Северный ветер больших перемен

Что ж, значит… Ибекс? Животное, обитающее там, где малейшая ошибка – равна смерти. И если держаться, не оступиться, можно считать осознанным выбором, то Снейп его, кажется, сделал. Да, это было именно выбором – пойти дальше, несмотря на то, что каждый шаг мог стать для него последним.  Оставалось только выяснить, чем это было в действительности: признанием собственной уязвимости, зависимости от другого человека? Отказом от ложного контроля с помощью утаивания информации? Принятием возможности оказаться покинутым? Или страхом так и остаться непонятым? Запоздалой надеждой всё же сохранить её любовь.  Она не была уверена, что слово исцеление здесь полностью уместно.  Для нее так уж точно. Скорее моральная дилемма, которую пришло время разрешить – прятаться за бесконечной рефлексией уже не было никакой возможности. Да что тут говорить? Все ее попытки судить его рассыпались в труху, а оправдания… Их она уже давно для него не искала. В них не было нужды.  Она всего лишь наблюдала. Иногда приходя в отчаяние от того, что видит, но понимая, что останется до самого конца. Для Северуса это было страшнее любого обличения, но вместе с тем – важнее всего. Именно этого он и страшился: быть узнанным, увиденным, понятым ею. И именно этого желал со всей болезненной страстью. Узнавание, присутствие было тем, что она могла ему дать. Гермиона знала: на это у нее хватило бы мужества. Разве их любовь не была актом мужества сама по себе? И разве прощение не было наивысшей его формой?  Не исцелением, не обещанием счастья, а выбором, выбором остаться.  *** Сейчас Гермиона смотрела на Гарри перед собой. Образ другого мужчины: изломанный силуэт, отчаяние, ярость, ожесточенная воля, ведущая к нужному результату, каким бы тот ни был для него самого, – начал потихоньку истаивать. Гарри пребывал в нетерпении: переминался с ноги на ногу в этой странной комнате и вглядывался во все еще склоненное лицо Гермионы. Некрасиво, конечно, было вот так томить его своим молчанием, заставлять ждать. Некрасиво или даже, скорее, трусливо. – Как вам удалось отвертеться от Картерия? – пришлось заставить себя спросить и посмотреть на него. Вообще ответ ее действительно интересовал. – А! – Гарри запустил пятерню в волосы, взъерошив черные пряди. – Твоя Броган, – в его голосе звучало неохотное, скупое, но от этого только еще более горячее одобрение, – нормально с ним поговорила. Спровадила, пока я прятался под мантией. Наглая девчонка, – добавил он с кривой усмешкой. – Признаться, в какой-то момент я был уверен, что Картерий сорвется и начнет обшаривать дом, но он не решился, – это напоминало рассказ о приключениях. А ухмылки Гарри невольно заставляли ее вспомнить времена их юности.  Друг подошел к единственному окну и слегка отодвинул бархатную штору в сторону: тонкий луч, дрожащий в оконном проеме, высветил пыль – та плавала в воздухе, будто не решаясь осесть. – Но вы отыскали то, зачем пришли? – Гермиона сделала к нему несколько шагов, остановившись рядом. Оцепенение от увиденного в Омуте постепенно спадало, прежняя въедливость возвращалась к ней.  Стоило попытаться узнать все, что было возможно, но не следовало сразу говорить Гарри, что Снейп, по всей видимости, успел обнаружить нечто, заинтересовавшее его. Вдруг эта информация предназначалась лишь для нее? Но Гарри это опроверг:   – Позднее, когда мы опять встретились втроем, то решили, что небезопасно будет снова возвращаться туда вместе. Снейп проинструктировал О’Доннел, как обращаться с чарами, наложенными на тайник Берроуза, ну и… она вынесла его оттуда, – он немного помолчал, прежде чем сказать: – Сложнее было не делиться с ней всем его содержимым. Гермиона сжала челюсти. Пусть чувства к Броган еще оставались смешанными, она слишком хорошо понимала – как это, быть использованной, а после оставленной за бортом.  – Что же в этом сложного? – Гермиона вздернула подбородок. – Отняли бы у бедняжки коробку или что там было, и дело с концом! Спасибо, ты очень помогла, а теперь можешь быть свободна, Броган. А начала бы упираться, подмешали бы зелья. Мне ведь не надо вас учить?  Слегка приподнятое настроение Гарри улетучилось, черные брови нахмурились, и он вновь показался ей таким, каким она в последние годы видела его чаще всего – собранным и раздраженным одновременно. – Твоя подруга получила письмо, которое Берроуз написал ей. В него я не лез, хотя мог бы: кто знает, о чем там было написано? – он как-то болезненно скривился и внезапно выплюнул: – Если бы ты знала, сколько я за последнее время сделал такого, за что раньше бы сам себя презирал… – Гарри усмехнулся, но в этом не было веселья. –   Может, ты бы тогда стала ко мне помягче. С твоей-то склонностью к морально серым персонажам. Исчез немного ребячливый Гарри, каким он показался ей после Омута. А ведь даже подумалось, что перед ней в очередной раз мелькнул проблеск прежнего Гарри Поттера – школьника и сироты, для которого не было ничего важнее того, что он чувствует и во что верит.  Этот Гарри тоже горячился, но это не отменяло, каким рациональным, даже формальным он бывал. Правда теперь Гермиона понимала: это не было пугающей её эмоциональной пустотой. Скорее, наоборот – эмоциональный перегрев, спрятанный под броней самодисциплины, за которую он крепко держался уже из последних сил. Он выучил урок, данный ему в юношестве: его эмоциями пользуются, чтобы сделать уязвимым и внушаемым. Понимал ли Северус, что Гарри наконец-то внял его советам – контролировал чувства, дисциплинировал ум? Это было так смешно, если подумать: казалось, ему самому такой Гарри Поттер был еще более не по нраву.  Гермионе он тоже не нравился. Хотя в этом было больше тревоги за благополучие человека напротив нее, чем досады из-за собственного дискомфорта.  – Я догадываюсь, Гарри, – из Грейнджер будто выпустили весь воздух; грудь сжало от чувства вины. – На самом деле догадываюсь. Не будь к себе так строг. Все не так просто – мир не черно-белый.  Гарри только упрямо мотнул головой. – Люди умирали, Гермиона. Если ты вдруг забыла! Ты сказала бы что-то подобное Тонкс или Фреду?  Сердце забилось в горле, и она выдержала паузу, прежде чем произнести как можно спокойнее:   – Люди и сейчас умирают, и будут умирать. Но мы-то пока живем! И я только надеюсь, что Тонкс и Фред не возненавидели бы нас за это. Жить иногда намного сложнее, чем умереть.  Гарри выглядел всё таким же непримиримым. Если ее слова и достигли какой-то цели внутри него, то он никак этого не показал.  “Один вечно виновен, а другой – ответственен”, – отстраненно подумала Гермиона.  Поттер продолжал молчать, а ей оставалось только смотреть на него, замечая в черных волосах то там, то тут серебристые нити. Видимо, почувствовав себя неуютно, Гарри неожиданно сменил тему: – Я не понял, что за животное он отправил к нам. В протоколах Снейп говорил, что сейчас не владеет Патронусом. – Вы и об этом его спрашивали? – она вздернула брови. – Не удивительно, что он ненавидел ваши встречи. – Приходилось спрашивать о многом, – туманно заметил Гарри, игнорируя вспышку ее неприязни. – Ну так что? Что это было?  – Я так понимаю – горный козел, – она немного чопорно пожала плечами, но не удержалась от подкола: – Ты что же, испугался сам у него уточнить?  