Заплатки

      Зачем висеть над бездной, зная, что руки твои слабы, что ногти вопьются в последний рубеж, крошась и ломаясь под общим весом тебя и твоих проблем, и ты только дальше и дальше будешь скатываться по скользкому краю, прямиком во всепоглощающую и бесконечную тьму?       Гарри не знал, зачем он вообще повис над этой самой бездной, но это было так: он сам свесил ножки и решил рискнуть, проверить себя, вот только пути назад, на твердую почву, уже не было. Его мысли изъедали его изнутри: как только его мозг оставлял им хоть кроху свободного места, они врывались дикими псами и рвали, рвали его сознание на куски, подвывая множеством голосов. «Ты не справишься, жалкое ты подобие разумного существа». «Тобой управляют желания, желания индустриального прогресса и блики диско-шаров». «Ты сорвешься, сколько себя ни обманывай: ты животное новой эпохи, ищущее в питьё алкоголь, а в пропитание — наркоту».       Он сжимал пальцами переносицу, крепко зажмуривался и возвращался к работе.       Как же здорово — и это очень слабо сказано, учитывая, что, вероятно, это сейчас спасало его жалкое подобие жизни, — что его не погнали в шею из участка и разрешили остаться. Работы было катастрофически мало для его перевозбужденного сознания, которое за неделю в Мартинезе словно заново родилось: из со скрипом ползающего эмбриона выросло до пугающих размеров, вытягиваясь и ширясь, словно пелена угрожающе нависающей Серости. Он думал о столь многом, что погружало его в задумчивость, все глубже и глубже, и выныривать с каждым разом было все сложнее — необходимо было переключиться, и чем быстрее, тем лучше. И он зарылся с головой в бумажную работу — все, к чему его, как прокаженного, пока подпускали, — и отгонял назойливое страдание, что ему этого мало, мало, ужасно мало, чтобы поддерживать гримасу на лице — все-таки это был какой-никакой показатель, что с ним все в порядке. Когда коллеги за шкирку вытаскивали его из пучин скучной работы, не требующей и четверти его разбухшего в Мартинезе мозгового актива, он кривил рот и не был до конца уверен, что не пугал никого из родного 41го.       Скучно, скучно, скучно… Еще одна мысль, которую он, как незаживающую рану, с завидным постоянством то прятал и приказывал себе забыть, то отрывал с корочкой, с нездоровым любопытством обсасывая, будто там что-то могло измениться — он очень скучал по своему последнему делу. Более точную формулировку он и вовсе отгонял, зная, что она там, глубоко в нем, но боясь взглянуть еще раз. Он дико скучал по Киму.       Что-то сломалось и заново отстроилось в нем, пока он собирал свои кусочки на льдистых пляжах Мартинеза. Это было короткое, странное, но все же незабываемое время — хотя бы потому, что это были первые и такие яркие воспоминания для нового-его. Ну и конечно, потому что там с ним был лейтенант Кицураги. Его «новые» познания о мире были неразрывно связаны с мелькающей на периферии взгляда оранжевой курткой, с толстыми стеклами очков, отражающих самого Гарри, с растворяющимся в ночной прохладе шлейфом сигареты… Он не хотел думать о том, что за стеклами находилось непроницаемое, черное, за сигаретой — тонкое, приковывающее взгляд, а за курткой… Плевать. Он позволил мыслям прокрасться слишком далеко, и они змеями зашипели на него, злобно хохоча, давимые тяжелым каблуком. «Гарри, ты такой идиот!» «Как ты дошел до этого, Гарри?» «Втайне даже от себя думаешь о человеке, которого знал меньше недели».       В какой момент все его голоса в голове стали, не стесняясь даже, надсмехаться над ним? «В такой, когда ты был тихо влюблен три дня, а теперь тебя опять бросили».       Мысли были взрывоопасны: они могли принести так долго оттягиваемую волну саморазрушения. Гарри Дюбуа, словно яростный пес, снова зарывался в работу.       