Грустим мы о Земле

      В узкой пластиковой коробке, чёрной внутри, матовой, тесно. Сверху нависают белые стены, потолок, белые халаты.       Силуэты со стёртыми, будто на старой плёнке, лицами. Укладывают его безвольно расслабленные руки в крепления. Лицо накрывает эластичная тугая маска, звуки словно отрубает, когда сверху герметично прилаживают крышку. Темнота окутывает, но не приносит облегчения. Он словно падает вниз, в глубокую яму. Сквозь стенки камеры не слышно даже чужих эмоций. А потом пропадает и камера, и верх, и низ.       Мир превращается в нигде и ничто. А он не может даже закричать.       Завулон открыл глаза.       Тусклый лучик света пробивал ставни. Завулон порывался вечером опустить складной щиток поверх окна, плотно задёрнуть шторы, но Гесер не хотел спать в кромешной темноте.       Завулон повернул голову. У Гесера под глазами глубокие тени, между бровями скорбная складка. Он наполовину скинул простынь во сне, и Завулон подозревал, даже если накрыть его снова, к утру она окажется на полу. У Гесера было спокойное ровное дыхание. Он спал без снов.       Завулон приподнялся на локте, провел костяшками пальцев по лбу Гесера. Тот негромко вздохнул.       Завулону не часто приходилось переживать подобное. Как не входило в его обыкновение спать рядом с Иным, чья аура неделями вплеталась в его собственную по поводу и без.       Что если Гесер тоже увидит его сны?       Станет ли для него пыткой прикосновение электродов к нервам после опыта многодневной сенсорной депривации*?       Они долго стояли под звёздами. Просто смотрели наверх и дышали ночью. Потом Гесер отстранился (Завулон с сожалением проводил его горячую ладонь, скользнувшую по плечам), обошёл посадочный модуль кругом, привалился к его обожжённому боку. Завулон опёрся на едва остывший корпус с противоположной стороны, ощутив впервые за много дней, как становится для него дальше и дальше Гесер, как разделяет их что-то гораздо непреодолимее, чем три метра металла и электроники. И тоже стал навешивать щиты. Кроме обычных, часть из щитов была от Сумрака. Тот казался кипящей баней. Завулону явственно виделось, не умей он закрыться, ограничить поток Силы, его аура была бы разорвана в клочья.       Траектория приводнения шла к морю. На последних метрах модуль слегка промахнулся. Завулон смотрел вниз с обрыва. До воды было метра три песчаной осыпи. Мягкий прибой так и подмывал в него сигануть. Завулон никогда особенно не любил воду. Но море будит в людях, тех или иных, что-то первобытно восторженное. Манит теплом колыбели.       Приближение Гесера он почувствовал иначе, чем до навешивания ими обоими щитов, не по запаху ауры, по движению Сумрака. Снова кольнуло сожаление, что отныне они вынуждены воздвигнуть стены защитной скорлупы, отделяя себя не только от мира, но и друг от друга. Он успел отвыкнуть от этого. И ему не хотелось привыкать обратно. Не чувствовать эмоций Гесера было как завязать глаза. И подвоха он тоже не почувствовал. И обернуться не соизволил. О чём успел пожалеть, пока с истошным воплем летел в воду.       И о степени своего недовольства, отфыркиваясь и шипя, он мог сообщить лишь вербально. Ругань его заглушила хохот согнувшегося пополам Гесера. Глубины было порядочно, так что Гесер, рухнув следом за тонкой силовой плетью, обмотавшей его ногу, погрузился в воду с головой.       Они встречали рассвет на пляжной косе. Шли по кромке прибоя. Море лизало песок и их стопы.       Они встречали людей. Сначала рыбаков, потом отдыхающих. Те долго провожали взглядами странную пару в комбинезонах космонавтов. И через две минуты забывали, кого встретили.       Вторую ночь на Земле они провели в придорожном мотеле. В номере было небогато: две узкие полки у стен, маленький складной столик, комната больше похожа на купе. Даже терминала не было. На односпальной кровати уместиться вдвоём тяжеловато. Там и одному то места было мало. Завулон мог бы свалиться от неосторожного движения во сне. Гесер всю ночь крепко прижимал его к себе.       А на следующую ночь, на широкой двуспальной кровати в городском отеле, Завулон раз за разом возвращался на Меркурий.       Тамайка была низеньким, расползшимся далеко вдоль побережья, городком, с кучей отелей, крохотных магазинчиков, парковых аллей, с петляющими туда-сюда между кремово-белых приземистых домов улочками, с открытыми верандами и садами, с ресторанами морской кухни и по-южному шумными жителями. Законсервированное вне времени явление эти маленькие приморские городки. Даже административные районы здесь с трудом и как-то неохотно покрывались стеклом и пластиком, пару высотных зданий было видно из любой точки города, а те словно и сами стыдились своей отчуждённости, всё больше старались отражать небо и море, мимикрировать под окружение.       А дышать морем было хорошо.       