Гарри нахмурился, на миг опуская взгляд. – Было не до того, – отрезал он и добавил, вновь глядя на нее с какой-то мальчишеской задиристостью: – Козел… Знаешь, ему подходит!  Гермиона была вынуждена прикусить щеку изнутри. Однако времени для веселья на самом деле не было. Теперь, когда Гарри получил бумаги профессора Берроуза… Что в них было? Успел ли он ознакомиться со всем содержимым? Что из этого было донесено до Кингсли? Лёд был так тонок! Тоньше, чем когда бы то ни было. “Ты прекрасно знаешь, Снейп, что в тот год в Азкабане произошла смена кадров: очень кстати случилась эпидемия драконьей оспы. И я уже начинаю думать о ее причинах”, – говорил когда-то Кингсли Шеклболт, и он, конечно, не был дураком. Он был очень умен, этот их министр магии.  Что, если Моубрею удастся выкрутиться, а им в Англии нужен будет кто-то, чтобы прикрыть свои задницы? Имидж Великобритании, кресло Главы международной конфедерации…  В ушах зазвенело. Ей необходимо было поговорить с Гарри достаточно откровенно, насколько это было возможно. Может быть, даже просить его, умолять… Готова ли она была умолять? Не ради себя, ради другого человека.  Гермиона прижала пальцы к губам, не до конца отдавая отчета собственным действиям, бросая на друга взгляд, полный беспокойства. Играть в их бесконечные игры, возможно, впервые с начала всей ситуации, не имело никакого смысла.  – Что там было, Гарри? В этом архиве? Вместо ответа Гарри снял свои очки и сжал переносицу. Гермиона невольно дернулась, когда из его груди вырвались странные, лающие звуки, лишь отдаленно напоминающие полузадушенный смех.  – То, чего в изначальном виде уже никто не увидит, – он посмотрел на нее прямо. Смех его резко оборвался. *** Малышка Гермиона Лаура почему-то вызывала странные чувства – смесь нежности, щемящей тоски и тревоги. И странного, недоверчивого предвкушения, которое пока еще невозможно было отнести к чему-то конкретному.  Гермиона смотрела на младенца: на маленькие, пухлые ручки, пока еще совсем бледный, но уже по-матерински прихотливый изгиб крошечных губок, – и ей очень хотелось надеяться, что жизнь этой девочки сложится проще, будет легче; легче, нежели у самой Гермионы или у матери девочки. Пожалуй, нежели у всех из относительно близко известных Гермионе женщин. Да, это была странная, почти материнская тревога за птенца, которому еще только предстоит вылететь из гнезда в этот невероятный, страшный, но, конечно, волшебный мир. Была ли эта женская солидарность? Гермиона не знала. Но малыш Джеймс Сириус таких чувств у нее не вызывал, хотя был ее крестником.  Норма выглядела гордой и делала то, что, по мнению Гермионы, удавалось ей лучше всего прочего – загадочно и многозначительно молчала, тихонько улыбаясь.  Гарри почти сразу распрощался с ними, взяв с Лайонелл обещание отправить Гермиону в Хогвартс через камин. Честно говоря, она с удовольствием ушла бы вместе с ним, но Норма слишком радушно предлагала показать ей дочь, и в какой-то момент в Гермионе взыграло любопытство. А потом и все остальные, эти куда более сложные эмоции. Поэтому в Хогвартс она попала, только подержав маленькую Гермиону на руках и выпив еще одну чашечку чая.  Все это несколько смазало переживания после увиденного в Омуте, и Гермиона не знала, следует ли ей быть благодарной или, наоборот, злиться. Казалось, у нее украли возможность пережить эмоциональный катарсис, который, без сомнения, накрыл бы ее с головой, учитывая, как долго она вынуждала себя держаться – сначала боясь упустить хоть что-то из представленных ей несколько неупорядоченных воспоминаний, а после вынужденная вести непростую беседу с Гарри.  Поэтому сейчас, в профессорских покоях Хогвартса, которые за эти месяцы стали для нее то ли тюрьмой, то ли убежищем, она чувствовала непонятное, подавляющее опустошение. Хотелось плакать, но слезы не шли. Хотелось закричать, но любая бурная реакция чудилась бессмысленной и чрезмерной. Она не могла прожить свои чувства, как будто потеряла к ним доступ.  Если раньше все вокруг служило ей утешением и кормом для отчаяния одновременно, то теперь Гермиона смотрела вокруг себя, не видя ничего, на чем ее ум мог сосредоточиться. Был ли это своего рода эмоциональный откат? Реакция на сильнейшее длящееся потрясение, которое она пережила, но не прожила как следует, сначала находясь под воздействием препарата, а после барахтаясь в отчаянных попытках разобраться и не сойти с ума. И теперь, когда она узнала наверняка, что он жив, на нее накатило сонное отупение. Гермиона села на диван перед камином, в изнеможении откидываясь на его жестковатую спинку и прикрывая глаза. Северус жив. Жив. Она должна была его простить, она знала, что простит. Мерлин, в глубине души она уже простила. Какой у нее был выбор? Как она могла не простить? Мир, в котором она не простила его представлялся ей невыносимо унылым местом.  Но это не значило, что ей было бы что сказать ему прямо сейчас, окажись он вдруг перед ней. Пока Гермионе нечего было сказать даже себе самой.  Тело болело, дремота накатывала волнами, и, хотя вечером от пола в гостиной тянуло холодом, несмотря на теплое время года, сил разжечь огонь не нашлось. Скрючившись в неудобной позе, Гермиона забылась тревожным, поверхностным сном.  *** Принять душ оказалось отличной идеей и, смывая теплой водой страх и боль, которые буквально поселились в теле за это время, делая его таким напряженным, как будто деревянным, Гермиона все же позволила своим мыслям увести себя дальше. Считал ли Снейп в глубине души, что её стоит для начала посильнее влюбить в себя, делая более податливой? Все же, как ни крути, он всегда искал способ стать для Гермионы действительно незаменимым.  Теперь, на контрасте с тем, что она себе напридумывала, с тем, что она пережила при мысли о его потере, открывшаяся ей правда чудилась почти невинной. Это было жестоко, но вряд ли он до конца отдавал себе в этом отчет. Хотелось бы как следует разозлиться, может быть – даже ужаснуться, но у нее и этого пока не выходило. Облегчение было слишком велико. Вот же манипулятор! Гермиона со злостью скрипнула зубами.  С другой стороны, она сама, пребывая во власти неврозов и подозрений, в какой-то мере убедила его остерегаться своих реакцией. Они оба мучили друг друга: она – своими подозрениями, а он – недоверием. Как это было глупо, учитывая, что для обоих в реальности никакого выбора, кроме выбора друг друга, не стояло. По крайней мере, теперь. Теперь…  Когда они только вновь встретились в университете, его понимание самого себя… Оно было расщеплено. Все его надежды на оправдание – уничтожены, а того, что его поймут, примут, он не ждал уже очень давно, если даже когда-нибудь ждал вообще.  Гермиона встала перед зеркалом, яростно растирая тело жестковатым хогвартским полотенцем, предоставленным эльфами. Кожа горела, став ярко-розовой, но ей даже нравилось. Было в этом что-то мазохисткое, что дарило сейчас облегчение. Ей было слишком легко представить, как на войне ему все давалось куда легче, чем в мирное время – просто действовать, годами игнорируя зияющую дыру внутри. Делать, потому что иначе – пустота.  