Vitraux

Это так просто с тобой быть собой

И вне обстоятельств мы

Это, как я понимаю, любовь

В красивом принятии

Смело так Смотришь в меня глубже глаз

Мы ближе чем рядом с тобой

Мы ближе чем рядом сейчас.©

       Сквозь томный флер дремы Саймон чувствует ненавязчивые прикосновения теплых пальцев. Они неторопливо движутся вниз, приспускают одеяло, отчего обнаженная кожа покрывается мурашками то ли от прохлады, то ли от чувствительности, что ещё не успела сойти с ночи. Он протяжно вздыхает и только лишь вяло поворачивает голову на другой бок. Цзюнь буквально упивается этой тягучей негой сна, тем, как по-собственнически на талии ощущаются поглаживания раскрытых ладоней. Где-то на задворках заторможенного сознания появляется нестерпимое желание потянуться, и Саймон не отказывает себе в этом. Мышцы приветствуют приятной, тянущей болью, которая даже немного бодрит. Слышится тихий смех, и родной голос жарко шепчет на ухо: — Видели бы тебя сейчас фанаты, и тогда бы котом называли определенно не меня.       Цзюнь наконец приоткрывает один глаз, некоторое время лениво шарит под подушкой, выуживая смартфон. Дисплей безжалостно показывает, что сейчас всего девять утра. — Даже так?! — фыркает брюнет и насмешливо замечает. — Ты действительно позволил бы им лицезреть меня в таком виде? Кстати, неплохая идея, у меня как раз скоро запланирована фотосессия…       Подначка работает безотказно. Вес чужого тела воспринимается так правильно, и так хорошо, а чувственный укус в местечке чуть ниже линии волос посылает волну упоительной дрожи. — Ты что-то сказал, сладкий? — довольно урчит Чжэхань, тут же зализывая небольшую ранку. — Я не расслышал. — Всего лишь то, что ты наглый кошак, который не дает мне выспаться, — ворчание Цзюня не выглядит хоть сколь-нибудь убедительным, потому что невозможно сконцентрироваться на чем-либо кроме этих полных губ, оставляющих обжигающее клеймо на его лопатках. — И, если будет хоть один след, я тебя убью. — Ммм, — Чжан ведет кончиком носа линию вдоль позвоночника, распластавшегося под ним мужчины, спускаясь поцелуями вниз к соблазнительному прогибу поясницы, — давай поговорим об этом после того, как я сделаю тебе хорошо, ладно? — Я серьезно Чжэхань…, — Саймон сжимает гладкую ткань подушки в своих тонких пальцах, и с уст наконец слетает первый тихий стон, когда он чувствует, как клык его наглого мужчины игриво оцарапывает нежную кожу на заднице. — К тому же, ты немного опоздал, — самодовольно подмечает нахальное несчастье. —Считай это своей расплатой и с гордостью носи их! — Собственник, — лепечет Саймон на вдохе. Он жмурится, слегка приподымаясь на подушке, когда горячие ладони щедро одаривают лаской его бедра. — Ненасытный собственник. Чжэхань плавно ведет по гладкой коже сначала с внешней стороны, затем медленно перемещается на внутреннюю, сжимая и немного оттягивая в сторону, на что Цзюнь послушно раздвигает свои длинные ноги шире. — Очень ненасытный.       Мужчина упивается податливостью своего партнера, его томной восприимчивостью. Несмотря на то, что Цзюнь пытается сдерживаться, Чжан знает, что тот уже заведен, судя по тому, как брюнет сучит ногами. А ведь они ещё даже не приступили к самому интересному. Он наклоняет голову вниз, замирая возле неплотно сжатого колечка мышц. — Интересно, — мужчина опаляет своим дыханием чувствительную влажную кожу, - насколько ты сейчас готов для меня? Давай проверим? — а затем лижет на пробу. Чертовски широко, влажно, просто идеально.       