Завулон курил в распахнутое настежь окно. Сигареты, не слишком хорошие, едва ли из чистого табака, больше походившие на самокрутки, судя по реакции портье, давно были не в ходу. Точнее, отсутствовали в свободной продаже. Но после небольшого ментального воздействия (корпоративный амулет на шее работника отеля был скорее для галочки, по крайней мере, так показалось практически всесильному сейчас Завулону) портье вытащил из-под стойки регистрации заначку для платёжеспособных клиентов. Дюжина дешёвых самокруток лежала на подоконнике в старомодном металлическом портсигаре. Завулон вытаскивал их одну за одной, нетерпеливо затягивался, словно перерыв между предыдущей и следующей равнялся для него задержке дыхания. На середине четвёртой полегчало. Конечно, не столько из-за никотина. В какое-то подобие равновесия приводил сам процесс. Новую сигарету он курил медленно. Растягивая сомнительное удовольствие. Выпускал дым из носа и глядел вниз, на копошащийся в такую рань людской рой. Для людей, впрочем, девять часов утра не были столь уж ранним временем. Это Завулон раньше любил поваляться в постели до обеда. Но в районе восьми проснулся, как от толчка, и уснуть снова уже не смог. А в душе, под горячими струями воды, буркнувший что-то недовольное желудок напомнил ему, что тело его последние очень много лет привыкло жить по чёткому распорядку. И в это время на Меркурии сейчас был подъём. Точно в шесть по Гринвичу.       Вместо завтрака Завулон курил.       Его коснулась чужая Сила. Он ощутил это, как мягкое поглаживание по обнажённому плечу. Не слезая с подоконника и не оборачиваясь, захлопнул портсигар и отправил его маленьким толчком пресса в сторону кровати. Услышал, как сзади завозились.       — Боря, — пробормотал он, повернув голову, выдохнул из носа порцию дыма, закрывая на мгновение от себя комнату и Гесера в ней, — Боря, мне грустно.       Гесер, обрамлённый скомканной простынью, держал сигарету по-дурацки, как пафосный нуарный герой из чёрно-белого фильма, между указательным и средним пальцами. Тяжело долго делал вдох и, отведя руку, томил дым в себе, прикрыв глаза, верно, до звёзд перед ними. Откинув голову на подушку, обернулся, наконец, густыми серыми клубами.       — Ты обедал?       Завулон дёрнул бровью.       — Время скорее для завтрака.       — Значит, надо позавтракать, — заключил Гесер.       Хозяйка отеля была милой женщиной. И хоть она не понимала, почему так радушно принимает двух странных постояльцев, без денег и документов, накормить их была готова бесплатно по собственной воле, без воздействия со стороны Завулона или Гесера. Если, конечно, не считать воздействием обаятельную улыбку.       — Вы переодеться не хотите? Или собрались на пляж?       Она, очевидно, приняла комбинезоны космонавтов за какие-то навороченные гидрокостюмы. Обтягивающая тело прорезиненная ткань действительно напоминала одежду сёрферов, во множестве наводнявших пляжи Тамайки чуть ли не круглый год. Курортный сезон подходил сейчас к концу, вместе с летом, но поток туристов ослабевал небыстро.       — У нас всё отобрали, — сообщил Завулон, скорбно наклонив голову к сплетённым в замок пальцам, — не во что.       Хозяйка так удивилась, что замерла, не донеся тарелку с блинами и ягодный соус до стола. В маленьком закутке для персонала, где она их приняла, совсем по-домашнему, будто родных или близких друзей, столик был небольшой, как раз вдвоём-втроём разместиться с тарелками. Закуток был отделён от кухни шуршащей шторкой из бус и ракушек.       — Кто отобрал? — спросила наконец хозяйка, моргнув пару раз непонимающе, и подвинув Завулону тарелку. Вазочку с соусом она разместила ровно между Завулоном и Гесером, точнее, между их омлетами. Гесер с аппетитом, он за ту неделю, что они провели на корабле с контрабандистами из пояса астероидов, вспомнил, каково это, есть досыта нормальную еду, уплетал омлет, заедая его мощным, чуть ли не сытнее самого омлета, бутербродом. Завулон, немного поковыряв свою порцию, понял, что его выворачивает от сочетания яйца и зелёного лука, и решил дождаться десерта. Ждал он не зря — стопка пышных блинов, придвинутая к нему тонкой загорелой рукой, пробудила в нём куда больше энтузиазма.       Подумав немного, он ответил на вопрос предельно честно:       — Люди. Злые люди.       Хозяйку его ответ словно бы шокировал больше, чем возмутил. Но она всё-таки выразила именно возмущение:       — Какой кошмар! Ну что это? Что за дикость? Мы что в средневековье?! — восклицала она, быстро протирая плиту. — Позволяет же кому-то совесть! И как они после по земле ходят?       — Они наврядли до сих пор ходят, — задумчиво пробормотал Завулон, сворачивая блин треугольником. Тот был горячий, масляный. Завулон от предвкушения едва не урчал.       Хозяйка поняла его слова по-своему.       — Ах, так их поймали? Замечательно, — ошибочная догадка быстро успокоила её праведный гнев. — Жаль, что ваши вещи не удалось вернуть.       — Жаль, — подтвердил Завулон, откусывая кусочек, чувствуя кисловатые ягоды и воздушное тесто на языке, и практически постанывая от наслаждения укусил ещё два раза, уминая блин целиком. Добавил, с набитым ртом, — Очень.       — А что за задержки с материальной помощью? — уточнила хозяйка, снова проходя к ним в закуток (полы её длинного платья мазнули край шторки, зашуршали бусины), вытирая руки о полотенце.       