И какая ирония, что именно в период, когда его надежда, что кто-то может счесть его достойным и искупившим, окончательно уменьшилась до ничтожного в объективе его собственной безжалостной моральной оптики, появилась она, Гермиона. На чайном столике перед камином уже стоял обед, заказанный на кухне. И хотя вкуса еды Грейнджер не ощущала, ела она с методичностью человека, который знает, на что собирается потратить силы. Северус своего добился. Конечно, он не мог знать, что правда о нём уже давно над ней бессильна: в ее чувствах не было ничего о поисках спасения, зато был поиск смыслов, которые эта правда сделала бы лишь глубже, лишь яснее.  В какой-то мере ей всегда хотелось именно этого – испытать собственную идентичность, бросить вызов, перейти рубеж… Не будь этого, разве выбрала бы она человека вроде него? Вокруг было море других мужчин, мудрых и добрых, цельных и искренних.  Выбор. В конечном итоге всегда оставался только он, её выбор. И когда она из раза в раз выбирала быть рядом, ничего не зная наверняка, то не искала для себя никаких гарантий.  Кроме, пожалуй, одной. Однако даже ревность к Лили… По ее собственным ощущениям, Гермиона никогда не соревновалась с мертвой матерью своего друга как с женщиной. В конце концов, Снейп действительно никогда не сравнивал их, в этом она была уверена.  “В вас нет ничего, что напоминало бы мне о Лили”, – сказал он когда-то. И рядом с Гермионой он действительно всегда смотрел только на нее, думал только о ней. Но кому на самом деле принадлежал его внутренний взор?  Это была почти экзистенциальная тревога с ее стороны: страх не быть выбранной до конца, просто потому, что она для этого опоздала. Просто потому, что тот Северус, который действительно мог бы стать полностью её Северусом, умер вместе с матерью Гарри Поттера.   Она будто ревновала к самому якорю его идентичности, символу того, кем он мог бы стать, но не стал. И можно было сколько угодно говорить себе: он любит тебя, просто иначе, чем любил её. Иначе, но как? Это неизвестное «иначе» пугало Гермиону сильнее, чем любое «да» или «нет».  Если бы кто-то чуть лучше умел проговаривать свои чувства… Его молчание рождало пространство для ужасов. Если бы они встретились в других обстоятельствах, где она сама не была бы столь уязвима… Если бы… Но Гермиона слишком хорошо понимала, что значит быть сломанным человеком, чтобы обманываться. Эльф убрал со стола, тихий и незаметный. Время близилось к вечеру, но выходить наружу казалось слишком большим испытанием. Когда уже ей станет легче настолько, чтобы простые вещи не виделись такими сложными? Пока за каждым облегчением следовал откат, что было неудивительно, учитывая, что жизнь била ее вновь и вновь, практически не давая передышки, не позволяя восстановиться.  Гермиона чувствовала, даже скорее просто знала, как знает все симптомы тот, кто сам болен: если человек утратил способность вызвать Патронус – значит, он не держится ни за что внутри, значит, в критической точке он не станет бороться за себя, а значит не станет бороться и за них. Потому что нельзя держаться за то, чему не доверяешь, а у Снейпа этого доверия, доверия к будущему, не было. Для нее это всегда было подспудным предвестием того, что однажды он просто отпустит.  Она боялась не смерти, а согласия с ней. Не его горя – к нему она была готова – и даже не его вечного траура – а его пустоты. Той самой, знакомой ей самой до отвращения.  Пустота пугала больше, чем любая лань: отсутствие Патронуса говорило о его неверии, о его отказе от собственного – а значит и ее, их – будущего. За пределами этих толстых, мрачных стен бесновался алый пожар заката, но здесь, в подземельях, ей был доступен только мертвенно-бледный отблеск сумеречных, флуоресцентных глубин Черного озера. Гермиона подошла ближе к аквариуму, наблюдая за плавными, замедленными движением его обитателей, напоминающими загадочный танец.  И в этом мрачном, зеленоватом свете, погружаясь в такие же темные глубины собственного сознания, Гермиона вдруг с ясностью, принесшей ей огромное облегчение, поняла: все это время она не соперничала с призраком, а жила рядом с человеком, который в глубине души не был уверен, что хочет жить вообще. И именно это било по ее самооценке, просто не могло не бить. Потому что в свое время смерти Лили Эванс было достаточно, чтобы Снейп собрал свою личность заново и захотел идти вперед, хотя это и было движение навстречу собственному концу.  Словно бледный солнечный луч пробился сквозь мутную толщу воды, зыбкий, но дающий проблеск надежды.  Согнувшись пополам, упираясь ладонями в колени, Гермиона выдыхала. Вместе с рваными потоками воздуха из ее груди, казалось, вырывалось это глухое, подсознательное разочарование собой, которое она так долго носила внутри, что уже разучилась определять. К ней возвращалась уверенность в том, что испытываемое ею – что бы то ни было, даже гнев и обида – нормально, ценно. То самое чувство, которое она окончательно потеряла где-то в том пабе на Инишрунде, где за пинтой стаута глушила собственную растерянность и уязвимость, попранную женскую гордость.  Она, наконец, уверилась: в ее чувствах не было ничего вздорного или неправильного, в них была оглушающая своей правдивостью боль и страх потери. Страх – и за него, и за себя – оказаться недостаточной причиной, чтобы открыться, выйти из тени, стать полностью видимым хотя бы для одного единственного человека, а значит – жить.  Она распрямилась, вновь представляя то, что видела теперь сама – сильное, выносливое животное, способное выжить в самых невероятных условиях.  *** Утро встретило Гермиону головной болью, вынудившей принять зелье. Теперь, когда она знала, что Снейп, по крайней мере, жив и вроде даже знает (Мерлин ему помоги!), что делает, тревога и о себе, и о других ее близких тоже усилилась. Например, о Броган.  Старые хогвартские краны издали скрежет, когда по ним побежала вода, и Гермиона ополоснула лицо, надеясь, что это поможет окончательно прийти в себя. Стоило наведаться к Минерве, хотя при этой мысли Гермионой овладело глухое раздражение – все это было лишь имитацией настоящей деятельности.  Куда они все запропастились, черт бы их всех побрал! Да, сейчас, больше не умирая от горя, она действительно начинала злиться по-настоящему.  Макгонагалл оказалась в собственном кабинете, склонившись над какими-то бумагами. При виде Гермионы лицо директрисы приняло встревоженное выражение. Она быстро поднялась из-за стола, пройдя на встречу своей бывшей студентке. – Как вы, Гермиона? – сухие руки, с пальцами, выглядывающими из-под тонкого кружева манжет, на миг стиснули ее предплечья. Макгонагалл слегка опустила лицо, чтобы посмотреть на Гермиону внимательнее. – Вы вчера вернулись не слишком поздно, но мистер Поттер сказал, что лучше вас не тревожить… – Вы говорили с Гарри? – сложно было понять, что известно Минерве. – Да, и он предупредил, что заглянет к вам сегодня ближе к вечеру. И Макгонагалл посмотрела на нее так, что сразу стало ясно: ей нестерпимо хочется знать, что вообще происходит.  Гермиона вздохнула. Не стоило ничего говорить, хотя тревога на лице Минервы не давала ей покоя – это было жестоко, так мучить пожилую даму, которая наверняка искренне сокрушалась хотя бы по поводу смерти своего бывшего коллеги. Гермионе очень не хотелось походить на Гарри и компанию, но, увы, она уже это делала.  