Это звучало очень болезненной правдой: в последний раз он видел Кима в заднее стекло катящейся прочь из Мартинеза «Купри» своего участка: лейтенант не смотрел вслед, а протирал очки, готовясь сесть в свою «Кинему» и исчезнуть навсегда. Это случилось даже раньше: их мотокарета завернула за поворот, и последний проблеск оранжевой куртки скрыла серая листва.        — Было бы здорово, если бы он согласился, — проговорила Жюдит с переднего сиденья. Жан промычал что-то невразумительное в ответ: он был хмур и сосредоточен на дороге. Тогда Жюдит полуобернулась к нему: Гарри ответил ей гримасой, но что-то подсказывало ему, что выглядел он донельзя жалко, словно брошенная псина.       Он предложил Киму переводиться к ним в участок. «Балда!» — орало на него спустя неделю бесплодного ожидания сознание. — «Какой ему в этом резон? Переходить, чтобы утром вместо кофе видеть твою обрюзгшую рожу?»       Но тогда Ким, как и всегда, максимально вежливо склонил голову и ответил:        — Это большая честь. Я подумаю. «Большая честь, ага… Наверное, Ким благодарил небо, когда ты скрылся за поворотом».       Они подвезли его до его «Кинемы», и Жан затормозил. Секундное молчание тянулось болезненную вечность — Гарри не знал, что еще сказать. Ему было тяжело дышать от пережитых эмоций: настоящий убийца, фазмид — адреналин и триумф устроили в его крови неплохую вечеринку.       А еще: дневной кошмар, который он бы уже и не назвал таким громким словом: это было в прошлом. Дора была в прошлом. Он глядел на нее, словно на незнакомого человека. Она ждала каких-то типичных слов, одних и тех же действий, и Гарри знал, чего именно, — падения на колени, слез, мольбы, попыток поцеловать ее и заставить остаться. Гарри ничего этого не сделал: она казалась диковинкой, полуразмытым образом, который внезапно перестал значить для него целый мир. Он сказал ей «иди», и она ушла. Гарри проснулся от аккуратного касания тонкой ладони в перчатке без пальцев по плечу, и, открыв глаза, увидел черноту за гипнотическим бликом очков. Знал, что все сделал правильно.       Но, сидя в машине, он вдруг в полной мере осознал, что больше у него и нет ничего — ни выпивки, ни Доры, ни даже кошмаров о ней, только призрачное тепло на плече и оставшиеся терпкими воспоминаниями другие касания, взгляды и редкие, драгоценно редкие улыбки. «Да, месье, вы чертовски влюблены».       Он слегка ошибался: кошмары его не оставили, только изменились, с завидной ловкостью подстраиваясь под его новые страхи.        — Ким, переводись к нам в участок, — стараясь выглядеть не как полный идиот, Гарри постарался не выпаливать это, как мантру. — Будет весело, — добавил он, криво улыбаясь. «Ну же, ну же…»       Ким нечитаемо глядел на него.        — Да уж, в этом сомневаться не приходится.       Гарри словно окунули в ледяную воду и резко выдернули из неё на обжигающее солнце: в первое мгновение голос лейтенанта был ровен и холодно саркастичен, но потом Гарри рискнул поднять голову: чёрные глаза искрились. Уголки губ приподнялись. У Гарри захолонуло сердце.        — Спасибо, что подвезли, — Ким пожал руку Жану, Жюдит, и снова повернулся к Гарри — эх, наверное, это его полуобморочное состояние вызывало эту скромную улыбку, да и пускай, — Я подумаю, детектив.       Его ладонь была такой тёплой, и ее так не хотелось отпускать… Кажется, Ким прочитал его мысли: пальцы сжали пальцы, задерживаясь на крошечное мгновение, и потом все равно отпустили.        — До свидания, Гарри.       