Завулон посмотрел на Гесера. Тот, было похоже, совсем не слушал их, полностью поглощённый едой. Он до сих пор ел омлет, последнюю его треть растягивая, процесс принятия пищи доставлял ему удовольствие. Завулону такая картина была привычна ещё с прошлого века.       — Нас ищут, — сказал Завулон, — как найдут, вручат.       — Ах… — хозяйка снова была в замешательстве. Ей явно казалось совершенно непонятным, как это можно так долго искать попавших в беду людей. В чём тут сложность? И не следует ли ответственным за это органам поторопиться?       — Дам вам одежду, — заключила хозяйка, — на складе много потерянных вещей.       Завулон не стал спорить.       До обеда они слонялись по городу.       Завулону глаза щипало от яркого солнца, и приветственных улыбок незнакомых людей.       А солнце тепло щекотало открытые плечи и ноги в шортах до колен.       Завулон надел бы может даже совсем по-хулигански короткие. Но и в этих, когда он сидя закидывал ногу на ногу, из под коленки выглядывал хвостик длинного шрама через всё бедро. Он, когда выбирал из кучи притащенной любезной хозяйкой одежды что-то подходящее, пляжное, смотрел на себя в зеркало. Оно в ванной комнате было сделано просто - стенку из тёмного пластика накрыли прозрачным. И вся стена отражала тёмную ванную. И Завулона в полный рост. И, надев короткие джинсовые шорты он оглядывал себя, с равнодушием отмечая, что не был так худ, почти ничего кроме костей, наверное, и во времена голодного детства. И взгляд его всё время резало этим чертовым шрамом, и шорты он, не выдержав, коротким пассом заставил удлиниться до колен, обтянуть слегка тощие ляжки, а сверху надел обычную майку без рукавов. Она должно быть тоже предполагалась, как облегающая.       Еда в ближайшем кафе оказалась бесплатная.       Гесер быстро начал улыбаться, как все эти люди. Ему, должно быть, голову кружило их счастьем. Век назад, обедая в центре города, любого города в любой стране, они оба могли бы быть сыты. Энергии и Завулону хватало. Впервые за восемьдесят лет он ел досыта и аура его пылала. Но его мутило слегка от обилия Светлой Силы в воздухе.       Это всё было непривычно. Чувствовать весь мир вокруг, как часть себя. Но совсем другой мир. Вернуться домой, где тебя уже ничего не ждёт. Где воздух пахнет по-другому, деревья с твоего последнего приезда выросли и заслонили солнце, рядом с ними выросли новые дома и новые люди. Но если пройтись по улице, ловишь чувство дежавю.       Сумрак, против обыкновения, не пил Силу. Он без спросу и согласия напитывал ею сам. Завулон почти захлёбывался. Та энергия, что ещё при входе в атмосферу показалась океаном в сравнении с её отсутствием в космосе, на деле была таковым. Её было столько, что начинало тошнить, в независимости от её цвета. Щиты спасали с трудом. Свою температуру в Сумраке сложно утаить от него самого. Невозможно предотвратить теплообмен, не ограничившись от Сумрака совсем.       Но физически Завулон чувствовал голод. Как будто не ел годами.       Он выудил из салата кусочек ананаса, посмотрел на него с тоской.       — Написано было «Салат греческий, с креветками».       — А через Сумрак мелким шрифтом приписка, что шеф-повар — импровизатор.       Завулон вздохнул и ссадил ананас с вилки в тарелку Гесера. У того была рыба с рисом и морской капустой. Гесер проводил его вилку тяжёлым взглядом, но стерпел.       — Сумрак сейчас такой бесцеремонный, — бросил Завулон, накалывая на вилку кусочек мягкого белого сыра, креветку, лист салата, — голова от него трещит, — перекинул Гесеру дольку ананаса, морщась.       Гесер отобрал у него тарелку, выудил оттуда все ананасы и вернул Завулону нормальный салат. Завулон благодарно кивнул. Подал Гесеру, полушутливым жестом, креветку. Гесер снял её с вилки зубами, не отрывая взгляда от лица Завулона.       Завулон мыл руки достаточно долго. Пристальный взгляд, деликатно буравящий затылок, за всё это время так и не пропал. Отряхнув капли воды в маленькую раковину в форме ракушки, Завулон обернулся к сушилке, и скосил глаза в сторону.       На него, выглядывая из-за чуть приоткрытой двери туалета, смотрел мальчик лет семи. Особое внимание мальчик уделил его рукам, помещённым в струи горячего воздуха в разъёме между панелями сушилки. Завулон осторожно, не погружаясь целиком, заглянул в Сумрак из-под ресниц. Мальчик вздрогнул, отшатнулся, стукаясь спиной о расцвеченную красками дверь, и выбежал, так и не посетив ни одну из кабинок. Завулон вынул руки из сушилки, снова встряхнул ими, машинально. Уровень у мальчика был ниже седьмого. Что всегда означало раньше принадлежность к людям. Но мальчик, тем не менее, был потенциальным Иным.       Сев на своё место напротив Гесера, Завулон прислушался. И тут же один из голосов в комнате выделился среди остальных:       — Мама, там, в туалете, чёрный дядя без Знака.       И удивлённо-приглушённое:       — Ну как же такое может быть? Ты, должно быть, не разглядел. Или перепутал.       — Да нет же, дядя чёрный!       — Тише! Не чёрный дядя, а человек Иного статуса. Ты же не хочешь, чтобы тебя кто-то называл чёрным мальчиком?       Мальчик вообще-то был довольно смуглым, но явно не имел никакого повода переживать на этот счёт. Он слегка надулся и буркнул:       — А я буду белым мальчиком.       