Не в силах выносить скорбно поджатых губ на бледном, морщинистом лице, Гермиона отправилась на прогулку, хотя погожий денек вызывал стойкое отвращение. Наматывая круги вокруг Черного озера, она пыталась обрести душевное равновесие в физической усталости, но круговерть размышлений не давала возможности вздохнуть – в сознании одна за другой сменяли друг друга картины увиденного в Омуте.  Ей казалось, что увидь она Снейпа перед собой прямо сейчас, и ее сердце остановится, а она сама упадет замертво. Ну, или замертво упадет он, благо, теперь у нее было универсальное оправдание в виде окончательно расшатанной по его милости психики…  Гермиона остановилась на месте, качая головой и проводя рукой по лицу; дыхание вырывалось из ее груди тяжелыми, рваными вздохами. Солнце уже прошло свой зенит, а ей лишь немного удалось заглушить поток беспокойных мыслей.  – Эй!  Гермиона не сразу поняла, что кто-то к ней обращался. Пришлось зажмуриться, потому что солнце слепило глаза и в его золотистых лучах человек, поднимающийся к ней по пригорку, казался объятым сияющим нимбом, точно божество или мифический герой. Конечно же, это был гребаный Гарри Поттер.  Приблизившись к ней упругими, уверенными шагами, Гарри вновь вскинул руку в приветствии. Он выглядел очень уставшим, но странным образом более довольным, нежели был по ощущениям Гермионы в конце их вчерашнего разговора.  – Есть новости? – сразу набросилась Гермиона; возможно, она была чересчур напориста, но иначе сейчас не могла.  Гарри кивнул и продолжил безо всяких обиняков, за что она была благодарна:  – Моубрея вновь задеражли, на этот раз неожиданно для него. У нас уже были кое-какие показания Мальсибера, которые тот успел дать напоследок. В основном, по поводу Бейтса. Однако связать все воедино не выходило: поскольку Бейтс, как ты знаешь, числится без вести пропавшим, допросить его невозможно. Как и многих других, кто умер от оспы.  Он прервался, взглянув на нее пронзительно. Насколько тяжело ему было пережить тот факт, что часть истории, судя по всему, навсегда останется для него неизвестной? Гермиона не спрятала глаз, хотя, на самом деле, чувства ее были далеки от какого бы то ни было превосходства.  Несмотря на заигравшие желваки, Поттер ровным голосом продолжил:  – Но благодаря материалам, найденным в доме Берроуза, многое удалось прояснить, – он прервался, наблюдая, как солнечный диск постепенно сливается с горизонтом. – Обвинения уже предъявлены, Ирландия на этот раз сохраняет полное молчание. Теперь дороги назад действительно нет. – Моубрей в курсе содержимого дневников?  – В какой-то мере, – Гарри мотнул головой. – Конечно, его защитник уже ознакомился с представленными материалами дела, но сама понимаешь, следствие только началось, и мы можем дополнить их в любой момент, – он послал ей кривую, недобрую улыбку, так странно выглядящую на его лице.  – А если он захочет заключить с вами сделку? – ладони стали влажными. – Утянуть вместе с собой как можно больше человек, чтобы выторговать себе поблажки или что-нибудь в этом роде?  Гарри неожиданно приблизился к ней, и она вздрогнула, когда он закинул руку ей на плечо, подтягивая к собственному боку. Их разница в росте не была столь существенна, как с Северусом – Гарри лишь приближался к среднему для мужчины значению, и высоким его было не назвать, но Гермиона все равно вынуждена была задрать голову, чтобы с удивлением взглянуть в ответ.  – Я же уже говорил, – он зашагал вперед, и Гермиона чувствовала клокочущую в нем веселую злость. Пришлось следовать за ним, неловко переставляя ногами. – На случай, если он успеет сказать что-нибудь не то, слова Марка дискредитированы его собственными показаниями: о том, что со Снейпом их не связывает ничего, кроме профессиональной деятельности.  Успеет сказать?.. Что он имел в виду? О чем они сейчас говорили? Гермиона оступилась, но эта заминка не заставила Гарри остановиться. – В документах Берроуза мы теперь тоже ничего лишнего не найдем. В конце концов, твой Снейп ведь ни к чему, кроме как к побегу Малфоя, не имел отношения, так ведь? Так ведь, Гермиона? – Гарри чуть встряхнул ее руку, и Гермиона дернулась. Его поведение сильно напрягало. – Я могу рассчитывать хотя бы на это? На то, что вы двое не пользуетесь моей преданностью тебе, прикрывая какие-нибудь другие грешки твоего возлюбленного? Я стараюсь не думать о том, как именно старина Бейтс или этот бедный несчастный малый, Лионель Фергюсон… Хотя насчет первого мне в общем-то поебать… А вот насчет второго, ты знаешь, я наводил справки… Любимый ученик Снейпа! Кто бы мог подумать, да? Что у нашего упыря были еще любимчики, кроме Драко-нашего-запутавшегося-мальчика-Малфоя. Гермиона остановилась, изо всех сил упираясь ногами и выдергивая собственную руку из цепкого захвата. Судя по всему, Гарри бился в тихой истерике. Для его же блага необходимо было это прекратить.  – О чем тогда ты говоришь? – холодно процедила она. – О драконьей оспе? Он не имеет к этому отношения. Ты ведь сам сказал, что веришь в это.  Гарри молчал. Молчал, глядя на нее в упор. – А ты веришь? – неожиданно спросил он с живым интересом.  – Я – да, – она тряхнула головой. Любое промедление с ее стороны могло качнуть чашу весов в ненужную сторону.  – Об этом были его воспоминания? – Гарри всматривался в нее так пристально, будто владел легилименцией.  Она почувствовала, как напряглось ее горло.  – В том числе. Она действительно верила. Более того – она знала. Она действительно знала его, несмотря на все исступленные попытки Снейпа сделать так, чтобы это знание оставалось скрыто от нее, как нечто постыдное, грязное.  Но она – знала, даже если не знал он, видела, даже если он сам – не видел. И она могла подарить ему это знание, если бы он только позволил. И, судя по всему, он, наконец, позволил.  – Хорошо, Гермиона, – вдруг согласился с ней Гарри. – Ты, видимо, действительно знаешь его. А я, несмотря на все, все-таки решил, что знаю тебя, – он помолчал. – И не беспокойся, во всяком случае, до того момента, пока Моубрей уверен, что Снейп мертв, ему не будет особого резона топить его.  Гермиона могла с этим согласиться, но было еще кое-что. Как он там выразился – если Моубрей успеет?.. Так вот, если он успеет… – Он может рассказать не о Северусе, как таковом, он может рассказать, например, обо мне. О смерти Кендры, имею в виду. Если Марк окажется в тупике, то может решить уничтожить и меня, и Домналла просто заодно, даже если это ничего не даст ему в практическом плане. Да и Кингсли может решить, что необходимо во что бы то ни стало добиться применения к нему сыворотки.  Она как будто впервые основательно задумалась о собственном положении, которое было, если подумать, лишь немногим лучше, чем у Снейпа. И ей вдруг отчаянно захотелось выбраться из этой западни, чего бы это ни стоило! Мир вокруг был в самом расцвете своей красоты, воздух был кристально чист, а земля источала аромат нагретых солнцем трав. Этот мир мог бы подарить им с Северусом столько прекрасных дней! Теперь они  могли бы попробовать жить так, как многие другие нормальные пары. Она сможет ему доверять, сможет освободиться от собственного груза вины, а он рядом с ней – понять, что такое настоящее чувство и преданность.  Она могла бы найти для себя новый путь, новую стезю. У нее оставался ее ум, пусть и ослабленный сейчас болезнью, но и отточенный в академическом плане всеми этими годами сложнейшей учебы, как никогда. У нее были ее друзья, как бы то ни было.  