Небо цвета сожаления

"Он одержал победу, ибо остался в живых, и у него была некоторая свобода, чтобы жить дальше" Патрик Зюскинд Парфюмер. История одного убийцы

      Нет ничего отвратительнее, чем просыпаться. Просыпаться в незнакомом месте, ощущая тяжесть в груди и подсохшие дорожки на щеках от слез, противно стягивающие тонкую кожу — еще отвратительнее. Просыпаться, вновь вспоминая, что ты никогда не будешь счастлив — сравнимо кошмару.       Джисону восемнадцать лет — он никогда раньше не попадал в аварию, не ломал себе кости и не получал огромные чернеющие гематомы на теле. Он никогда не ссорился с родителями и не сбегал из дома, обещая больше не вернуться. Он никогда не доходил до той грани, когда жизнь кажется сущим адом. Он никогда не терял родителей. В его голову никогда не приходила мысль окончить свое существование таким способом, как самоубийство. Всю свою недолгую восемнадцатилетнюю жизнь он провел, словно серая мышь, и не происходило ничего такого, что могло бы заставить трепетать или разбиваться подростковое сердце вдребезги.       Но когда его покинула мать, а следом за ней и отец, Джисон понял, что никогда больше не получится жить, как раньше.       «Почему вы оставили меня?»       Смерть его матери не мог предвидеть никто. Если бы только это была болезнь. Джисон думал, что все было бы гораздо проще, будь это чертова болезнь. Мама сильная женщина, она точно справилась бы с любой заразой. Она умерла в возрасте тридцати девяти, не успев дожить несколько месяцев до своего сорокалетия. Ее начальник, мужчина строгих нравов и любящий выпить, не рассчитал силы: напившись, в порыве гнева он спутал женщину с кем-то, чья личность уже не так уж и важна, прижал к распахнутому окну двадцатого этажа и с силой толкнул своими крепкими трясущимися от гнева руками. Она пролетела всего пару этажей — зацепилась за стеклянный карниз между пятым и шестым, разбивая его вдребезги. Ее красивое лицо было усеяно стеклянными осколками, плотно застрявшими в нежной фарфоровой коже. Белое платье усеяли брызги крови, словно распустившиеся по всему телу бутоны роз.       Его отец перенес произошедшее тяжелее всех. Джисон до сих пор помнит его потерянные серебряные глаза на похоронах: они напоминали ему то самое стекло, что с силой засело в теле матери. Последнее воспоминание об отце было слишком смутным и неясным. Он помнит ревущий двигатель машины, свой собственный крик с заднего сидения и глаза отца — все такие же пустые, стеклянные, даже не обращающие внимание на сына. Наверное, ему было стыдно. Отец решил убить их двоих. Джисон же был иного мнения. Он не мог понять своего отца. Разве смеет он решать, как его жизнь, еще даже не успев начаться, может так скоро закончиться? Отцу хотелось забрать его на тот свет с собой. Он был человеком, не приближенным к Богу, и навряд ли верил в воссоединение душ на небесах, но что-то внутри него, что-то хрупкое, с грохотом разбилось и разлетелось на тысячи частиц после гибели мамы.       Они оба попали в преднамеренно устроенную аварию, и они оба должны были умереть. Но отец не продумал того, что Джисон, так отчаянно хватающийся за жизнь, выживет. Получит небольшой перелом, десяток синяков по всему телу и потеряет сознание, но выживет. Ему хотелось закричать во все горло, чтобы каждый человек услышал: «Смотрите, я жив! Я все еще живой, и вы ни за что не посмеете убить меня! Я не уйду из жизни, как мои родители!»       Он лежал на горячем от летней жары асфальте, его кровь, темная и густая, застилала глаза, стекала по приоткрытым губам, поцарапанному подбородку, ниже и ниже, пачкала одежду, капала на асфальт и впитывалась в жесткий перетертый щебень и песок; он захлебывался ей, пытался сделать вздох — та застревала прямо в глотке мерзкими комками, фонтаном брызгала из разбитого носа, и он глотал ее, давясь и выплевывая все обратно. Он развалился посреди дороги, придавленный дверью машины; его взгляд, мутный от крови и слез, старался зацепиться хоть за что-то перед собой. Ладонь с трудом удалось поднять вверх, пыльными пальцами вытирая глаза, слипшиеся ресницы и веки. Из груди вырывается судорожный вздох. Губы дрожат, язык ведет по ровному ряду зубов, задевает сухие шершавые губы, усыпанные мелкими ранками, собирает капли крови. У него в голове вдруг мелькает мысль: «Моя ли эта кровь?»       Его взгляд, наконец, стал яснее, и он видит перед собой небо: светлое, словно первый снег в середине ноября, со светящимся шаром посередине, слепящим только-только открытые глаза, а вверх уходят огромные столбы дыма, вой сирен и последний сделанный вздох мужчины, лежащего рядом. На лицо падает капля. Первая, вторая. Они бьют его по лицу, стирают с губ кровь, грязь, пот, попадают на язык, в глаза, уши. Он хватает их сухими губами и горло раздирает задушенный кашель. Светлое небо, оказывается, не было светлым.       Над ним зависло небо, затянутое зловещими тучами, а под небом распластался он, отчаянно пытающийся покинуть свой кошмар.