Завулон прыснул. Гесер сощурился. Мальчик, который хотел в будущем стать «белым», даже не почувствовал, как коснулся его сознания один из самых белых на свете магов.       В номере был бардак, но Гесер назвал это творческим беспорядком. Завулон справедливо возразил, что он, Гесер, чтобы сделать беспорядок творческим, должен не только мусорить, но и что-то создавать в процессе.       Проблема состояла в том, что где бы Гесер не находился, он, словно газ, занимал всё доступное жилое пространство. Даже в тесной коморке на корабле контрабандистов спустя неделю пребывания в ней Пресветлого хотелось задержаться подольше. Вот и номер меньше чем за сутки стал выглядеть как вполне обжитая спальня, в которой вынужденно обитают человека четыре минимум. На спинке стула уютно примостился исчерченный вырвиглазных цветов вышивкой атласный жилет, на подоконнике устроилась заполненная на четверть хрустальная пепельница, возле прикроватной тумбочки почти аккуратно составлены упаковки из-под готовой ресторанной еды. Завулон швырнул в сидящего на подоконнике Гесера жирной от масла скомканной салфеткой. Тот увернулся, пропуская её мимо, в распахнутое окно, позволяя кануть в подступающий вечер. Он сидел на подоконнике, как давеча Завулон, голый по пояс, одну ногу согнув в колене, другую свесив рядом, натянув на колене ткань просторных шаровар. Курил сигарету, получше тех, пепел с которых Завулон стряхивал за окно утром, перед завтраком. Эти были из ресторана на первом этаже отеля, как и пепельница, которую Гесер без зазрения совести позаимствовал в приватной кабинке, где гостям, готовым заплатить, можно было курить.       Завулон не отчаивался добиться какого-то результата в своих возмущениях, и следом за салфеткой полетела подушка. Её Гесер просто поймал. Вынул изо рта сигарету, тщательно затушил о хрустальный пепелечный бок, медленно спустил ногу с подоконника. А потом Завулон вдруг как-то оказался на кровати, скидывая с головы подушку и тут же теряя контроль над собственными руками, прижатый к простыням за запястья. И не успел толком понять, что его бесит больше в данной ситуации, то, что кровать с самого утра не заправлена или то, что Гесер замер, навис над ним и смотрит, наклонив голову, своими невозможными глазами и решительно не собирается что-то в их положении менять. И руки у него тяжёлые и горячие.       Или вошедший без стука невозмутимый портье.       Они так и застыли, Завулон, придавленный к кровати и Гесер, удерживающий его запястья.       — Извините, десерт остался только один.       Портье снял крышку с жизнерадостно-жёлтого апельсинового пирога и оставил тарелку на столике. Завулон и Гесер уставились на него одновременно. Портье, быстро оставленный без внимания, вышел, притворив за собой дверь. Мгновение и Гесер подорвался с кровати, тут же опрокинувшись, едва не врезаясь носом в пол, схваченный за ногу. Завулон дёрнул его на себя, быстро прополз мимо и попытался слезть. Ткань на его спине натянулась, удержала на месте. Завулон дёрнулся резко, оставляя в руках Гесера добрую половину обтягивающей чёрной майки, перекувыркнулся по кровати, оказываясь на полу. Гесер, немыслимым из его положения (на четвереньках, на мягком матрасе) прыжком, распластался в воздухе, и был отброшен назад метким пинком снизу в живот. Завулон двумя ползками оказался у столика и, не тратя времени даром, накрыл тарелку с пирогом собственным лицом. Гесер сзади разочарованно застонал.       Завулон, победно что-то клокоча, быстро набрал полный рот пирога, сминая с тарелки преступно небольшой даже для одной порции кусочек. Что ты будешь делать с этими ресторанными миниатюрными блюдами. С ностальгической тоской Завулон уже который раз за последнее время вспоминал частые визиты, обычно совмещённые с переговорами, в московские чайханы. Рука Гесера, который и выбирал в таких случаях самые неожиданные места, периодически тянулась в сторону привычной и любимой восточной кухни. Завулон никогда не возражал. Еда в чайхане простая, но вкусная, а с их порциями полным обедом можно накормить двух средних европейских мужчин. И пусть не всегда Завулон любил наедаться от пуза, подавать сладкое такими крохотными кусочками считал кощунственным. Пирог оказался очень вкусным.       Он обернулся к Гесеру, дожёвывая и демонстративно слизывая с губ нежный сливочный крем с апельсиновой ноткой. Тот обессиленно откинулся на подушки, и смотрел на него. Грудь его ровно вздымалась, выражение на лице было томное. Но главное, в уголках его губ, казалось, спрятана была тихая улыбка. Завулон поднялся, подошёл к кровати, рухнул плашмя, быстро перебирая руками, оказался рядом с Гесером, свернулся уютно у него под боком, положив голову тому на грудь. Гесер стёр остатки крема с его щеки, засунул палец в рот. Завулон заворожённо проводил его руку взглядом. Та легла на подушки, обнимая его за плечи.       