Саймон задыхается от такой стимуляции и хрипло воет. Его ноги скользят по простыне, одновременно с тем, как он двигает бедрами вслед за ощущениями. Чжэхань прослеживает кончиком языка очень чувствительную дырочку, целует её, дразня раскрывающиеся на встречу мышцы. Хриплые стоны любовника вперемешку с частыми вздохами - самая идеальная мелодия, которая звучит только для него. Его собственник раскатисто мурлычет где-то внутри от этого факта. — Блядь! — брюнет скулит, часто облизывая пересохшие губы. Он потирается возбужденным членом о простыни, но этого чертовски мало. Мужчине до одури хочется большего. Ему хочется Чжэханя внутри себя немедленно, чтобы тот основательно трахнул его, подарил ошеломительный оргазм, который бы неумолимо уничтожил его, как это было ночью. В конце концов он мог хотя бы приласкать. Но нет! У его любимой скотины именно сейчас проснулось настроение мучить, доводя его до полного исступления и одновременно с этим, удерживать его на очень тонкой грани. — Ммм, когда ты материшься – это заводит ещё больше, — хрипло комментирует Чжэхань, а затем вновь проникает кончиком языка внутрь тела. — Иди ты в задницу! — Золотце, если ты не заметил, я уже в заднице. В твоей, — Чжэхань облизывается. — Нет, не смей, — Саймон разочаровано сетует, когда Чжан отстраняется, и слепо шарит рукой позади себя, — вернись! — Тише, тише, — мужчина целует изящное запястье, успокаивая. — Я никуда не ухожу, только лишь возьму смазку. Будь послушным мальчиком.       Чжэхань тянется к флакону с лубрикантом, что лежит на прикроватном столике. Цзюнь хотел было перевернутся, однако рука, мягко, но при этом с оттяжкой шлепает по правому полушарию, заставляя ловить губами воздух. — Я разве разрешал тебе перевернуться? — Чжан иронично изгибает бровь, щедро выливая прохладную субстанцию на аппетитную ямочку между ягодицами. Контраст между разгоряченной кожей и вязким гелем заставляет тихо подвывать. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты козел с садистскими наклонностями? — Моя «женушка» такая сварливая с утра, — цыкает мужчина, издевательски обводя кончик ануса указательным пальцем. Нарочитая грубость его мужчины, продиктованная желанием, приводит Чжана в некоего рода восторг. — А не приходило в голову, что моя сварливость сошла на нет, если бы наконец твой член был во мне? Ну как вариант? — Цзюнь приглашающе повел бедрами, надеясь таким образом побудить своего персонального садиста на более активные действия. — О, у меня запланирована более чем насыщенная «программа», — глубокий голос сзади звучит многообещающе. — Программа основательно промять мою задницу? — нетерпеливо отзывается Саймон. —Все не можешь смириться с тем, что мои руки больше твоих, и они просто идеально ложааа…, — окончание фразы тонет в громком стоне, когда Чжэхань проникает в него сразу двумя пальцами. Он вновь наклоняется к уху, мстительно кусая очаровательную мочку. — Так что там насчет того, что я не могу с чем-то там смириться? Цзюнь жмуриться, пытаясь глубже насадиться на пальцы. — Мои руки. Я могу полностью накрыть ими твои роскошные полушария. И не отнекивайся, что не хотел бы также. Всегда знал, что ты мстительный засранец! Чжэхань удивленно моргает и не может сдержать звонкого смеха. — Возможно, — мужчина даже не пытается отпираться. — Но мы же оба понимаем, что я просто люблю наблюдать за тем, как ты изнываешь, скользя своими длиннющими ногами по простыне, — он перемещается к левому уху, постепенно начиная двигать пальцами, практически сразу находя сосредоточение удовольствия, — как ты желаешь меня в себе, однако единственное, что тебе остается, это тереться о простыню в поисках освобождения. Но я тебе его пока не дам. Или