а затем наклоняется ниже, раздвигает ягодицы и проводит между ними языком, толкается внутрь, оглаживает мышцы, пока Арсений дышит тяжело и часто и пытается заставить себя расслабиться.       Мысли путаются, время выходит из своего привычного течения, и Арсений не сдерживает громкий стон, когда облитый смазкой палец погружается в него, а за ним и второй, двигаясь размеренно и растягивая осторожно, чтобы не доставить дискомфорта.       Антон внимательный, аккуратный и чуткий, он наизусть уже знает Арсения всего: каждый его вздох, движение, мимику, то, что он любит, и то, как надо себя с ним вести. Антон выучил Арсения, как в детстве учат молитву, чтобы читать её каждый день перед сном. Как мантру, чтобы повторять снова и снова, на автомате произнося каждое слово.       Антон знает, когда Арсений уже готов, слышит и понимает умоляющий скулёж, а Арсений уже ни на что не способен, кроме как на тихие стоны, вырывающиеся из груди от каждого движения пальцев внутри.       Антон убирает пальцы и входит аккуратно, даёт привыкнуть и начинает двигаться только тогда, когда Арсений тянется к нему за поцелуем — очередной жест из тех, которые Антон знает наизусть, которые принадлежат ему и понятны только им двоим. Одной рукой он придерживает Арсения за талию, а в другую берёт его член и подстраивается под свой темп, выбивая из груди мужчины рваные выдохи.       Арсений не кричит от удовольствия, как в дешёвом порно, не стонет в голос от каждого толчка, но Антону достаточно его дыхания, иногда срывающегося на тихие стоны, пламенных поцелуев и крепких рук, обнимающих его и сжимающих так крепко и отчаянно, что становится понятно: Арсению хорошо, ему всё нравится, и он не хочет отстраняться от любимого ни на миллиметр, ни на секунду.       Он отвечает на каждый поцелуй, на каждое движение, он отзывчивый и податливый настолько, насколько это возможно, такой мягкий сейчас, отдающий себя всего без остатка, такой волнующий, потрясающий — самый прекрасный на свете.       Антон ускоряет темп, одновременно двигая рукой, и Арсения не хватает надолго: с Антоном он всегда на грани, ему уже давно «слишком» даже после долгих лет вместе. Слишком горячо, слишком чувственно, слишком близко, слишком по-родному и слишком правильно.       Он слишком сильно любит, и слишком сильно любят его в ответ.       От накатившего оргазма всё тело сводит судорогой, перед глазами темнеет и плывёт, и Арсений уже не может разобрать, чей громкий стон эхом проносится по номеру — его или Антона. Сердце заходится в бешеном ритме, грозясь вот-вот пробить грудную клетку, и голова уже совсем не соображает, когда Антон, рывком выйдя из него, кончает ему на живот и обессиленно падает на кровать рядом.       Они дышат тяжело и часто, с трудом приходя в себя и понимая, что до душа сегодня уже не доберутся. Сил никаких не осталось, тела окутаны сладкой негой, и этот момент хочется растянуть как можно дольше, чтобы лежать вот так рядом, упиваясь своей любовью, и не вставать с утра ни на какой самолёт.       Арсений вытирается простынями, еле сгибая подрагивающие пальцы, укладывает голову Антону на грудь, обнимает его и улыбается усталой, вымотанной, но самой довольной кошачьей улыбкой. Хочется сказать хоть что-то, хотя бы «я люблю тебя», но он чувствует слишком много, чтобы эту любовь можно было выразить такими простыми словами.       — Пусть так будет всегда, — шепчет он вместо этого, засыпая, и ответом ему становится невесомый поцелуй в макушку, своей нежностью говорящий громче всяких слов.       Арсений засыпает у Антона на груди, может, не в самой удобной позе, зато определённо в самых крепких объятиях.       Так будет. Обязательно будет.       Всегда.