Завулон, замерев, боясь двинуться, даже закрыл глаза. Ему понадобились тысячи лет, чтобы, по сантиметру в год, приблизиться к Гесеру на расстояние двух шагов. Ещё восемьдесят лет он, похоже копил силы. Чтобы за мгновение первой встречи сократить его до отсутствия расстояния как такового. Чтобы иметь возможность положить вот так голову на твёрдую горячую грудь. Он понятия не имел, когда силы межатомного взаимодействия оттолкнут их обратно, с пропорциональным импульсом. Но собирался нарушать все законы физики, пока на то хватало сил. И сейчас он просто позволял себе слушать дыхание Гесера и стук его сердца. Этот звук стал для него как шум волн. За недели в безвоздушном космическом пространстве, где мгновенно уходила чуть накопленная Сила, где таяли бесследно едва различимый гул двигателей и голоса, самым громким было дыхание Иного рядом. И Завулон слушал, затаив собственное. И каждый не его вдох наполнял грудь…       Мышцы Гесера напряглись, а сердце заколотилось прямо Завулону в висок. Он вскинулся, вцепился взглядом в его лицо. Гесер чуть дёрнул щекой и сжал зубы. Завулон, ничего не говоря, помог ему перевернуться на живот. И позвал Сумрак.       Он немного скучал по Тени. Та была молода и неискушена, ластилась к рукам, как давно не глаженный пёс. Но у неё был один весомый недостаток.       Завулон провёл ладонями вдоль всей спины Гесера, накладывая обыкновенную Авиценну. Тот застонал приглушённо, уткнувшись лицом в сложенные перед собой руки. Тогда Завулон добавил сложносоставное заклинание, которое выучил однажды в военном госпитале, века назад. Касание переполненного Силой Сумрака обжигало кончики пальцев. Завулон даже смотреть сквозь него боялся, казалось, выжжет глаза. Но руками почувствовал, как расслабляется под ним тело Гесера. Нагнувшись, оставил невесомый поцелуй между его лопатками. Да, у Сумрака перед Тенью есть несомненное преимущество. Он умеет несравнимо больше. Конечно, и доставать из него его чудесные способности тоже надо уметь. К примеру, чтобы исцелять, нужен профиль целителя. А Завулон, к сожалению, всего лишь очень опытный боевик. Но умения успокоить боль во взрывающихся травмированных нервах ему теперь хватит. И через пару минут Гесер, расслабленный и умиротворённый, готов будет подставляться под его руки совсем иначе.       — Вот вернутся девочки с Марса, — пробормотал он куда-то Гесеру в спину, — Светлана тебя подлечит. Даже шрама не останется.       У Гесера не было сил ему ответить.       Они просто лежали, Завулон перебрался повыше на подушки, Гесер улёгся сверху. Теперь уже он слушал Завулоново сердце, обняв его худые бока, бездумно дёргая за полы порванной майки. Завулон лениво перебирал его волосы, впервые замечая, как прибавилось в них седины. Паутинка инея делала его коротко обрезанные пряди светлее, чем они есть. В памяти Завулона бережно хранилась иссиня-чёрная длинная коса из прошлого тысячелетия. Пресветлый стал добавлять аристократической седины на виски лишь недавно, какие-то пару веков как. Зато причёска его в тюрьме не сильно изменилась. Завулон напротив, отращивал волосы столько, сколько мог. Это был своего рода протест. Та малая толика их без того исчезающе маленькой свободы. Электронному (протонному? фотонному?) душу было плевать, сколько волос отчищать от грязи. И стригли их нечасто. А за занавесью волос так хорошо было прятать лицо от настырно щурящейся объективом из угла под потолком камеры.       На Меркурии-12 искусственная гравитация была чуть выше земной. Какие цели преследовало это техническое решение, можно было лишь гадать. Завулон, посмеиваясь про себя, представлял быстро и неотвратимо круглеющих без нормальной нагрузки космических странников, детей, с визгом и гиканьем скачущих в буквальном смысле по потолку, ругающихся на барахлящую в непривычных условиях технику инженеров. Потом понял, что очередное видение (ведение, интуитивное знание, память) прихватил со станции. Прямо из Тени. Та умела уже хранить и передавать информацию, но не фильтровать её.       В колонии (иронично, что колониями называются и поселения на других планетах, и тюремные учреждения. Дескать и вы и мы живём в меркурианской колонии. Но есть нюанс) гравитация была маленькой. Выше, чем на остальной планете, но недостаточной. По какой-то причине сделать её хоть на планете хоть на орбите в точности вровень с земной было трудно. Тёмные, впрочем, нагрузкой обделены не были, механикой не пользовались, детей завести в тех условиях в принципе были неспособны. Поэтому они привыкли прилагать при ходьбе меньше усилий. Чуть придерживать предметы при броске. Делать больший замах при ударе.       Лифт наверх двинулся плавно. Завулон вообще не почувствовал никакого ускорения. Без удивления он обнаружил каким-то из с седьмого по десятое чувств крошечный гравикомпенсатор в основании кабины. Очень дорогая игрушка, практически эксклюзив для военно-космических сил. Хозяева, мягко говоря, шикуют, беззастенчиво, напоказ. Он бы сделал нечто подобное в офисе своего Дозора.       Из окна просторного кабинета открывался вид. Нет, не так, это был ВИД.       