может быть мне лучше довести тебя до абсолютно невменяемого состояния? И после того, как ты станешь мягким и покладистым, я наконец возьму тебя. — Я же говорю – садист! — скулит Саймон, запрокидывая голову назад, когда очередная вспышка удовольствия разрядом проходится по всему телу. Губы мужчины искривляются в шалой ухмылке. — Впрочем… посмотрим сколько ты сам сможешь протянуть. Я знаю, что ты хочешь не меньше моего, возможно даже больше. Так что в эту игру мы можем играть вдвоем, сладкий, — последнее слово было произнесено не без доли ехидцы, намеренно подражая тону любовника. Саймон определенно знал за какие ниточки дергать. Чжэхань утробно рычит, резковато вводя пальцы внутрь, заставляя мужчину под ним дрожать и извиваться. — Язва! — Чжэхань, пожалуйста! - жалобно канючит Цзюнь. И хоть мужчина не видит его, но так ярко представляет, как прихотливо изломились брови на красивом лице. — Пожалуйста что? – диапазон от соблазнителя до капризули совершенно очарователен. — Дай мне перевернуться и наконец увидеть тебя, почувствовать тебя. — Ты и так чувствуешь. — Недостаточно.       Это самое «недостаточно» звучит серьезно. В нем столько интимности и искренности, которая в сочетании с разгоряченным телом под ним создает дикий коктейль. Чжэхань чувствует, как его нехило так ведет. Он вытаскивает пальцы из влажного отверстия брюнета, и наконец дает тому сменить положение. Цзюнь разочаровано вздыхает, самую малость, когда чувство наполненности, как и тяжесть чужого веса исчезают, неспешно переворачивается на спину, утопая затылком в мягкости подушки. — Привет, — Чжэхань тут же нависает над брюнетом, нежно улыбается, заботливо убирая со лба взъерошенные волосы. — Привет, — Цзюнь любуется глазами полумесяцами, ласкает лучики морщинок подушечками пальцев в их уголках. Затем плавно очерчивает красивую линию скул, скользя ниже, с особым удовольствием проводя раскрытыми ладонями по бугрящимися идеальным мышцам груди, ощущая, как моментально напряглись соски, и заполошно бьется сердце.       Чжэхань был его персональным сортом эротики. Саймон упивается тем, каким темным и гипнотическим становится взгляд карих глаз, когда пелена желания туманит его сознание. Не того картинного, что он, безусловно, мастерски мог показать партнерше и камере, но такого чистого, ничем незамутненного и едва контролируемого. Мало кто способен представить, как может начисто сносить крышу от низкого голоса, когда в нем начинают звучать бархатистые нотки голода. Сколько хищной грации пробуждается в этом роскошном мужчине, когда он по-настоящему хочет обладать. Ощутить разгон от сводящей с ума необузданности до тягучего сладострастия. Но Гун Цзюнь мог. Потому что именно он был эпицентром законов чужого желания, их катализатором. И сейчас они всецело владели им, управляли. — Цзюнь-Цзюнь, смотри на меня, — этим раскатистым обертонам невозможно было не подчиниться. Брюнет, промычав что-то нечленораздельное, послушно приоткрывает глаза. Тело Чжэханя блестело в мерцающей, текучей вуали утреннего света, подчеркивающей красивые пропорции и эти совершенные изгибы. Он великолепен в своей расслабленности, в непринужденно-царственной позе, ласкающий свое естество. — Нравится то, что ты видишь, золотце? — пристально следя за малейшей реакцией своего любовника, интересуется Чжан.  — Как и всегда.       