Простая вежливость? Обещание? Последний прощальный жест его нутру, которое вздрагивало каждый раз, когда напарник в исключительные моменты обращался к нему по имени? Гарри давалась целая вечность на раздумья: Ким вышел из машины. Жан завёл ее. Они поехали. Гарри приподнялся, заглядывая в зеркало заднего вида, а потом не удержался и судорожно обернулся. Да, определенно, точно так все и было: его воспоминания, раз за разом, словно плёнку, проигрывали солнечный блик, отразившийся от снятых очков. А потом огненно-оранжевый всполох исчезал.       Гарри испытывал чересчур много от одного воспоминания: смятение, досаду, необоснованную обиду. Как будто Ким обязан был точно так же тоскливо смотреть вслед и стремиться к встрече. Но Ким не появлялся, и уверенность, что он переведется, увядала с каждым днём. Скоро пришлось бы совсем выбрасывать хрупкий букет надежды, только отравляющий все вокруг. Как будто ничего и не было. Ведь было же?..       Гарри иногда со внутренне сцепленными зубами перерывал свой мозг на детали того момента, когда он очнулся после перестрелки. Ему даже до стыдного жара хотелось пофантазировать и представить, что происходило вокруг, когда он лежал в отключке. Колотилось ли сердце лейтенанта Кицураги так же тяжело, как колотилось его собственное, когда он кричал, предупреждая, собирая все свои оставшиеся и стремительно стекающие на тротуар силы для этого крика? Растрепанные волосы над сбитыми очками, охваченные нимбом. Чёрный провал пистолетного глаза, заслоняющий небо. Крик. Вот и готов новый кошмар, большое спасибо шеф-повару.       Когда Гарри проснулся, он услышал тихий шорох. Как будто кто-то проснулся вместе с ним — или рядом с ним. Он с трудом открыл глаза, чтобы опять увидеть нимб — господи, он едва не задрожал от облегчения. Он жив.        — Доброе утро, парабеллум.       Ким измученно улыбался: кажется, он долго не спал, и Гарри мгновенно связал это так, как хотелось бы ему — и, как ни странно, оказался прав.        — Я следил за вашим самочувствием, — коротко подтвердил Ким. — Не вставайте.        — Как ты? — болезненно морщась, Гарри перевёл взгляд со своей аккуратной повязки на бедре — отчаянно покраснел, представив там тонкие пальцы, возможно, даже без перчаток, — на Кима. Солнце перестало нацеловывать его затылок, и Гарри — конечно же — забыв про своё пулевое, больше ужаснулся его лицу: разноцветный синяк, похожий на огромный мыльный пузырь, тонкий порез над бровью, темные круги под глазами и осунувшиеся, покрытые двухдневной щетиной бледные щеки.        — Я в порядке. Благодаря вам — всего лишь небольшое сотрясение.        — Тебя всего качает, — нахмурился Гарри, делая героическую — и заведомо провальную — попытку встать. Ким рванулся к нему, и они оба зашипели сквозь зубы: свежая повязка Гарри мгновенно просочилась красным, а Кицураги схватился за голову.        — Сядь, — откуда-то этот командный тон, и Ким, все еще морщась и тяжело дыша, присел на оставшуюся половину дивана. Тот жалобно скрипнул и затих, ожидая, что же будет дальше.       А дальше в окружающей тишине Гарри выдохнул, глядя на Кима и думая, что было бы, не успей он его предупредить о крошечной надвигающейся смерти. Не хотел, но думал, и воображение подсовывало жуткие картины, от которых хотелось зажмуриться. Ким смотрел куда-то между ними, и желто-лиловый синяк на его виске переливался в падающем из приоткрытого окна свете. Гарри протянул руку и аккуратно коснулся его.       Он поддался порыву: большим пальцем накрыл висок, пряча сюрреалистичные цвета, остальные пальцы легли на короткий, но уже не жесткий ежик затылка. Он даже не до конца понимал, что делает и зачем он это делает, и уже готов был отдернуть руку, ошпарившись, когда Ким вздрогнул. В голове стайкой пронеслись костерящие его мысли, орущие о нарушении субординации, неподобающем поведении, и тут в мгновение все они захлебнулись: Ким прикрыл глаза и не шевелился. Он спокойно дышал, не поворачивая головы, и Гарри было случайно позволено любоваться его точеным профилем, подрагивающими под стеклами очков ресницами и тонкой полоской губ. Его палец сам собой скользнул вверх по виску. Если бы не острый взгляд и слух, издержки его профессии, Дюбуа ничего бы и не прокручивал — но он заметил, и он прокручивал: у Кима на едва уловимое мгновение сбилось дыхание, и он приник к его руке, худой щекой коротко мазнул по его пальцам.       