Заплатки

      Когда доктор ушел, и вокруг разлилась долгожданная тишина, Ким так и остался неподвижно сидеть в кресле. Его голова нещадно гудела, словно готовый лопнуть огромный шар, но он коротко отказался от предложенной ему медицинской помощи, сказав, что с небольшим сотрясением разберется и сам. Хотя небольшим его было сложно назвать – от любого действия, кроме неподвижности и совершенного отсутствия мыслей, перед глазами плыли круги, его мутило, а затылок стонал тупой болью – но ведь недаром в РГМ учили, как справляться с такими мелочами. Пара таблеток друамина, отдых – вот и все, что ему было нужно. Спустя какое-то время он будет в полном порядке. Но совсем очистить свой разум он не мог, глядя на бинты, медленно пропитывающиеся кровью, на бедре бессознательно лежащего на диване напарника. Только благодаря ему раздувающийся шар головы Кима Кицураги как раз-таки и не разорвался на мелкие ошметки.       Закрывая глаза, Ким раз за разом смотрел на распростертое на земле тело, безразлично пульсирующую кровью рану и хватающий воздух распахнутый рот. Почему он не дал ему снять эти треклятые керамические ботинки, может, они бы защитили его, как броня защитила от первого выстрела?.. Теперь уже некогда было об этом думать: он скользящими перчатками зажимал его рану – безуспешно, как его руки могли остановить стремительно вытекающую жизнь – и старался, очень, очень старался спокойно удерживать напарника на плаву сознания. Слезы текли из глаз Дюбуа, он бормотал что-то, выныривая на короткие мгновения.       - Не засыпай, смотри на меня! – собственный голос доносился словно из бочки. Детектив повиновался, с большим трудом размыкая влажные веки.       Мышцы под руками напряглись, его глаза широко распахнулись, и он закричал, протягивая Киму липкий от крови пистолет.       Потом для Гарри все закончилось. Для Кима – нет. Струнами дрожащие мышцы, ослепительный всполох и хруст стекла, гул в ушах, из-за которого он даже не услышал выстрел, а скорее почувствовал его по импульсу, скакнувшему вверх по руке. Беглая мысль о том, что он убил еще одного. Он плохо помнил, как бездумно нашарил на взмокшей земле треснувшие очки и водрузил их обратно, предварительно отрешенно вынув из брови осколок линзы, как к нему подбежали тяжелые ботинки Тита, что-то крича, как они тащили бессознательное тело Дюбуа следом за Гартом, оставляя кроваво-красную дорожку, словно приглашение, но он отлично помнил, какой испуг был в глазах постоянно оборачивающегося на них управляющего. Ким тоже думал об этом. К нему только тогда начал возвращаться страх.       В комнате Гарри долгое время стоял шум: Тит, Гарт, сам Ким, стоически сцепивший зубы и старавшийся не добавлять в общую какофонию еще и свои стоны, кем-то вызванный доктор, много крови и окровавленных бинтов, плотный запах спирта и железа, смрад смерти за дверью. Ким почти ничего из этого не видел, только размытые мелькающие пятна, из-за которых сильнее поднималась тошнота: он почти на ощупь добрался до своего номера, нашел в прикроватной тумбочке запасные очки. По дороге назад рискнул заглянуть в зеркало: ничего хорошего. Потом, уже тише, снова Гарт, с какой-то молчаливой стыдливостью убирающий номер, хмурый Тит с его глухо грохающими об пол ботиками, брат Тита стекольщик, снова доктор, в этот раз-таки настоявший на обработке пореза над бровью, снова кровь и бесконечная лента бинтов, снова Гарт, тихо спрашивающий, не нужно ли им еще чего-нибудь. Ким все это время оставался неподалеку, и постепенно адреналин и страх выветривались из него так же, как вонь из номера: доктор сказал, что Дюбуа справится. Теперь уже сшитая артерия была лишь чуть-чуть задета, более ничего страшного. Да, таким засранцам – Ким внутренне усмехнулся – обычно чертовски везет. Доктор сделал самую сложную работу – без трясущихся рук залатать рану, не обращая внимания на густо мазавшую пальцы кровь, - и Ким заверил, что без проблем возьмет на себя всё остальное – ему оставили все еще нескончаемый запас бинтов и бутылку антисептика, чтобы развлекаться. Им обоим нужен был покой, и сейчас, наконец, он был им дарован.       