На мгновение она вдруг всем сердцем поверила – всё это возможно. Для неё, для Снейпа. Наверное, понимание, что ее  лучший школьный друг все это время, как ни крути, пытается помочь им, придало ей сил.  И вместе с тем, эта возможность ускользала, точно песок сквозь пальцы. Это было ужасно.  – Пока у Моубрея еще есть надежда выпутаться, – заметил Гарри. – Вот через несколько дней ее поубавиться, и тогда… Поттер замолчал, не договорив и погружаясь в себя. – Через несколько дней? Что будет через несколько дней, Гарри?  Гарри ответил ей не сразу, а когда ответил, то сказал только:  – Я постараюсь дать тебе знать, когда состоится первое свидетельское слушание. Мадам Моубрей даст свои показания. – Норма будет давать показания? Она, как супруга, не воспользуется своим правом дальше молчать?  – Так она сказала, – усталый выдох; но через несколько секунд он все же посмотрел на нее с вялым оживлением: – Пойдем, я уже почти сутки не ел, так что придется напроситься к тебе в гости. Думаю, даже в комнатах твоего сальноволосого дружка аппетит мне сейчас не изменит.  – Если будешь продолжать в том же духе, я отравлю тебя. Поверь мне, яд там, куда мы идем, найдется. Он лишь задумчиво хмыкнул.  *** Грейнджер ковырялась в своей тарелке и внимательно слушала. Поглощая незатейливый ужин, состоящий из жареного картофеля с мясом и кружки эля, Гарри пояснил, что спас её от Картерия как раз после того, как архив Берроуза попал им в руки на Кипре. Видимо, раздосадованный тем, что британцам и Броган удалось провернуть нечто потенциально важное у него под носом, Карагианис не смог удержаться от соблазна, когда встретил Гермиону в Конфедерации.  – Если что, – Гарри явно был не слишком доволен, – я рассказал Снейпу о том, что произошло между тобой и Картерием. Он, видать, окончательно распереживался о ваших с ним отношениях. Сразу потребовал передать тебе воспоминания. Вообще-то, я был против, тем более, это противоречило его же собственным установкам – ничего лишнего тебе не говорить. Но он как взбеленился! Сама его знаешь… – заметил он ворчливо и доверительно одновременно. – В общем, я решил, что проще уступить, хотя, уверен, это еще создаст нам проблем. Честно говоря, на все про все у него было минуты три, не больше. Уж не знаю, что у него там получилось, – при последних словах он посмотрел на Гермиону с опаской.  Это немного её удивило. Наверняка рассказать Снейпу о произошедшем между ней и Картерием требовало от Гарри определенного мужества. Особенно учитывая его собственный с Северусом конфликт, который она увидела в Омуте. Однако, судя по всему, Поттер решил, что лучше теперь касательно неё ничего от Северуса не утаивать. Даже воспоминания послушно передал, хотя был, как говорит, против.  Попахивало мужской солидарностью. Гермиона отвела неприязненный взгляд. – Переживает, – повторила она вслед за ним. Ее вновь посетили эти неопределенные чувства, которые посещали ее иногда теперь, когда она точно знала, что Северус жив. – Переживает… А я ведь тоже переживала, если это слово хоть сколько-то описывает мое состояние.  – Послушай, – поморщился Гарри, откладывая вилку, – не хочу звучать, как его адвокат, но… Ты же уже поняла, что ситуация складывалась слишком стремительно, а я в какой-то мере припер его к стенке. Заставил принимать неизвестные до конца условия.  Она посмотрела на него с прохладным удивлением.  – Гарри Поттер берет вину на себя, обеляя Северуса Снейпа передо мной. Что дальше? Мозгошмыги существуют?  Он сложил руки на груди и стал очень недовольным, чем почти заставил ее улыбнуться. Хотя улыбка наверняка получилась бы немного горькой. Конечно, она постепенно прощала Северуса – в конце концов, все, что он сейчас делал, пусть даже ошибочное и нечестное, было ради нее. Она не могла не понимать этого. – Так почему ты его защищаешь? – Гермиона пытливо посмотрела на Гарри. Это было слишком странно, чтобы не заострить на себе внимание.  – Я не знаю, какие именно воспоминания он тебе передал, – будто пересиливая себя, вновь заметил он и продолжил: – Но я… Я сказал ему, что не позволю тебе пострадать и что, конечно же, обо всем позабочусь… – теперь Гарри вяло ковырялся в своей тарелке, потеряв аппетит. – Я действительно его обнадежил, что… Будто, не знаю… Просто упрячу тебя куда-нибудь и дам знать, если не сразу, так позднее, что на самом деле происходит,  – он тяжело вздохнул, окончательно сгорбившись в кресле и устало потирая лицо. – Ну я и пытался, вообще-то. Помнишь, в начале? Я пытался намекнуть… – Гарри, ты это уже говорил, – она подняла ладонь вверх, не желая, чтобы он уходил в самобичевание. Это было утомительно, в конце-то концов! – Я все поняла: вы взяли со Снейпа обещание ни о чем мне заранее не говорить, а твои сигналы оказались слишком смешанными для меня, при этом ослушаться прямого приказа Кингсли и рассказать мне, что происходит напрямую, ты не рискнул, запаниковал и подумал, что зелье – это хорошая идея. Поправь меня, если я в чем-то ошибаюсь. – Я… – Он расстроенно посмотрел на нее и заявил:  – Послушай, я говорю все это еще раз, потому что, черт побери, чувствую свою вину! И меня это бесит, учитывая, что я до сих пор считаю Снейпа главной причиной того, что ты в принципе оказалась втянута во всю эту абсолютно дерьмовую историю и столько всего пережила!  – Это очень мило, Гарри, – усмехнулась она. Ничего худшего чем то, что случилось с ней за последнюю неделю, она никогда не переживала, но сил указывать на это не было.  – Не то чтобы я прямо-таки желаю вам совместного счастья или что-то в этом роде, – его прямота была по-своему обаятельна, заставляя ее теперь сдерживать истерический хохот. – Я приду в восторг, если ты его бросишь! Но я не тот, кто будет, лажая сам, выставлять другого во всем виноватым. Что бы ты там теперь ни считала.  – Я вовсе ничего такого не считаю, Гарри, – заверила Гермиона, еле удерживая себя от того, чтобы не похлопать его сочувственно по коленке. Он, пожалуй, слишком раздухарился, не получив от нее по мозгам, но она решила пустить ситуацию на самотек, уже скорее забавляясь. Хотя это и был смех сквозь слезы. – И с Северусом у нас еще будет разговор, в том числе и на эту тему. Чем бы он ни руководствовался, в какой бы ситуации ни оказался, к чему бы ни стремился – он подвёл меня в этих ваших с ним играх. Гарри понимающе, но, вместе с тем, настороженно кивнул. – Ладно, в конце концов, это всё косвенно подтверждает, что эти его воспоминания – не ложные. Если бы он подделал их, – пояснил он, не обращая внимания на ее, ставший предупреждающим, взгляд, – то наверняка сосредоточился бы на всех моих косяках, как можно конкретнее, чтобы выгородить себя. Жаль, конечно, что я не смог посмотреть все вместе с тобой – моя экспертиза была бы не лишней… – Мне этого не нужно, – она резко прервала его, все-таки теряя терпение. – Я сама более чем в состоянии понять, когда речь идет о поддельных воспоминаниях, по крайней мере, в случае с ним. И я верю ему. Как и говорила тебе.  – Боги! – Гарри застонал. – Скажи, ты ведь уже простила его? Вот так сразу?  Она тихо рассмеялась.  – Что поделать? Я всего лишь влюбленная женщина, – Гермиона легкомысленно пожала плечами, игнорируя его перекошенное лицо. Простила она Снейпа или нет, но мнения Гарри Поттера по этому вопросу она вовсе не желала даже слышать. Чтобы удержаться от откровенной грубости, Гермиона перевела тему: – Как там Джинни?  