Если бы не вездесущая собранность лейтенанта, если бы не его умение держать себя в руках, Гарри был уверен — ну или хотел быть в этом уверен — еще одна секунда этого райского безумия, и он бы рванулся к нему, несмотря ни на боль в бедре, ни на неподобающее поведение — или что там трещали испуганно заткнувшиеся голоса — и поцеловал бы его дразнящие губы, а потом бы утянул его вниз, на диван, и целовал бы дальше, в промежутках шепча, как он стал ему дорог, и Ким бы отвечал ему, и понимал бы, о чем он говорит, потому что чувствовал бы то же самое… Конечно, этого ничего не произошло, потому что Гарри замялся на секунду, и в эту самую секунду Ким отстранился, делая вид, что не льнул сейчас с невыносимо отпечатавшейся в мозгу нежностью, а лишь был искренне рад, что они оба выбрались из этой передряги. Гарри так искренне верил, что он увидел, увидел то, что предназначалось ему — и не предназначалось для его глаз, — увидел, как непроницаемый Ким Кицураги раскрылся на короткое мгновение, но этого хватило, чтобы пересматривать этот момент снова и снова перед сном. «Перед сном?» — хихикал один из голосов. — «Гарри-Гарри-Гарри…»       Он не чувствовал стыда. Ну да, предыдущие сорок четыре года он не подозревал в себе гомосексуальность, а теперь подозревал. Ну, то есть, спускать в кулак на воспоминания о мужчине — это уже подозрениями не назовешь. Но чем больше он ждал, каждый день все меньше надеясь, что человек в оранжевой куртке встретит его на пороге участка, тем меньше он касался себя. Он в задумчивости смотрел вокруг, но окружающие люди — что мужчины, что женщины — казались ему блеклыми, краски — скучными, а работа…       Гарри вздохнул, массируя виски. Не думать. Не думать. Не думать о мужчине с гипнотизирующими черными глазами, который тоже ушел.       Он захлопнул папку с очередным отчетом, чувствуя уже до одури надоевшее покалывание в глазах и в миллионный раз мечтая о возобновлении работы в патруле. Как же было ужасно сидеть в пустом участке — за исключением связиста, не покидающего свою будку, — целый день, оживая только на смене двоек: уставшие дневные патрульные непроизвольно развлекали Гарри, присасывающегося к ним во время обеда, выспрашивающего подробности даже самых, на их взгляд, неинтересных дел. Что еще ему оставалось; после, перечитывая отчеты об этих же делах, он бесконечно позевывал.       Было бы не так невыносимо, если бы он мог выходить на общий балкончик курить. Один из голосов в голове ждал каждую такую мимолетную мысль, словно праздник, и начинал орать, как безумный, что выйти не только можно, но и нужно: сто процентов в пепельнице осталась парочка жирных, сочных бычков, которые стоило всего лишь поджечь одной из спичек, — мысль с энтузиазмом подсказывала — грустно пылящихся в его столе. Да, полупустой коробок имелся, но — дудки: пока что он с успехом клал вопящую мысль на лопатки и к бычкам не прикасался. Первое время, вернувшись в участок, он выходил на балкон, с легкостью обходя пепельницу, даже не глядя, но чем дальше тянулись однообразные — одинокие — дни, тем тяжелее становилось не тянуть воздух, проходя мимо маленького дымного кладбища. Он перестал туда ходить, несмотря на прекрасное чувство расслабленности, которое дарило ему созерцание меняющегося Ревашольского неба. От греха подальше. Очень гордо, — но тем не менее уныло, — он считал, сколько он уже держался. Точнее, считал абстрактно — очень, очень, очень долго. По ощущениям. Дни смешались в единый скучно-серый комок, и он узнавал о своем выходном только накануне вечером, совершенно сбившись в днях недели — да и не особо горя желанием снова разбираться. Так создавалась шаткая иллюзия, что они с Кимом попрощались совсем недавно. Счет дней ассоциировался у него с беспросветными делами о без вести пропавших. Проще было обманываться.       