Тишина номера звучала нереально – как будто и не было никакой перестрелки. Ким прикрыл глаза, прислушиваясь за остаточным гудением в голове к едва доносившемуся до него дыханию с дивана. Оно было ровным, пело тихую симфонию вместе с щебетом птиц и шелестом листвы за починенным окном. Это хорошо. С балкона, на который Ким выходил покурить, разрешая себе отлучиться раз в вечер на минутку, все так же было видно площадь, равнодушно впитавшую еще одну порцию смерти, и замостившие ее огромные буквы, пахнущие мазутом. «Однажды я вернусь к тебе».       Ким поднялся, сдерживая стон, и подошел к дивану. Детектив хмурился во сне. Его повязка снова закровила от ворочанья: находясь ближе всего к поверхности, Дюбуа иногда спорил с кем-то, гневно бормотал что-то неразборчивое, но потом снова проваливался вниз и затихал. В такие моменты Ким садился на пол у дивана и долго, напряженно прислушивался к его медленно успокаивающемуся дыханию. Состояние оставалось стабильным, но пережитый страх иногда змеей вползал внутрь, возвращался к нему в нутро, чтобы свернуться кольцом и выжидать.       Ким уже привычным движением присел рядом, аккуратно касаясь слегка влажной повязки – напарник не шелохнулся. Тогда лейтенант неторопливо начал разматывать намокшие бинты, постоянно бросая взгляд на спящее лицо. Он обработал рану вокруг – кожа под пальцами отдавала неестественным теплом - и начал осторожно приближаться к ее центру: детектив вдруг вздрогнул, застонал, и Ким успокаивающе положил ладонь на его бедро. Как хрупко человеческое тело. Каким бы бравым ни был солдатик, одна крошечная дырочка в роковом месте – и всё. Он смотрел на лениво натекающую по краям раны кровь, на подрагивающее лицо, и чувствовал так много и так мало одновременно: страха больше не было, но пришли жалость, надежда, тоска… Он попытался быстро, но тем не менее максимально аккуратно наложить чистые бинты: Гарри продолжал хмуриться, но ему больше не было больно. Выдохнув, Ким снял очки, потирая уставшие глаза, и снова опустился на пол, прижавшись спиной к дивану.       Он знал этого человека всего семь дней, считая эти два дня забвения, проведенные во взаимном молчании, но казалось, что он знает его целую вечность. Как быстро и как много может начать для тебя значить человек – Ким всегда придерживался мнения, что каждый раскрывается со временем, и тем более нельзя оценивать напарника, не пройдя с ним лед и пламя.       Он думал, что, вопреки собственному мнению, составил портрет сначала безымянного детектива из 41го участка, свалившегося на него, буквально как снег на голову, еще в первые десять минут с минимальной погрешностью на будущее, когда терпеливо ждал, когда тот соберет себя с подножья лестницы «Танцев-в-тряпье» и закончит знаменитую «джемрокскую охоту», ведущуюся, судя по его полуневменяемому состоянию, почти на уровне инстинктов. Но погрешность его первой оценки росла в геометрической прогрессии - с каждым разом, когда Гарри Дюбуа удавалось удивить его с грубоватой до изящности легкостью. В его заплывших глазах, впервые растерянно взглянувших на Кима, отражался цепкий ум, не затуманенный ничем, несмотря на постоянную безжалостную травлю собственного организма. Лейтенант был послан на своеобразную гонку с представителем 41го участка и должен был предоставить полуофициальный отчет о своем временном напарнике - но он не опустился бы до выставления его отрицательных сторон на потеху. Поэтому в отчет не пошел факт его побратимского общения с голосами в голове – это, скорее, была одна из его детективных супер-способностей, - Ким также не собирался включать в рапорт «находится в сильной алкогольной и наркотической зависимости» - но, уже вернувшись в 57й, с большим уважением собирался вписать «находился». Многое осталось пунктами его личной оценки – чересчур положительное, что он предпочитал сохранить от чужих глаз.       