Тамайка с любого места была красива. С берега, когда они подходили к ней по песку, предпочтя дороге, куда выбирались на ночь в поисках крыши над головой, снова двинуться в сторону цивилизации вдоль пляжей. Из окна невысокого, как все дома здесь, отеля, примостившегося между главными улицами, едва ли сильно отличающимися от остальных по ширине, в двух шагах от цветастого шумного рынка. С балкона ресторана, где вид больше на море и пляж, а закатное солнце превращало кубики домов в игру светотени (хоть если быть совсем честным, облокотившийся о перила Гесер, кожа которого в лучах уходящего солнца золотилась пляжным песком, занимал Завулона куда больше, чем дома под ногами).       Из окна небоскрёба раскрошенное кремовое пирожное почти не походило на город.       – Мы же только что позавтракали. Что ты опять о пирожных? – Гесер подошёл сзади почти вплотную. Завулон прижался спиной к едва прикрытой жилетом его обнажённой груди.       – Я давно не жил у моря, – сказал почему-то Завулон.       А Гесер почему-то не отстранялся. Хотя Завулону остро казалось, как только они прилетят на Землю, снова окажутся по разные стороны общей правды. Что она их разграничит сильнее, чем непроницаемые щиты. Но Гесер до сих пор позволял прикасаться к своим волосам и лицу. Прислоняться спиною вот так. Завулон, толи в шутку, сказал:       – Может, купим дом? Вон тот, например, у берега.       Гесер, к его удивлению, ответил:       – Лучше сами построим.       Завулон медленно моргнул.       – Я не собираюсь таскать брёвна.       – И не надо, – Гесер непринуждённо положил руку ему на талию, – я буду таскать. А ты будешь лежать в шезлонге, под навесом, и смотреть, как я работаю. Там.       Он мысленно направил взгляд Завулона вдоль берега, вверх мимо обрывов, прочь от города. На живописный кусочек зелёной скалы над морем.       – Не шутишь? – выдохнул Завулон. Ощутить эмоции Гесера через щиты он не мог. А лица не видел. Но тот молчал и не убирал руки с его талии. И Завулон позволил себе робкую надежду. На душе стало тепло и сладко. Завулон опёрся затылком о горячее плечо.       Ведьма вошла, чуть скрипнув дверью, намеренно отчётливо стуча по полу каблуками строгих по-мужски туфель. Это, впрочем, была единственная деталь, выбивавшаяся из её образа, с лёгким цветочным платьем, вьющейся причёской, длинным кардиганом на плечах, мягкой простой дамы, не имеющей отношения ни к бизнесу, ни к политике.       Они встретили хозяйку дома, неохотно размыкая объятия. Завулон узнал её ещё до того, как повернулся к ней.       – Мадмуазель Марта, – он наклонился, церемонно прикладываясь краешком губ к тыльной стороне её ладони. Нельзя было назвать ведьму дородной, но и стройной Марта не была. Фигуре её, округлой и плавной, как нельзя лучше подходил мягкий образ и дружелюбное спокойное лицо. Даже глаза, зеркало души, вполне соответствовали, светились лучиками, как у бабушки садовницы с соседнего двора в деревне. Ведьма была Светлой. Нечастое явление для главы Конклава.       Гесер вслед за ним пожал круглую широкую руку.       – Господа Великие, – Марта кивнула, – рада видеть в добром здравии.       Завулон удержал за зубами усмешку.       Добрым их здравие назвать было сложно. Но ведьма, вероятно, была рада видеть обоих в любом случае. Не зря же потратила деньги, влияние, возможно даже магию, на то, чтобы узнать, в каком городе высадится модуль полулегальной контрабандной поставки космических ресурсов на этой неделе. Не зря же упросила каким-то немыслимым образом покровителей контрабандистов в правительстве скрывать факт прибытия данного модуля всеми силами от Министерства по делам Иных.       – Как прошёл полёт? – решил взять на себя инициативу в разговоре Завулон. Они трое переместились в кресла. Гесеру, как Завулону показалось, садиться почему-то не хотелось, но правилами вежливости он не пренебрёг. Ведьма тоже плавно опустилась в мягкое хозяйское кресло напротив них, устроившись в нём как-то не очень удобно.       Кабинет, очевидно, ей не принадлежал. Педантично выверенная обстановка, ничего лишнего с практической точки зрения, ни одной детали, способной добавить капельку уюта, кроме салфетки с оборочками на кофейном столике между ними. И то, Завулон был почти уверен, прилетевшая в Тамайку меньше суток назад глава Конклава принесла эту салфетку, когда заняла чужой кабинет.       – На ура. А ваш?       – Без неожиданностей, – также вежливо ответил Завулон. – А что, российские авиалинии за последние сто лет стали выполнять свои функции без нареканий?       – Центральный офис Конклава сейчас в Англии, – улыбнулась Марта.       – Но вы по дороге сюда заглянули в Москву, – мягко укорил её Завулон. Марта кивнула.       – Предыдущий модуль садился там. Но вы решили вылететь сюда.       – Соскучились по морю и солнцу, знаете ли, – Завулон тоже слегка улыбнулся.       – Вы быстро освоились, – приподняла бровь Марта, оглядывая их. Они с Гесером сильно диссонировали, он в по-молодёжному порванной майке и старомодных джинсовых шортах до колена, словно двадцатилетний панк из девяностых годов прошлого века, и Гесер в шароварах и жилете на голое тело. Оба при этом смотрелись в Тамайке удивительно гармонично. Завулон и сосчитать теперь не брался, сколько раз по дороге из отеля видел мужчин хорошо за сорок в лосинах, кислотного цвета подобии халата или чём-то навроде килта. Казалось, оставайся они хоть в космонавтских комбинезонах, никто бы и глазом не моргнул.       – У нас было много времени на подготовку.       Завулон осторожно прощупывал почву, и ведьма делала то же самое. Она открыла было рот, чтобы выдать очередную любезность.       – Зато сейчас у нас нет на это времени, – оборвал вдруг их обоих сидевший до того тихо, со сплетёнными в замок пальцами, Гесер.       Он посмотрел Марте в глаза, и ведьме, немолодой опытной женщине, выбранной в это непростое время другими сильными и властными женщинами своей представительницей, пришлось приложить видимые усилия, чтобы выдержать его тяжёлый взгляд.       – Давайте говорить начистоту. Мы все играем на одной стороне.       – Ой, про сторону не скажи, – Марта неприязненно улыбнулась. – Ты сильно заигрался, Пресветлый. И если бы не обстоятельства…       – Но обстоятельства существуют, – с нажимом ответил Гесер, – и нам всем придётся действовать в их рамках.       Марта испытующе разглядывала его лицо несколько секунд, и, в конце-концов, сдалась. Прикрыла на мгновение глаза, вздохнула.       – Хорошо, – кивнула она, снова собранная и уверенная, – давайте на чистоту. Обстоятельства нас действительно держат в некоторых рамках. Проблема в избытке энергии…       – Мы заметили, – сказал Завулон едко, – расскажите что-то новое.       – Иные, входя в Сумрак, умирают, – не реагируя на его тон, продолжила Марта.       Эти слова заставили Завулона примолкнуть.       – В последнее время появляется какое-то невообразимое количество очень слабых Иных, происходит много спонтанных выбросов силы, самопроизвольная Инициация.       Завулон подозревал, что технологии в настоящее время позволяют определять наличие потенциала Иного едва ли не в утробе матери, что государство и делало успешно всё это время. Но Марта сразу дала ответ на не озвученный вопрос:       – Те, кого при рождении определили, как человека, часто оказываются или скорее – сделала она паузу, – становятся Иными по достижении определённого возраста.       – По достижении нового уровня средней по миру магической температуры? – уточнил Гесер.       Марта даже кивать не стала, вопрос был риторический.       – Наиболее остро проблема встала с девяностых годов двадцать первого века. В настоящее время, ситуацию удалось стабилизировать, но до конца вернуть мировую энергетическую оболочку к балансу не выходит. Иные просто умирают от перегрева. Многие не способны закрыться и не дать себя сжечь. Иногда им для этого даже не нужно активно пользоваться Сумраком. Магов высокого уровня, – высоким, как помнил Завулон со слов коменданта колонии, на данный момент считались маги от третьего уровня, – и тех, кто находится под особым контролем, из космоса пытаются переправлять обратно на Землю, но нас всё ещё слишком мало. Отток людей с планеты происходит слишком медленно…       – Глобальное потепление какое-то, – пробормотал Завулон. Про то, как соотносится Сила Иного с общей температурой Сумрака (чем больше Сила Иного, тем ниже его температура по сравнению со средней по миру) каждый Высший волей-неволей узнаёт на собственном опыте. И слова ведьмы звучали вполне однозначно.       – По примерным подсчётам, – словно сам с собой говоря, уронил Гесер, – насколько изменилось соотношение Иных и людей после войны?       – После войны ещё ничего, – сказала Марта, грустно улыбнувшись, – Вот Чистка в тридцатые сильно баланс сместила.       Чистка. Геноцид Иных. От них на Земле тогда без того оставалось чуть больше двух третей. Война забрала чудовищные цифры. А после все Великие и многие маги первого-второго уровня были разосланы по космическим колониям. Повезло тогда с Луной, что уже была населена преступниками. Их вернули на Землю, а Иных отправили туда. На Меркурии и Марсе Великие дожидались, пока для них подготовят исследовательские центры в глубокой гибернации*. А на Земле шла Чистка. Прежде всего, вычищали её, разумеется, от вампиров и оборотней. Но и просто слишком упрямых и свободолюбивых Иных поубавилось. Потери со стороны Света и Тьмы тогда были примерно соотносимые. Так что равновесие не нарушилось. Только вот времена меняются. Равновесие теперь проблема не Светлых и Тёмных, а людей и Иных. Иных мало, так мало, что для тех, которые есть, энергии получается катастрофически много. Иные умирают от переизбытка энергии, и их становится ещё меньше. Повышение сумеречной температуры делает Иными людей, чья температура оказалась в сместившемся на пару градусов диапазоне. Те, не способные закрыться от избытка энергии, перегорают. Это замкнутый круг. Который неотвратимо обращается в снежный ком. И если всё не поправить миру…       – Пиздец, – сказал Завулон. С ним никто не спорил.       – Сумрак не пытается восстановить баланс? – поинтересовался Гесер, словно бы без особого интереса. Он всегда так звучал, когда был действительно обеспокоен. Только Завулон сомневался, что для него хоть что-то из услышанного стало новостью. Сам Завулон догадывался о многом ещё до того, как Марта, озвучив факты, подтвердила его предположения.       – Инферно каждые три месяца не хочешь? – усмехнулась Марта. – Пытается, ещё как. Приходят Сумеречные твари, похожи на Зеркал, только совсем безмозглые. Убивают толпы людей, устраивают прорыв. Энергия выплёскивается и впитывается Сумраком обратно. Не слишком эффективно в итоге.       – Раньше у него бывали представители поразумнее, – выдал следующий наводящий не-совсем-вопрос Гесер.       – И сейчас где-то есть, – сказала Марта то, чего следовало ожидать, – вопрос в том, кто с ним должен говорить.       Всем присутствующим не составило труда понять, о чём дальше пойдёт речь.       – Совсем недавно прозвучало пророчество, – как бы невзначай обронила Марта, наконец, то, ради чего они трое здесь собрались. То, зачем ведьмы надавили, подкупили, выкрали данные в правительстве и скрыли на время прибытие на Землю двух Великих представителей противоположных сил. То, что заставляло Марту рисковать положением Конклава в мировом сообществе и шатким равновесием в социальном устройстве нынешних отношений людей и Иных.       У Завулона скреблось на краю сознания невнятное дежавю. Ничего конкретного, просто какая-то общая энергетика от всей этой ситуации. Жизни у него было так много… чуть меньше сохранилось в памяти, но даже просто пробежаться по всем значительным точкам и сравнить их с нынешними ощущениями казалось нереальным. Слишком смутным было ощущение.       – Знаете, как мы выбираем Бабушку Бабушек?       Завулон ухмыльнулся, понадеявшись, что ухмылка вышла в меру скабрёзной.* Марта ответила ему похожей гримасой и покачала головой.       – Последний этап, конечно, решающий, но сначала проходит обсуждение. И мы обычно руководствуемся тремя факторами при выборе кандидаток. Первое это Сила. Сила не всегда имеет значение, но она важна. Это показатель качества. Показатель упорства, стремления к успеху и развитию. В конце-концов удачи, что немало.       Завулон внимательно вслушивался в прописные истины.       – Второе опыт. Незачем комментировать?       Марта потёрла бровь пальцем, как бы смущенная, что разговорилась как на лекции для неофитов, но Завулон с Гесером не собирались её перебивать.       – Третье это раж. Сила и опыт принадлежат старикам. В них мало движущей силы, что так присуща молодым. Поэтому третий фактор уравновешивает предыдущие. Необходимо, чтобы Иной, меняющий будущее мира, имел на это право. Есть право силы, право мудрости и право желания.       – Мы всё ещё говорим о выборе Бабушки? – уточнил Завулон.       Марта пожевала губами.       – Я зачитаю вам текст пророчества.       Она прикрыла глаза на мгновение, и заговорила как-то иначе:       время на распутье       Никогда ни одно пророчество не могло обойтись без в меру пафосного вступления.       люди силой взяли себе право решать       От звучания слов вибрировал Сумрак.       но вам не хватило мудрости       Завулону показалось, последнюю строчку произнёс другой, хриплый и низкий голос, странно знакомый, почти забытый за давностью лет:       решать за вас желают снова Свет и Тьма       Воздух ещё долгую минуту звенел, как от грома.       Помолчали.       – Больше похоже на инструкцию к действию, – озвучил общие мысли Завулон, – обозначено настоящее положение дел, а не то, что должно случиться. Это точно пророчество?       – На уровне того, что было о Шестом Дозоре.       Завулон едва не вздрогнул. Вот то, что казалось знакомым. Внутри всё сжалось от холодного, пробежавшего внутри от копчика до горла ужаса. Того, что накрывал его будто волнами те долгие шесть дней. Заставлял снова и снова погружаться в себя в поисках, он даже не знал толком, чего. В любом случае обнаружить что-то кроме застарелой вымороженной пустоты не удавалось. И тогда он выходил наружу. Весь целиком, больше, чем когда-либо. Смеялся громче, чем мог, говорил о том, о чём не стоило. Здесь, снаружи, и искать не требовалось. Достаточно было протянуть руку и принять из горячих, так же как у него чуть подрагивающих от возбуждения последних дней, пальцев, трубку Мерлина. Погрузиться в лихорадочно расширенные омуты шоколадных раскосых глаз.       Марта, не замечая его состояния, продолжила:       – Сейчас с пророками трудно, но парочка под строжайшим секретом сидят в разных концах Земли. Пророчество они озвучили одновременно. По предварительному заключению оно соответствует всем критериям. В том числе определяет будущее. У людей теперь нет права выбора.       – Это значит лишь то, – начал Завулон и осёкся.       – Это значит, – подал голос Гесер, – они не могут договориться с Сумраком.       – А права есть лишь у нескольких из живущих Иных, – подытожила Марта.       – И на Земле таких сейчас трое.       – Четверо, – поправила Марта. На приподнятую бровь Завулона уточнила, – есть ещё один молоденький, сотни лет не разменял. Почти Высший, очень славный. Сейчас активно в правительство пробивается.       Что примечательно, цвета не назвала. Но, очевидно, если люди их двоих не припрягли ещё решать вопрос сообща, Иной был того же цвета, что и ведьма – Светлый.       А решать по итогу должны Свет и Тьма.       Завулон поднял взгляд на Гесера. Тот смотрел ему в глаза.       «Ну что, ты и я? На острие клина. Всегда мечтал…»*       Завулон отчаянно зажмурился.