Чжэхань улыбается, и отчего-то Саймону чудится, что так могла бы улыбаться мифическая сирена, под чье очарование он попал без малейшего шанса на спасение. Его мужчина –  своеобразная опасность, которой он обожал иногда манипулировать. Сделать обманчиво невинный взгляд, затененный чернотой ресниц, слегка выгнуться, ища соприкосновения кожи к коже, и «контрольный выстрел» - в немом послушании продемонстрировать длинную шею. Чжан заинтересованно наклоняет голову в бок. Разумеется, он раскусил маленькую хитрость младшего, и тем не менее мужчина полон снисходительного понимания. Он одаривает колыбель изящных ключиц короткой лаской, в то время как сильные пальцы вновь широко раздвигают ноги, поощряя к тому, чтобы брюнет согнул их в коленях. Щека легко потерлась о его бедро, и почему-то только сейчас к Цзюню приходит осознание, что Чжэхань еще не брился. Легкая щетина будоражит нервные окончания, о которых он до сего момента не подозревал. Или подозревал, но не обращал внимание. Кажется, это его новая эрогенная зона. Чжан ее определенно отметил, и теперь не упустит возможности поиграть, повернуть голову, лизнуть место, которое только что оцарапал. Вновь намек на клык. После него вне всякого сомнения останется ещё один синяк, в дополнении к той коллекции, что уже имеется. Его персональный истязатель точно знает, как он будет себя чувствовать некоторое время. Например, завтра: никто и никогда даже не заподозрит, что, отрабатывая очередную фотосессию, он все ещё будет ощущать эфемерное прикосновение бороды. Его выдержка и некоторые актерские способности несомненно подвергнутся испытанию, потому что чертовски сложно удержать невозмутимое выражение лица, в тот момент, когда ткань при каждой позе соприкасается со сверхчувствительной кожей, особенно внутренней части бедер, сплошь размеченной засосами. Саймон жалко хнычет от этой мысли. Это последнее на чем он внятно может сфокусироваться перед тем, как его поглощает теплое пульсирующее наслаждение.       Этой феерии чувств так много. Рот Чжэханя медленно скользит по его длине в аккомпанементе вместе с подвижным, юрким языком, вниз- вверх. Ритм, заданный мужчиной устойчивый, и вместе с тем неторопливый. Вполне достаточно, чтобы заставить Цзюня наблюдать, как старший ублажает его. Поистине, впечатляющее зрелище. Брюнету нестерпимо хочется блаженно закатить глаза, потому что там внизу влажный, жаркий ад, но колдовской взгляд из полуопущенных ресниц так пронзителен, так безжалостен в своем магнетизме. Гун Цзюнь по-настоящему сильно влюблен в этого мужчину, во все его ипостаси. Чжэхань берет его правую ногу, поднимает вверх, устроив её у себя на сгибе локтя, в то время как его пухлые губы насаживаются все ниже. Саймон стонет в благодарность, неосознанно вильнув бедрами, чтобы оказаться ещё глубже. Хватка на его колене становится сильнее, предупреждая о том, чтобы он был послушным. О да, он будет послушным. На какое-то мгновенье давление мягких губ на его члене исчезает, заменяясь легким дуновением. Брюнет близок к краю, поэтому такая нехитрая ласка воспринимается не менее пикантно, но вместе с тем остужает накал. —Хань-Хань…, — шепчет Цзюнь, откидываясь обратно на подушку, наконец, закрывая глаза.       Он как никогда покорен и ничего не требует. Просто зовет, чтобы вновь услышать любимое имя. Через него их связь кажется еще крепче. Саймон всецело отдается моменту. Равномерный ритм, волнообразные ласки и глотания поддразнивают, распаляют пламя и заставляют хотеть. Но их недостаточно, чтобы полноценно удовлетворить. Просто накатывающие вспышки перманентного наслаждения. Чжэхань прекрасно знает его тело, каждую частичку. И играет на нем так же виртуозно, как если бы Цзюнь был фортепиано. Вспышки превращаются в настоящие красочные искры фейерверка, когда мужчина чувствует ошеломительную вибрацию вокруг своего члена. Она заставляет его толкнуться глубже. Ловкие пальцы все ещё продолжают стимулировать его изнутри. — Чжэхань, — пьяно лепечет Цзюнь. В памяти всплывают недавние слова любовника: «Или может быть мне лучше довести тебя до абсолютно невменяемого состояния? И после того, как ты станешь мягким и покладистым, я наконец возьму тебя».   — Тебе хорошо? Цзюнь смотрит на своего мужчину снизу-вверх, ловит нахальный взгляд карих глаз, ласково перебирая растрепанные пряди волос. — Очень, но… — Но? – заинтересованно вторит Чжэхань, немного отстраняясь, но следя за действиями мужчины.       Саймон тонко улыбается и ничего на это не отвечает. Он нашаривает рядом с собой флакон с лубрикантом, выдавливает вязкую субстанцию себе на ладонь, растирая. Проходиться подушечками по напряженным мышцам пресса, чувствуя, как те сокращаются. Затем ниже к паху. Наконец пальцы обхватывают возбужденный член. Чжэхань издает смешок, который перетекает в мычание. Цзюнь ласкает нежную головку блестящую и мокрую от предэякулята. Он любуется, как закатываются глаза мужчины, а красивое лицо искажает немного болезненная гримаса. Уже только от этого Цзюнь ощущает себя одновременно и сытым, и взбудораженным. Чжэхань великолепно умеет лицедействовать, но не здесь, не сейчас. Самообладание Чжана на пределе. Саймон видит это и готов дать мужчине много больше, чем тот мог бы потребовать от него. — Иди ко мне, — брюнет ложится обратно на спину, распахивает объятья, в которые мужчина то ли со стоном, то ли с рыком падает. — Ты чертово искушение, Гун Цзюнь. Знаешь? — жарко шепчет Чжан, в очередной раз припадая к лебединой шее любовника.       Саймон усмехается, купаясь в щемящей нежности и заботливых прикосновениях. Чжэхань поддразнивает напоследок тем, что проводит набухшей головкой члена между его ягодиц прежде чем плавно войти. Сколько бы раз они не занимались любовью, но это всегда было так ошеломляюще. Глаза Цзюня закатываются, а тонкие губы искривляются в беззвучном наслаждении. —Тебе хорошо? — расслабленно спрашивает Цзюнь, обвивая ногами стройную талию мужчины, слыша в ответ: —Ты идеален, золотце.       О да, он знает, что идеален для Чжэханя, однако, как же сладко находить этому подтверждение. Очень легко попасть в ритм плавных, глубоких фрикций. Нет ничего проще, чем отдавать и вверять себя в эти сильные руки. Возбуждение отзывается в теле тягучим гулом. Сейчас нет какой-либо погони за чем-то ярким острым, нет спешки, нет пауз и нет конца. Есть только полное единение. Он будто маятник над бездной Вселенной, что раскачивается веред, а затем назад, держа любимого мужчину в своих объятьях. Саймон поглаживает затылок, особое внимание уделяет посеребренным потом лопаткам, рисует волнующие в своей безупречности линии и изгибы. И это тоже отдельный сорт удовольствия для него. Сознание брюнета довольно быстро сужается до скольжения разгоряченной плоти внутри него. Они двое –  единый пазл или головоломка. И Чжэхань – недостающая часть, которая идеально дополняет его, делает целым. Между ними безусловная искренность. Песнь, что предназначена на двоих, на два голоса, на две жизни и на две партии. Чжэхань слегка меняет угол проникновения, и это ощущается великолепно. Цзюнь накрывает упругие ягодицы Чжана ладонями. Он мнет и массирует, понукает входить глубже и при этом прослеживает каждое поступательное движение. — Давай, родной, кончи для меня.       