Еще неделю назад Гарри Дюбуа был другим человеком. Он отчаянно краснел, когда Ким краем глаза видел Помпеи его комнаты сквозь полуприкрытую дверь или стекла балкона. Они стояли вдвоем, в уютном молчании скатывающегося за бесконечное море солнца, Ким «круто курил», усмехаясь, а Гарри старался не скашивать глаза на подмигивающий ему кончик сигареты слишком часто. У него неплохо получалось, как для заядлого курильщика. Еще неделю назад Ким Кицураги тоже был немного другим. С меньшим серебром в волосах, но и менее живой.       Гарри поражал его. Он несся по следу, как ищейка, не морщась засовывал руку по локоть в череп разлагающегося трупа, лишь подозрительно сощурившись, - но физически не мог совладать с волнением, удерживая одну трясущуюся руку другой, когда стоял на пороге дома вдовы, которая еще ждала своего мужа. Он подмечал каждую деталь, впитывая окружение по крупицам, и его мозг работал ладнее и быстрее, чем гоночная «Кинема» - но он, как на заговорившего какаду, пялился на «курильщика», как они его называли, и лампочки в его голове устроили массовое короткое замыкание. Он сделал предположение, что его найденный пистолет в руках ополоумевшей бродяжки не заряжен, и сказал ей «стреляй» - но трогательно сжимал дрожащие плечи Кима, утирающего тонкие струйки крови из ушей, заглядывая ему в глаза и в десятый раз спрашивая, в порядке ли он. Как будто он сам едва не оглох от адского изобретения Руби.       Несмотря на обычную филигранную точность своих отчетов, Ким слабо представлял, в какой момент тревога из-за непредсказуемости напарника переросла во что-то более личное.       Он, скрепя сердце, отдал все еще дезориентированному Дюбуа конфискованные диски: прекрасные, прекрасные диски, которые он втайне обещал себе когда-нибудь установить на свою красавицу-«Кинему», - сжалился над несчастным, только чтобы тот не ночевал на лавке и продолжил расследование.       Он внутренне сжался, когда Гарри лепетал что-то бессвязное еще непонимающей пролетарке, добровольно переложил эту ужасную ношу на себя, а после, уже выйдя за порог, понимающе сжал его сгорбленное плечо.       Он опасался увозить на экспертизу труп, второй день скучающий в морозильнике, накануне ночного рандеву с пистолетом Гарри – и оказался чертовски прав. Тогда, ошарашенный, он даже не мог разозлиться на напарника, сеявшего в его волосы лишнюю седину – а после лишь качал головой, когда тот разводил руками: мол, ничего же не случилось!       Когда они, ничего не говоря, шли к плотине, все еще видя перед собой соленые дорожки на морщинистых щеках Гастона, слепо прищурившегося на угасающее солнце, Ким, бросив украдкой взгляд на Гарри, на его остекленевшие глаза, не выдержал – привлек его за рукав, обнял, чувствуя под ладонями одеревеневшую спину и безучастно повисшие плечи.       Лед трупа. Пламя пороха. Они проскочили всё это за пять дней, и Киму пришлось второй раз ошибиться в собственном мнении. Он не хотел потерять его. Не только как напарника, но и как человека.       