Не так давно Гарри все-таки не выдержал и спросил Жана, ставшим теперь главой их отдела, не поступало ли к ним заявление Кима. Да, вероятно, звучало это жалко, но идея спросить об этом распирала его целый день, все больше заставляя кровь оглушительно стучать в голове. Жан смерил его ледяным взглядом исподлобья. Это было едва ли не первое их взаимодействие после дела в Матринезе: детектив-алкоголик, — временно в завязке, — опять собрав какую-то идиотскую цепочку в своей голове и ничего не объясняя, решил спросить очередную одному ему понятную «важную» вещь. Гарри избегал его, это правда, потому что чем больше он обдумывал свою жизнь «до» и свою жизнь сейчас, тем больше ему становилось стыдно. Он думал о том, как терпел его Жан, и был даже искренне рад, что его поставили в двойку к Жюдит. Гарри был той еще свиньей. «Был?» — задумчиво протянул голос.        — Не знаю, — буркнул Жан, не глядя на него. — Лейтенант Кицураги, по-моему, был не против перевода, но вдруг возникли какие-то сложности. Или он подумал еще раз и передумал.       Гарри забыл вздохнуть, когда Жан буднично выдал последнюю фразу, бросив на него саркастичный взгляд. Быстро взяв себя в руки, он просто кивнул и, только отойдя подальше, позволил рукам делать то, что они хотели делать: мелко дрожать. Боже, как же хотелось курить.       Заканчивался его испытательный срок, и Гарри держался на удивление хорошо, несмотря на… всё. Возвращаясь домой, он едва ли зажигал свет в своей квартире, больше походившей на каморку какого-нибудь нарика. Хотя не так давно это было недалеко от правды. Первый раз, когда он переступил порог своего дома, он едва не взвыл: как же это было ужасно. И как же ужасно, что он столкнулся со всем этим: с батальонами пустых бутылок, оплёванным и заваленным окурками полом, с разноцветными таблетками, кокетливо подмигивающих ему из самых неожиданных мест и, самое болезненное, с ворохом вещей-воспоминаний о Доре — столкнулся со всем этим один. Он прибирался не один день, постоянно утирая сами собой текущие слезы, и возвращаться сюда, даже когда квартира приняла хоть какой-то божеский вид, было невыносимо. В темноте он раздевался, проходил в спальню и падал на постель, лениво думая о том, что белье надо бы сменить. Он почти не разговаривал в участке и перестал, будучи один, перечить или соглашаться со своими мыслями вслух: голос превратился в изрыгаемый наждачкой звук. Он пытался побыстрее заснуть, но, как назло, когда он хотел этого больше всего — чтобы мысли перестали мучать его сознание, разрывая голову на куски, — он ворочался дольше обычного. А потом приходили кошмары, стучались непрошенными гостями, рассаживались поудобнее вокруг, и каждую ночь пересказывали, хохоча, одни и те же два сюжета.       Черные глаза за линзами очков. Черное дуло пистолета над ними. Светящиеся легкие черноглазого человека, разрываемые смертью. И оранжевые крылья, разлетающиеся в стороны под напором белого взрыва.       Или желто-фиолетовый синяк, словно разноцветное пятно бензина в луже под сверкающей на солнце «Кинемой». До боли белый, слепящий своей красотой нимб. Шершавость щеки, тепло кожи под ладонью. И потом — глухая чернота ничего и никогда.       Он просыпался и снова собирался на работу. Не зажигая света, в полупрозрачной сизой пыли, тускло светящейся в прямоугольнике окна от занимающегося рассвета.