Голос Чжэханя хриплый и немного заполошный, но Цзюнь четко улавливает в нем удовлетворение. Оно резонирует глубоко в нем. Передается от плоти к плоти и разносится пульсацией по нервам. Томная, всеобъемлющая волна блаженства, нарастая превращается в мягкое цунами, которое накрывает теплом, стирающим его мысли. Саймон протяжно стонет и выгибается, ведомый сладкой вибрацией. Бережные руки поддерживают его за талию. Это разрушает и усмиряет в равной степени. — Вот так, — Чжэхань смягчает толчки, практически сводя их к минимуму, давая дрожащему Цзюню немного прийти в себя. Чжан всегда так внимателен и терпелив с ним, что бы ни случилось. — Я хорош, не так ли?       Цзюнь все ещё не до конца восстановив дыхание хочет ответить на это чем-то остроумным, но этот невозможный мужчина предвосхищает: — Я хорош. — Боже, какой же ты все-таки нарцисс! — заливисто смеется Цзюнь. Эрекция Чжэханя все ещё восхитительно глубоко внутри его разгоряченного тела. — Любимый нарцисс, — и это - утверждение, неподлежащее сомнению. — Я бы сказал самовлюбленный, — беззлобно ехидничает Цзюнь, за что получает игривый укус в плечо, который тут же зализывают. — Но тебе это нравится, — фыркает Чжэхань. — Еще как, — Саймон светло улыбается. Цепкая хватка родных рук все ещё удерживает его за талию, фиксируя и регулируя. Плавные движения возобновляются. Еще раз и ещё. Чувственно, легко и изыскано. — Золотце, я… — Дай ощутить, как ты меня любишь. Как кончаешь, находясь глубоко во мне.       Проклятья и тихие стоны, что слетают с этих полных губ – услада. Цзюнь приветствует каждый толчок, каждые быстрые вздохи, что ощущаются прохладой на коже. Он полностью открыт, и Чжэхань может взять ровно столько, сколько пожелает. Еще несколько особенно глубоких фрикций и…вот оно, полноценное слияние. Идеальное завершение утренней любовной симфонии. Удовольствие Чжэханя принадлежит ему. Всецело и безраздельно. Оно так прекрасно: в запрокинутой голове, зажмуренных глазах, слегка наморщенном носе, в горловом приглушенном рыке. Чжэхань на пике своего наслаждения – эстетика, как она есть. Цзюнь умиротворяющие вырисовывает узоры на напряженных лопатках, когда мужчина плавно опускается всем весом, укрывая его собой. Какое-то время, они так и лежат сокрушенные томным наслаждением, что перетекает в утреннюю леность. Саймон ослабляет хватку ног на талии мужчины, опускает их ниже, тем самым еще больше переплетаясь телами. — Мне кажется, или я слышу сытое мурчание? — первым подает голос Саймон, как только ему вновь удается взять свое дыхание под контроль.       Чжэхань ничего не отвечает, лишь касается губами груди. В этом нет какого-либо подтекста или желания соблазнить, просто ещё одна форма физической близости, которая была так естественна. А затем, Чжэхань действительно издал звук, имитирующий мурчание кошачих. Саймон на миг прекращает свои поглаживающие, массажные движения пальцев. — Да ну ладно? И после этого, ты ещё смел не соглашаться с тем, что я тебя тогда, на интервью сравнил с котом?! — Не помню такого, — смешливо фыркает Чжан. Он приподнимается и деликатно покидает тело брюнета. — Сколько всего ещё в тебе сокрыто, Чжан Чжэхань? — Цзюнь очаровано разглядывает красивое лицо, зачесывая прилипшие ко лбу непослушные пряди назад. — Нууу, — игриво протягивает тот, делая вид, что о чем-то раздумывает, — у тебя есть все наше время, чтобы узнать это. И кое-что я готов продемонстрировать в ближайшем будущем. — Интригуешь, — Саймон приподнимает уголки губ в заинтересованной улыбке. Чжэхань встряхивает волосами, и когда он склоняется над брюнетом, те рассыпаются, завесой обрамляя прекрасные черты. — Как насчет ароматной, терпкой дозы кофеина по эксклюзивному рецепту от Чжан Чжэханя? — От такого роскошного предложения грех отказаться, — Саймон просто млеет от их маленькой