Мелкие детали и в его голове легко складывались, как дважды два: Гарри потратил двадцать часов на раздумья об ориентации, на что Ким только, не сдержавшись, раздраженно усмехнулся, отвечая на его скомканный и вообще нелогичный вопрос – да, он принадлежит к «гомосексуальному подполью», какая разница: самому лейтенанту понадобилось куда меньше, чтобы лучше Гарри понять, что он играет за другую «другую команду». Его извращенное катарсистическое состояние до их встречи было связано с некой Дорой Ингерлунд, его несостоявшейся невестой, чьё пронизанное нежностью письмо заставило крупного, взрослого детектива рухнуть как срубленному, закатив глаза. Ким с непроницаемым лицом врал самому себе, но, кажется, влияние Гарри пробудило в его голове нечто, от чего нельзя было просто заткнуть уши, тоненьким голоском честно зачитывающее въевшиеся строчки, написанные изящным женским почерком, и имя, которые он хотел забыть. Наверное, это было очень больно – никак не сравнить с той тоской, что испытывал к этой ситуации Ким. Такова жизнь: не все мужчины, в которых влюбляешься, словно канув в эпицентр урагана, в принципе могут ответить тебе взаимностью.       В реальности черные ленты страха, боли и смерти кружили вокруг них, вылизывая их плечи, предлагая забыться, закрыть глаза и позволить течению унести тебя к краю водопада. Гарри медленно собирал себя воедино, по крошечным кусочкам, оттолкнув от себя соблазнительный выход из алкоголя и наркотиков, а Ким наблюдал со стороны, искренне гордясь за него, хоть и не смел взаправду поверить, что его присутствие – едва ли не единственное, что помогает Гарри Дюбуа видеть в бесконечном водовороте черных лент другой выход, маякующий ему бликом стекол очков и оранжевым всполохом куртки.       Такая реальность однажды растворилась – когда они сидели на качелях, слегка подталкиваемые свежим ветром, и свет заливал полупровалившуюся под лед машину детектива – только он об этом пока не знал, - спокойно ласкавшиеся у берега волны и их в придачу. Гарри спросил: «Что бы ты выбрал: час просидеть задницей на муравейнике или простоять голым в реке, кишащей пиявками?» Ким уставился на него, приподняв бровь, и они оба фыркнули.       Нет; Ким вдруг понял, что ошибался: он точно знал тот самый момент.       Гарри вдруг вздрогнул: лейтенант скорее почувствовал это, нежели увидел размытое движение, и развернулся к нему, снова надевая очки. Дыхание участилось, а на лбу выступили капли пота. Ким придвинулся ближе, напряженно рассматривая пролегшие на чужом лице морщины, случайно касаясь его руки. Он дернулся от неожиданности, когда ладонь Гарри судорожно нащупала и крепко схватила его пальцы. Он словно с кем-то боролся, тяжело дыша и мотая головой по подушке, и Ким позволил ему до боли сжать его руку. Это продолжалось недолго: постепенно Гарри успокаивался, пот, стекая, прятался в его спутанных волосах, - и вот он снова провалился в бездну. Его пальцы разжались, а дыхание снова выровнялось. Ким вздохнул: каждый раз он боялся, что начнутся осложнения, и каждый раз надеялся, что Гарри наконец очнется. Но ничего не происходило.       Ким не убирал руку из чужой руки, продолжая отрешенно смотреть. Это было явное проявление слабости, совершенно самонадеянной, безвременной и безумной, но он вдруг отпустил себя, позволив себе сделать то, что хотел, - вероятно, в единственный мыслимый и немыслимый момент. Он несильно сжал его пальцы, переплетая их со своими. Это было пустой иллюзией, но он приподнял бесчувственную руку и прижался губами к шершавым костяшкам. Сухой и теплый, ненастоящий поцелуй остался невидимым отпечатком. Ким открыл глаза, глядя в лицо Гарри, но оно было все так же расслаблено и спокойно, как и несколько мгновений назад.       