***

      Гарри ехал в переполненном трамвае, упираясь лбом в стремительно теплеющее стекло. Мимо проплывали улицы, названия которых он не помнил, но мог с точностью до подворотен воспроизвести любой маршрут, словно обученная ищейка. Он безразлично смотрел на изо дня в день одни и те же магазинчики, бары, дома, перекрестки, — если бы он проезжал их хоть в миллионный раз в своей машине, в патруле, он был бы счастлив. «А еще лучше — в «Кинеме».       Он приложился лбом об стекло. Глухой стук привлек внимание пассажиров рядом и сделал из него местного, в масштабах трамвая, юродивого. «Ладно еще не начал тихо говорить себе заткнуться». Ему было все равно, что там о нем подумают куда-то зачем-то с утра пораньше спешащие старухи и невыспавшиеся угрюмые рабочие: Гарри настойчиво заставлял себя вспоминать названия следующих улиц до того, как увидеть таблички. Это отвлекало, но отвлечение имело не большой успех.       Особенно, когда он увидел «Кинему» перед участком.       Он резко обернулся: трамвай еще не собирался тормозить, остановка была чуть дальше, и «Кинема», словно подмигнув, скрылась за поворотом. Ругнувшись, Гарри начал прокладывать себе дорогу в хвост вагона. Пассажиры шипели на него, толкающегося локтями и отдавливающего им ноги, и в итоге это оказалось тщетно — ни черта он не увидел, — да и бессмысленно — трамвай остановился всего через минуту, и он, опять вызывая ругательства в его сторону, как таран проложил себе дорогу до выхода, едва не упал со ступеньки и быстрым шагом ринулся к участку. Быстрее уже было невозможно — дыхание пузырилось, а сердце скакало, как безумное.       Он вывернул на подъездную дорожку и встал, как вкопанный: «Кинемы» не было. Ну конечно. Ну естественно. Мудак. Идиот.       Это были даже не голоса, а он сам. Ему вдруг стало так тяжело дышать. Он в тихой ярости на самого себя и на свою идиотскую надежду — такую, черт возьми, похожую на надежду о Доре, — сжал кулаки и до хруста — зубы. Испытательный срок, Гарри, не надо пинать муниципальную мусорку на территории участка или, тем более, ближайшую «Купри». В эту секунду он орал на себя, перекрикивая затихшие в шоке голоса: хватит! Хватит вообще думать о нем, он не-при-дёт. Ты гетеросексуальный взрослый мужчина, высунь свою голову из жопы, найти себе бабу и трахай ее. «Если бы это было так просто», — едва слышно вздохнул тоненький голосок.       Гарри вошел в участок, уже поумерив дыхание, но все еще мечтая вмазать кому-нибудь по морде — можно даже себе, но тогда уж не на людях. Испытательный срок, испытательный срок… Должен же он когда-то закончиться?! Он длился уже, кажется, целую вечность.        — Гарри!       Он чуть было не плюнул на чертов испытательный срок, поднимая голову на голос, но перед ним всего лишь стояла Жюдит. «Женщин не бьем, Гарри. Да и к тому же она очень радостно улыбается».       «Что за праздник?» — угрюмо подумал Гарри, глядя на нее исподлобья.        — Гарри, Жан просил тебя подойти сразу по приходу, — говоря эту будничную фразу, она продолжала широко улыбаться. Лично для Гарри это не было поводом для веселья.        — Зачем, он сказал? — буркнул он грубее, чем намеревался.        — Ну-у, — казалось, что у Жюдит случился внезапный день рождения. Мозг даже ненароком проверил — да нет, он вроде осенью. — Скажем так: лучше иди и просто послушай, что он скажет, — закончила она, зачем-то мягко похлопывая его по плечу. «Это жест утешения? Не похоже».       Гарри так и стоял на месте некоторое время, справляясь с растерянностью и раздражением. Что опять? Его решили уволить? Жюдит бы не радовалась — наверное. К чему эти шарады? Ворча про себя, он все-таки сначала подошел к своему столу: привычный жест, успокаивающий — вдруг он поймал себя с начавшимся подниматься волнением в груди.       Нет, Гарри, мать твою, нет, даже не думай об этом. Не было никакой «Кинемы», точка.       Умирающая надежда заныла внутри, ее полупрозрачная кожа медленно лопалась, как пузыри.       Гарри захлопнул ящик стола, намереваясь сразу по приходе выкинуть платок лейтенанта, последние пару минут мозоливший ему глаза. «Ну или не выкинуть, а просто положить в другое, более укромное место».       Выкинуть.       Гарри постучался, дождался короткого «войди» и зашел в кабинет Жана. Бывший напарник поднял на него сощуренные глаза и кивнул на стул.        — Вот твое заявление, просто распишись внизу с инициалами.       Гарри остановился перед его столом в недоумении, глядя на развернутые к нему листы бумаги.        — Что это?        — Что значит «что это»? — раздраженно бросил Жан. — У меня нет времени на твои шутки.        — Жан, я реально не понимаю, что это за бумаги, — буря в нем совсем успокоилась, и Гарри не хотел ссориться с Викмаром. Он потер глаза. — Жюдит ничего мне не объяснила. Только улыбалась и сказала, что ты сам все расскажешь.       Жан закатил глаза: — Ну конечно. Это ведь та-ак здорово, что у тебя новый напарник.       На секунду Гарри словно перестал существовать. Может быть, Серости надоел этот фарс, она решила ускориться и накрыла всю изолу и его в придачу прямо в эту секунду? Все вокруг свернулось в крошечную точку и развернулось обратно — кабинет пошел яркими кругами, и Гарри вздрогнул, когда сознание милостиво подтолкнуло аналогию — нимбы. Сотни светящихся нимбов.        — Что ты сказал? — его прошиб холодный пот, и голос его показался чужим.        — Ким Кицураги перевелся к нам. Теперь он твой напарник, — Жан тоже не хотел ссоры с утра пораньше: его зубы были сцеплены, но говорил он со всем возможном спокойствием — если его обычную терпимость к Гарри можно было вообще назвать спокойной. — Остаток испытательного срока ты поработаешь с ним в патруле. Если не налажаешь, то так и останешься с ним в двойке. Подпиши бумаги, прошу тебя, и проваливай.       В этом сне Гарри присел на краешек стула и взял ручку. Пальцы не дрожали, и другой рукой, под столом, он больно ущипнул себя за ляжку. Хватит представлений, ха-ха-ха, да-а, кошмары, в этот раз вы меня удивили, я почти поверил!.. Текст заявления не изменился, он не проснулся в полной темноте, со сбившимся потным одеялом. Он размашисто расписался и положил ручку обратно. Бумаги безэмоционально глядели на него в ответ.        — Ты можешь идти, — с нажимом произнес Жан. Гарри очнулся — он так и сидел, пялясь на заявление, словно оно должно было сейчас сложиться в тонкий рот и рассмеяться ему в лицо.        — Да, я пойду, — скрежет отодвигаемого стула, несколько шагов до двери, поворот ручки.        — Не проебись снова, — уловил он на грани слышимости за скрипом закрываемой двери.       Легкие дрожали, словно мечтая разворочать грудь и помчаться в гараж, не разбирая дороги. Но это сделал уже сам Гарри.       Дыхание сбилось, когда гаражная дверь с обиженным вскриком рванулась на петлях и впечаталась в стену. Гарри смотрел на сверкающую чистотой, ставшую уже мифической «Кинему», на выплывающий из-за нее ярко-оранжевый всполох, на сдвинутые брови над круглыми линзами и просто не мог поверить, что взаправду видит все это. Это сон, извращенный, очень жестокий, по второму сценарию — тому, что исполняет все его мечты сразу, чтобы потом отобрать их у него. Брови разгладились, а блики из линз исчезли, словно открывающийся занавес, чтобы явить улыбающиеся черные глаза.        — Доброе утро, офицер.       Спустя мгновение Гарри стоял, крепко обнимая Кима, потому что это действительно был он, и с каждым вдохом наваждение отступало — это не сон, иначе как он стискивает в руках напрягшиеся плечи, чувствует запах машинного масла, легкий шлейф его ореховых сигарет и сосновых игл, теплую жесткую ткань его незыблемой куртки?..        — Я тоже рад вас видеть, но вы меня сейчас задушите, — спокойный голос над головой с деликатным западно-ревашольским акцентом. Гарри отпустил его, наконец дав себе заглянуть ему в лицо: Ким стоял, привычно сцепив руки за спиной, но его общая непроницаемость была слегка надломлена изгибом губ и искрой в глазах.        — Черт возьми, это правда ты!        — «Я уже почти и не надеялся! Я уж думал, что ты не станешь переводиться, подумаешь, на кой черт тебе этот прощелыга — ну то есть я! Я почти решился выбросить твой платок!» — проглотил он, вместо этого просто молча сияя, даже не скрывая своей крышесносной радости.        — Это правда я, — подтвердил Ким, привычно кивая. — Вы готовы отправляться в патруль?       Гарри распирало от слов, в его голове пели райские птицы, легкие готовы были взорваться, но вместо любых слов он хлопнул Кима по плечу, заставив того даже пошатнуться:        — Спрашиваешь, напарник!