традиции: когда была возможность, Чжэхань всегда вставал немного раньше, чтобы заварить ему чашку утреннего кофе. Особо брюнета забавляло то, с какой гордостью Чжан распушал свой «павлиний хвост», когда вручал ему эту самую чашку, без которой Цзюнь считал свой день неполноценным и серым. — Славно, тогда с тебя завтрак и… я первым в душ! — мужчина, быстро поцеловав Цзюня в лоб, начал вставать, но тот остановил его шкодливо удерживая за задницу. — Так и знал, что кофе ты мне делаешь не за просто так! — Ложь и провокация! — вполне натурально возмутился Чжэхань. А в темных глазах, не утративших еще хищную томность, только что черти не отплясывают канкан. — Вот так и делай приятное любимому человеку! — Мне приятно,— Цзюнь широко улыбается, удовлетворяя свою маленькую прихоть основательно промять эти аппетитные, упругие полушария. – Особенно приятно, когда они вот так вот идеально умещаются в моих ладонях.       Чжан обманчиво ласково ухмыляется, тянется к своей подушке, а затем делает замах, швыряя её прямо в это лицо с невинным взглядом, точно у олененка. Хотя кому как не Чжэханю знать, что за ним на самом деле может скрываться, и какие страсти в себе может таить. — Я ранен в самое сердце! — конечно же Цзюню не составило труда мгновенно отреагировать на атаку. — Нечего подтрунивать над старшими, так что не вини меня за это! — Мой чопорный дагэ, позволь ответить любезностью на любезность! — Ты не посмеешь! — недоверчиво покосился Чжан. — О, ещё как посмею! — брюнет пасует подушку обратно Чжэханю. И тот определенно видит в этом коварство, которому бы позавидовал сам дьявол.       Они какое-то время борются между собой, перекатываясь по постели, точно пубертатные подростки, пока Чжэхань не подминает под себя Цзюня. — Ну все, все, утихомирься, золотце! — Чжан цепко фиксирует запястья любовника над головой. — Что такое, мой старичок уже выдохся? Кто-то теряет хватку.       Нет, эта ехидна определенно нарывается на хорошую взбучку. В следующий раз, иначе они рискуют вообще не выбраться из постели. К тому же обещанный кофе сам себя не сварит. — И снова навет, — ласково замечает Чжэхань. — Всего каких-то пару минут назад, я не слышал от тебя недовольства. Напротив, лишь весьма громкое подтверждение того, что моя форма очень даже ничего.       Самодовольный кошак, как есть самодовольный кошак. — Я люблю тебя! — Саймон готов признаваться в такой бесхитростной и естественной вещи от раза к разу. — Как и мое кофе, — подмигивает Чжан, на сей раз действительно вставая с постели и демонстрируя себя во всем своем обнаженном великолепии.       Цзюнь не может не восторгаться этой идеально ровной осанкой, будто в позвоночник мужчине вживили стальной прут. Рисовать взглядом чувственные линии и изгибы. Особенно приковывали к себе внимание ярко розовые полосы, которые очень неплохо дополнили рельеф тренированной спины по мнению Саймона. Чжан основательно прогибается и потягивается, а затем дефилирует в сторону ванной комнаты. — И все же признай, что мои руки просто созданы для твоей задницы, — Цзюнь фривольно раскидывается на постели, подперев щеку рукой, наблюдая за демонстрируемым маленьким представлением, устроенным персонально для него. — Заткнись!       Хлопает дверь ванной комнаты, и через некоторое время оттуда слышится мелодичный голос мужчины. Он поет какую-то ненавязчивую песню о любви, которая, впрочем, забавным образом сменяется повизгиванием. Видимо опять перепутал спросонок горячую и холодную воду. Саймон смеется и блаженно откидывается на подушки, с головой кутаясь в одеяло. Он был по-настоящему счастлив.