Он сам был виноват, что где-то внутри непроницаемого каркаса Кима Кицураги пролегла почти незаметная трещинка: он опустил руку обратно, высвобождая свои пальцы, и аккуратно опустил вместо них голову. По телу разбежались мурашки, мягко коснулось, поглаживая, тепло. Он прикрыл глаза, чувствуя на почти забывшем гудеть затылке чужие пальцы, и неторопливо провалился в спокойный сон.       Он проснулся только тогда, когда Гарри вздрогнул снова: на это раз его слова все-таки можно было частично разобрать:       - Я не хочу… выпустите… обратно…       Ким вскочил, сбрасывая с себя остатки сна и призрачное тепло.       - Давай, Гарри, - тихо проговорил он, напряженно заглядывая в зажмурившееся лицо. Его ладонь сама собой потянулась накрыть стиснутый кулак.       Глаза распахнулись ему навстречу.       Гарри медленно и со стоном сел, сжимая звенящую голову руками. Проморгавшись, он поднял глаза на Кима, который, отскочив, словно ошпарившись, справившись с оторопью и колотящимся в горле сердцем, глядел на него, слегка приподняв уголок губ:       - Доброе утро, парабеллум.       - Господи боже мой, моя нога горит как адов котел, - простонал Гарри, пытаясь переместить ногу удобнее. Ким незаметно облегченно улыбнулся.       - Конечно, вам ведь пуля угодила в ногу.       - Ты?..       - Я лишь следил за вашим самочувствием, - лаконично уклонился лейтенант. – Не вставайте.       - Что произошло?       Сухо пересказав события, случившиеся уже после отключки Гарри, Ким замолчал, бесстрастно глядя на шокированного детектива.       - Шесть трупов. Шесть трупов, Ким…       - Могло быть и больше, - философски заметил тот. – Если бы не вы, - вырвалось самостоятельно.       Гарри резко вскинул на него внимательные глаза:       - Как ты?       - В порядке, если не считать легкого сотрясения, - почти соврал он.       - Тебя всего качает, - настороженно проговорил Гарри, пытаясь встать. Ким кинулся к нему, - зная, что обе эти идеи – встать и кинуться – плохие, - и зашипел от звона, колоколом огревшего по затылку.       - Сядь, - сквозь гул услышал он требовательный, несмотря на пролегший в нем болезненный стон, голос. Ничего не оставалось, кроме как повиноваться, иначе теперь бы Ким валялся на этом диване.       Ким налаживал дыхание, глядя куда-то в пол, когда еще недавно безвольно гревшие пальцы снова коснулись его. Он вздрогнул, не решаясь поднять взгляд и чувствуя, как тянущей болью отдается висок, на котором расцветал живописный синяк. Ким вдруг с особенной, бессильной ясностью почувствовал, как он устал: напряжение последних дней наконец-то отпускало его, и вместе с ним его покидали и все силы.       Последний оплот его непробиваемости и гордости рухнул, когда он прикрыл глаза, просто наслаждаясь этим – уже реальным, таким сладко-горько реальным – прикосновением, позволяя себе забыться еще на мгновение, еще на одно... Чужие пальцы бережно лежали на его затылке, один мягко провел вверх по его виску. Поддаваясь безумному, совершенно неприемлемому порыву, он ответил, по-кошачьи ластясь к ласкающей руке. Это была скупая щепоть той нежности, того доверия, которое цвело в его душе, но больше он не мог – он должен был выплеснуть хоть каплю, ни меньше, но и не больше: это было невозможно. Нельзя было расплескаться, зная, что это невозможно.       Нет - как бы сложно и больно ни было, он должен был сейчас же это прекратить. Эта секундная слабость медленно таяла, так сильно не желая растворяться в его холоде, но она дорого ему стоила: он заставил себя запереть весь жар, оставшийся в нем, потому что больше тепла он хотел, чтобы этот человек не отталкивал его дружбу и оставался рядом. Собрав последние силы, Ким отстранился, - тепло развеялось, словно неуловимый сигаретный шлейф, - и снова нацепил свою непроницаемую маску, не заметив трещин:       - Не думал, что мы оба переживем эту перестрелку. Но я очень рад, что удача на нашей стороне.