***

      Когда Цзюнь спускается в просторную столовую, она уже наполнена богатым, пряным ароматом обещанного, свежезаваренного кофе по эксклюзивному рецепту. Кутаясь в махровый халат, немного зевая, брюнет, пошаркав к длинному обеденному столу, не особо утруждая себя приличиями на этот раз, садится прямо на его глянцевую поверхность. Настроение сонное, а ещё чуточку флегматично – романтичное, как и снег, что сейчас неспешно валил пушистыми хлопьями за панорамными окнами. Так что он вполне мог позволить себе иногда маленькие вольности: сидеть на столе, болтать ногами и наблюдать, как любимый мужчина, не особо жалующий готовку, пытается сделать ему приятное, попутно отбиваясь от расшалившегося бульдога. — Ну-ка фу! Луффей! И не смотри на меня так, приятель. Папка тебе уже положил утреннее подношение. А теперь ему нужно сделать подношение твоему второму папке, чтобы тот уже накормил меня. Да, золотце? — мужчина оборачивается и озорно смотрит из-под тонкой золотистой оправы очков, что съехала на кончик носа.       Мохнатый белый кардиган, в тон ему футболка с глубоким вырезом, свободные кашемировые штаны, влажные волосы небрежно забраны ажурным металлическим крабом. Именно так выглядит его уют и умиротворение. И он словно Цербер готов всячески это оберегать. Будучи медийными личностями, они и так слишком многое отдавали на потребу публики, что было совершенно логичным, учитывая специфику их работы. Оттого моменты, которые существовали только для них двоих, воспринимались гораздо острее, ярче и трепетней. — Обещанный кофе готов, — Чжэхань вручает ему лаконичную прозрачную чашку, от которой исходит ароматный пар.       Цзюнь молча и с благодарностью принимает свое утреннее «подношение». Терпкость и температура были выдержаны в идеальных пропорциях, а горьковатость приятно отдавалась на языке, бодря и прогоняя сонливость. Цзюнь блаженно зажмурился, от удовольствия даже сгиная пальцы ног. — Небеса, ты мой персональный кофейный Бог! Чжан слегка наклоняет корпус вперед, ведя элегантный жест запястьем, тем самым молчаливо говоря «обращайся». Какое-то время между ними царит уютная тишина. Цзюнь наслаждается каждым глотком и легкой пустотой в голове за долгое время, прежде чем мужчина, стоящий рядом, мягко не забирает у него кружку. — Награда для шеф-повара, — поясняет Чжэхань, ловя вопросительный взгляд напротив.       Саймон понимающе склоняется к Чжану, в предвкушении облизывая губы. Вновь эта хищная нежность. Такая манящая и завораживающая. Чжэхань, не разрывая зрительного контакта, сначала легко бодает кончиком носа его нос, согревая дыханием, которое все ещё сохраняло ментоловую свежесть зубной пасты. Затем наконец ненавязчиво обхватывает верхнюю губу, посасывая её. Цзюнь закидывает руки на плечи своему любовнику, скрестив расслабленные запястья между собой. Бледно-холодный свет зимнего утра позолотил грани кольца не безымянном пальце. Чжэхань плавно переместился от уголка губ к нижней, уделяя и ей внимание, в то время как ловкие руки легли на талию мужчины, притягивая его ближе к себе. Цзюнь игриво прихватывает в ответ нижнюю губу Чжана, чуть оттягивая ее. Словив горячий вздох мужчины, тихо засмеялся, тут же зализывая небольшую ранку. — Кто-то очень сильно любит кусаться, — замечает Чжэхань, разрывая поцелуй, но не на цунь не отдаляясь. — Не представляешь, как, — Саймон ласково проводит по волосам, касаясь классического тонкого кафа на мочке уха Чжана.       Чжэхань снова приникает к тонким губам. Проводит по ним влажную дорожку кончиком языка, прося тем самым раскрыться ему, впустить. Цзюнь податливо раскрывает рот, позволяя поцелую стать глубоким и чувственным. Чжэхань одобрительно мычит, нежно придерживая за подбородок. В поцелуе нет подтекста, нет распаляющего желания, а только лишь тягучая нега. Ещё одна своеобразная квинтэссенция познания друг друга и форма диалога.              Чжэхань медленно отрывается от губ парня, но прежде, также оттягивает губу брюнета кусает в ответ. Тот ойкает и невинно хлопает глазами. Чжан сыто улыбается, утыкаясь в шею брюнету. — С добрым утром, Цзюнь-Цзюнь. Цзюнь крепко обнимает мужчину в его руках, прислоняется щекой к макушке, улавливая богатый древесный аромат с легкой ноткой меда: — С добрым утром, Хань-Хань.