Оказалось, что миссис Поттер пусть пока только чуть-чуть, но сменила гнев на милость – по крайней мере, в воскресенье Гарри теперь не просто оставался в доме на Гриммо наедине с ребенком, если не считать компании Кричера, но и задерживался на семейный ужин. Чаще к ним присоединялись Рон с Лавандой, но пару раз они с Джиневрой даже ужинали вдвоем, разговаривая, конечно, все больше о Джеймсе Сириусе. Но Гермиона все равно была рада – это уже было чем-то. Ей совсем не хотелось, чтобы Гарри испил чашу семейного краха до дна, какие бы разочарования не постигали ее в собственной личной жизни, пусть даже частично по его вине.  Но несмотря на такие светлые вести, на ум Гермионе почему-то пришла О’Доннел. Это было странно, но, казалось, между ее школьным другом и университетской подругой существовало некое определенное… пожалуй, можно было назвать это напряжением. Конечно, скорее, со знаком минус, однако… То, как они говорили друг с другом – как будто им, по меньшей мере, было что друг другу сказать.  – Ты ведь знаешь, где сейчас Броган? – она не удержалась. – Думаю, уже должна была вернуться к своему папашке! – ответил он нарочито равнодушно, с показным пренебрежением. – Она типа хотела с ним объясниться или что-то в этом роде.  Броган… Могла ли Гермиона пенять подруге на то, что та решила попытаться сохранить остатки своей семьи, даже в таком уродливом ее виде? Для ирландцев семья была чем-то большим нежели даже детско-родительские отношения, это действительно были, что называется, корни. Да, Броган мнила себя бунтаркой, но любой ее бунт был, если подумать, не в ущерб себе или близким.  Возможно, Броган боялась, что отец окончательно собьется с пути, не внемлет предупреждениям Махи – не уйдет с поста или не сумеет уйти с него мирно, и тогда... Ирландцы действительно опасались родовых проклятий, а у О’Доннелов дела с этим обстояли и без того хуже некуда. Броган не была чужда подобного, чисто ирландского, слегка мистического даже для волшебников, восприятия действительности.  Почему-то вновь стало досадно. Получалось, что она, Гермиона, как обычно находит оправдание для каждого близкого ей человека, в то время как остальные… Но могла ли она всерьез обижаться на Броган, после того как обходилась с ней сама долгое время? Пусть она и старалась учитывать интересы О’Доннел на каждом шагу, но ведь и Броган не сделала ничего, что навредило бы Гермионе в масштабной перспективе, скорее наоборот…  Все было так запутано! Гермиона разочарованно вздохнула.  *** Ее вызвали. Причем срочно.  Коридоры Конфедерации рождали уже стойкое отвращение. Забыть бы об этом месте! О том, что работа здесь когда-то была ее целью, Гермиона и вовсе старалась не думать. Приходить сюда ежедневно сейчас казалось перспективой куда более тошнотворной, чем когда-то был Хогвартс после Последней битвы.  С другой стороны, рассуждать так, будто у нее была теперь какая-то реальная перспектива оказаться на одной из длинных дугообразных скамей из темного дерева или даже за секретарской кафедрой рядом со столом председателей – было ничем необоснованной самоуверенностью, а такое всегда выглядело жалко со стороны. Как будто громогласно отказываешься идти туда, куда тебя, в общем-то, и не звали.  Среди людей в зеленых мантиях, сидевших на возвышении, Гермиона, заняв свое место слушателя у подножия амфитеатра, заметила Лизу Вуйчик. К своей чести, мадам Вуйчик даже кивнула ей.  Атмосфера была далека от той зловещей, колдовской обстановки, которая довлела в Визенгамоте. Скорее рутинная, обыденная казенщина, от этого по-своему еще более жуткая. Яркий солнечный свет падал из высоких стрельчатых окон, разделяя пространство квадратами.  Когда дверь в конце зала отворилась, и ввели Марка Моубрея, Гермиона заставила себя очень внимательно на него посмотреть: мужчина не напоминал замученного узника, гладко выбритый, если не считать аккуратный бородки, и вполне хорошо одетый.   За столом у подножия председательствующей кафедры сидела комиссия: Гарри, Кингсли и, конечно, Картерий. Поттер выглядел напряженным, постоянно сверяясь с какими-то бумагами, разложенными перед ним, а Кингсли сохранял вид благородный, сцепив перед собой мощные руки. Один только Картерий был далек от протокола – развалился так, что одно плечо было выше другого, а пиджак съехал вбок; он постукивал узловатыми пальцами с неаккуратно, как знала Гермиона, обрезанными ногтями по столу и улыбался.  Она невольно поморщилась, и в этот момент черные глаза греческого аврора остановились на ней. Было трудно сохранить невозмутимость, когда лицо Карагианиса прорезала кривая усмешка, но Гермиона считала, что справилась.  Двое авроров, сопровождающие Моубрея, усадили его за стол напротив Кингсли и компании, рядом с суховатым низкорослым джентльменом в викторианском фраке, видимо, защитником. Секретарь, девушка чуть старше Гермионы в официальной мантии черного цвета, с туго затянутым пучком светлых волос на голове, поднялась со своего места и произнесла звонким, чистым голосом:  – Рассматривается дело Комиссии по поиску беглых Пожирателей смерти Международной Конфедерации Магов против Марка Чарльза Моубрея, профессора, проректора и председателя рекрутационной комиссии Аранского университета, действительного члена Ирландской академии наук, почетного члена Всеволшебной академии наук, главного научного секретаря ирландского отделения Международной конфедерации магов. Стороны, пожалуйста, представьтесь для протокола.  Слушателей было совсем немного: только она сама, Гермиона, какая-то очень пожилая, даже по меркам волшебного мира, пара в последнем ряду и двое молодых практикантов впереди нее, которые постоянно поглядывали назад, когда думали, что Гермиона не замечает. Такое относительное безлюдье создавало дополнительную нервозность – казалось, что любая твоя реакция станет сразу заметна всем, кто сидел на другой стороне зала. Что было, конечно, напрасным переживанием – никто и не думал на них смотреть, а Моубрей, казалось, вовсе не реагировал на происходящее вокруг, вперив взгляд синих глаз прямо перед собой.  – Стороны, пожалуйста, представьтесь для протокола… Гермиона неприятно, хотя и несколько отстраненно удивилась, когда с места поднялся Карагианис. Хриплым голосом тот произнес:  – Доброе утро, уважаемые судьи, – он обращался в основном к высокому, очень худому мужчине, неопределенного возраста, напоминающему стервятника в своей остроконечной шляпе лилового цвета. – Картерий Карагианис, сегодня от имени обвинения.  Картерий сел, а невысокий волшебник средних лет рядом с Моубреем резво вскочил. – Доброе утро, уважаемые судьи, – он склонил голову в поклоне. – Магнус Диктус Тальбот, представляю интересы обвиняемого. Следующим встал, держась абсолютно прямо, сам Марк, когда секретарь попросила его подтвердить свою личность.  – Марк Чарльз Моубрей, рожденный 12 октября 1951 года в поместье Маунт-Уорд, графство Даун, Ольстер… Он говорил ровно и высокомерно, волшебное секретарское перо поскрипывало, остальной зал молчал.  Хотя Гермиона отлично знала, сколько формальностей еще предстоит, пока дело приблизится к своей сути, сильнейшее напряжение не покидало ее, заставляя вслушиваться в каждое произнесенное слово, будто среди названных общеизвестных фактов и протокольных церемоний могло оказаться что-то действительно важное. Однако следующие слова секретаря действительно вызывали большой интерес.  – Комиссией по делам беглых Пожирателей смерти при Международной Конфедерации Магов Марк Чарльз Моубрей обвиняется в том, что совершил пособничество в побеге из места лишения свободы, а именно волшебной тюрьмы Азкабан, при следующих обстоятельствах. В период с мая 2000 года года по сентябрь 2001 года, действуя умышленно, осознавая общественную опасность своих действий и желая содействовать побегу осужденного Рейнарда Ронана Мальсибера из места лишения свободы, оказал содействие в совершении побега. Реализуя свой преступный умысел, Марк Чарльз Моубрей обеспечил передачу Джозефу Бейтсу, старшему стражи волшебной тюрьмы Азкабан…  Секретарь все говорила и говорила, ее голос разносился среди присутствующих, отражаясь эхом от высокого потолка, а Гермиона испытала замешательство: по всей видимости, помощь Мальсиберу была пока единственным, что вменяли Марку в вину. Ни других фактов побега (о том же Нотте, например), ни, тем более, истории с вирусом, не упоминалось.  Неужели Гарри каким-то образом удалось попридержать эти факты, чтобы у Моубрея создалось ложное представление о своем положении?.. Возможно, Поттер делал это в том числе и для нее… Но на что он рассчитывал? Он и Северус… Затягивая ситуацию, как они собирались ее разрешить?  Она перевела взгляд на членов комиссии и отметила, как кривился Картерий, и каким мрачновато-задумчивым выглядел на этот раз Кингсли. Гарри заерзал на собственном месте, нервным жестом поправляя очки. Чувствовал ли он неодобрение, быть может, даже недоверие собственных коллег?.. – Так, по версии обвинения, Марк Чарльз Моубрей умышленно содействовал совершению побега, а значит совершил пособничество в преступлении, предусмотренном Уложением о наказаниях 1432 года, а его действия квалифицированы… – ни один мускул на лице Марка не дрогнул, – …совершены с превышением должностных полномочий, с применением угрозы насилия. Также по версии следствия, обвиняемый в период с мая 2000 года по сентябрь 2001 года совершил преступление, предусмотренное Положением о волшебных границах, а именно организация незаконной волшебной миграции… Это все были мелочи. Настоящие мелочи, в сравнении с тем, что произошло на самом деле.  – На этой стадии суд не рассматривает вопрос о признании вины, а сразу переходит к вопросу об избрании меры пресечения. Стороной обвиняемого было направлено ходатайство… – документ был зачитан скороговоркой. – Суд переходит к рассмотрению вопроса об освобождении обвиняемого до суда на условиях залога.  Карагианису вновь предложили подняться. – Сторона обвинения возражает против освобождения обвиняемого под залог, – отрывисто заявил он, буравя Марка взглядом. – Существует риск уклонения обвиняемого от явки в суд.  Сказав это, он вновь упал на стул позади себя. Слово взял Магнус Тальбот. – Уважаемые судьи, сторона защиты ходатайствует об освобождении моего подзащитного под залог… Он много говорил. О том, что Марк Моубрей за последние несколько лет своей жизни крайне редко покидал Аранский университет, меняя его лишь изредко на свой дублинский особняк, в котором уже пару месяцев находился почти беспрерывно. Тесные связи с Ирландией, со своим местом работы, устойчивое социальное положение, недавнее рождение ребенка, а главное – внушительная сумма залога и браслет, ограничивающий магию, должны были сыграть по мнению Тальбота решающую роль.  – Мой подзащитный никогда ранее не привлекался к ответственности перед законом и намерен сотрудничать с судом. Можем согласиться на обязанность проживать по дублинскому адресу, если при этом будет сохранена возможность посещения рабочего места в Аране. Ежедневные отметки у уважаемой комиссии тоже не противоречат нашей доброй воле. Если, конечно, в них можно усмотреть необходимость.  Председательствующий судья обратился к Марку: – Вы готовы соблюдать эти условия? Браслет, ежедневные визиты к следователям?  – Да, уважаемые судьи, – коротко ответил Моубрей, его бас звучал монотонно.  Председатель повернул свою тощую шею, торчащую из высокого накрахмаленного воротника, к членам комиссии. – Считает ли сторона обвинения, что предложенные стороной защиты условия могут устранить указанные риски? Если председатель казался относительно включенным в процесс, хотя и походил на мумию, остальные судьи будто спали, настолько старые, что Гермионе казалось, словно она наблюдает перед собой музейные экспонаты. Рядом с ними секретарь суда казалась почти утрированно молодой, и Гермиона невольно соотнесла себя с этой девушкой, которой явно не было еще и тридцати. Видела ли она мираж своего возможного будущего, той его вариации, которой уже почти наверняка не суждено сбыться?.. – Защитник уверяет, что Марк Моубрей крайне редко покидал Аран или Ирландию, но в этом и притаилась ложь, – Карагианис скривился. – В материалах дела, страница восьмисот девяносто вторая, уважаемые судьи, содержатся данные, согласно которым Департамент международного волшебного транспорта попустительствовал существованию незаконной сети каминов. – Позвольте, уважаемый суд! – едва Картерий закончил, Тальбот вскочил и, дождавшись медленного кивка председателя, продолжил: – Инцидент с каминами исчерпан: их наличие было системным нарушением, вопрос о котором будет выделен в отдельное производство. Это не какое-то там личное самоуправство непосредственно профессора Моубрея, а мадам Лайонелл под волшебной присягой дала показания, которые объяснили – почему моему подзащитному пришлось прибегнуть к этому способу перемещения, в чем он, конечно, глубоко раскаивается! Но ведь беременность любимой женщины, теперь уже законной супруги, заслуживает некоторого снисхождения? Не так ли? – он обезоруживающе улыбнулся, и его морщинистое лицо вдруг показалось невероятно располагающим к себе. – Этот нюанс, кстати, стоит учитывать отдельно: мой подзащитный только недавно стал отцом, но из-за постоянных избыточных мер пресечения, которых время от времени добиваются уважаемые члены комиссии еще с прошлого года, не имеет возможности проживать с супругой и новорожденной малюткой в одном доме, а значит, и видеться с ними. Поэтому мы также хотели ходатайствовать о реализации права отца ребенка определить место жительство супруги в месте, которое будет избрано уважаемыми судьями для проживания моего подзащитного.  Ох уже эти прекрасные волшебные законы! Но чего Марк действительно хотел? Чего добивался этим браком по-настоящему? Хотел добраться до своей любовницы, теперь жены, понимая, как много лишнего та знает? И главное, понимал ли он, что, увы, опоздал?.. Связывал ли с ней обнаружение тайника на Кипре?  Гермиона представила, каково ему было сейчас чувствовать, что угроза, которую он даже не мог до конца определить и которую пытался устранить, находилась на расстоянии вытянутой от него руки – так близко и так далеко… Цапнуть бы ее, и дело с концом, но вместо этого остается только созерцать время от времени изгиб этой лебединой шеи… Шеи, которую ему наверняка так хотелось сломать.  – Если нет доверия ирландским властям, – бодро продолжил Тальбот, – и учитывая, что университет – территория Конфедерации, то можно избрать в качестве постоянного места пребывания Инишрунду. Конвоировать оттуда при необходимости будет легко. Какая профессиональная софистика! Хотелось поаплодировать, в то время как председатель безэмоционально поинтересовался:  – Сторона обвинения желает сохранить возражения при озвученных условиях?  Она заметила, как Гарри впервые оторвался от собственных бумаг, задрав голову вверх, глядя на Картерия. Тот опять взял слово.  – Ну, во-первых, уважаемые судьи, каирское алиби, назовем это так, худо-бедно данное мадам Моубрей, может говорить только о причинах относительно недавних перемещений обвиняемого. Да и то, в свете новых обстоятельств, связанных с найденными в доме покойного Максимилиана Берроуза материалами, даже это лишь подтверждает: он склонен пользоваться должностными полномочиями для личных целей. Так что да, мы в любом случае сохраняем возражения. А существует еще и во-вторых, и это главное! Обвинение располагает новой информацией, доказывающей, что Марк Моубрей – лицо, представляющее общественную опасность, и держать его должно под строжайшим надзором!  – Что же это за информация, господин член Комиссии? – впервые с начала заседания на лице председателя промелькнуло нечто, близкое к настоящей заинтересованности. Даже старые стервятники по бокам от него как будто зашевелились, стряхивая с лиц сонное оцепенение.  Гермиона и сама подобралась на месте.  – Мадам Моубрей опять желает нам кое-что сказать, – хмыкнул Карагианис. – Позвольте, уважаемые судьи, задать жене и матери ребенка нашего обвиняемого некоторые вопросы… – Протестуем, уважаемые судьи, обвинение пытается увести аргументацию в сторону отношений личного характера между супругами… – Протест отклоняется, – хрупкая, словно пергаментная ладонь председателя прервала Тальбота. – Введите Норму Моубрей.  В этот момент Марк больше не выглядел отстраненным. Он даже повернулся в сторону тяжелых деревянных дверей всем своим массивным корпусом, так, что тонкая шерсть пиджака слегка перекрутилась на его спине.  Норма вошла в зал, удивительно собранная для себя, – четкий стук каблуков, быстрая стремительная походка, чуть приподнятый подбородок. Выражение ее лица лишилось обычной лукавой полуулыбки, однако было все таким же очаровательным в этой новой серьезности. Подойдя к низенькой трибуне для дачи показаний, она, удивительно смиренная, вложила волшебную палочку в руки охраннику. Бедный парень отчетливо покраснел. – Здравствуй, дорогая жена, – Марк усмехнулся, обращаясь к ней исподлобья. – Рад  видеть тебя в добром здравии. Как Гермиона… – Грейнджер показалось, что на мгновение он испытал удушье, – Лаура?  – Марк, – Норма легко кивнула ему. Брови Гермионы поползли вверх, когда она услышала, как дрожит ее голос. – Спасибо. Взаимно. С малышкой все в порядке. Обмен любезностями между супругами, произошедший с великодушного попустительства судей, прекратился – секретарь принялась задавать вопросы, устанавливающие личность, прежде чем к Норме обратился председатель:  – Как супруга обвиняемого, вы имеете право не давать показаний. Однако если решите выступить в качестве свидетеля, будете обязаны давать показания под присягой и говорить правду. – Да, – Норма кивнула, идеально отыгрывая волнение и растерянность. – Да, конечно, уважаемые судьи. Гермиона не знала, кто именно в зале достаточно громко фыркнул: ее взгляд заметался от стола комиссии, где Картерий крутил между пальцев перо, к Марку Моубрею, который смотрел на свою супругу с гипнотизирующей симпатией удава.  Торжественная, Норма произнесла клятву, слова которой заставили магию вокруг нее тревожно вспыхнуть желтыми искрами.  – Мадам Моубрей, – Карагианис привстал со своего места, довольный и даже веселый. – Вы говорили, под присягой и под протокол, когда мы встречались с вами в мае, что Марк Моубрей проживал в вашем каирском особняке вместе с вами, перемещаясь по каминной сети университета. Как долго вы проживали вместе таким образом?  – Я… – ее мелодичный голос зазвучал слабо. – Мы не проживали вместе.  По залу пробежал еле слышный шепот. Гермиона покачала головой. – Как же так? – Картерий приподнял кустистую бровь. – В ваших показаниях есть информация о том, что вы фактически ежедневно проживали вместе, что Марк Моубрей был рядом с вами, пока вы переживали сложную беременность. Которую оба воспринимали как чудо, поскольку и вы, и он считали себя неспособными стать родителями, и поэтому очень боялись потерять. Все это и многое другое вы говорили нам в мае, мадам Моубрей!  – Он... Марк… действительно бывал у меня несколько раз. В октябре и ноябре прошлого года, а потом в декабре и феврале.  – А! – Карагианис поднял палец вверх, резко разворачиваясь к судьям. – То есть в октябре, когда из-под надзора сбежал Нотт, а также в декабре, как и утверждал Рейнард Мальсибер, когда говорил, что они с Моубреем встречались на его квартире.  – Позвольте, уважаемый суд, – вмешался Тальбот, усмехаясь. – Но что, собственно, поменялось? Мы и раньше знали, что мой подзащитный бывал в Каире в прошлом году, поскольку мадам Моубрей нуждалась в его поддержке.  – Мы знали, что он бывал там ради жены, по ее же собственному утверждению под присягой. Мадам Моубрей, чем занимался ваш супруг в Каире?  – Я не знаю! – Норма прижала руки к груди, выглядя не на шутку испуганной. – Не знаю! – взгляд ее голубых глаз метнулся к мужу. Гермиона и сама посмотрела на него – лицо Марка потемнело от гнева. – Он иногда использовал мой камин, чтобы перемещаться по городу. Заставил подключить его к университетской сети. Я совершила ошибку, когда связалась с ним, но что мне было делать? Я нуждалась в его покровительстве, беременная, совсем одна!  – Оказывал ли он вам это покровительство? – задал вопрос Тальбот, надеясь подловить её. – Ведь наверняка так оно и было. – Он давал деньги, – Норма потупилась. – И я их брала, поскольку нуждалась. Мне нельзя было возвращаться на работу в таком положении. Беременной и незамужней! Но я ничего не знаю о том, чем он занимался в Каире, и со мной он никогда не оставался подолгу. Мы проводили вместе час или другой… – она умудрилась покраснеть. – А потом он всегда уходил и возвращался лишь к вечеру, или даже на следующий день… Давал денег, а потом уходил или перемещался по камину обратно.  – Все еще не понимаю, какое это все имеет значение, уважаемые судьи! – Тальбот недоуменно всплеснул руками. – Марк Моубрей бывал в Каире, проводил время с мадам Моубрей. Много он проводил с ней при этом времени или нет, часто он это делал или нет… – В показаниях Нормы Моубрей, тогда еще Лайонелл, ясно значится, что подозреваемый не покидал ее дом в Каире в течение каждого из своих посещений, – жестко прервал его Картерий и обратился к суду: – И спасибо, но мы и без дополнительных указаний со стороны защитника Тальбота понимаем: то, что Моубрей бывал у своей беременной тогда еще любовницы, ничего не значит – алиби, которое она дала ему, косвенное и работало лишь вкупе с недостаточностью остальных доказательств. Сейчас мы лишь хотим внести окончательную ясность.  Норма должна была понимать, что нарушила закон! Она что, не боялась, что ее привлекут к ответственности за дачу ложных показаний? Как далеко она зашла в своих манипуляциях? Гермиона стиснула челюсти.  – Почему вы соврали, Норма? – наседал Картерий, как раз вторя ее мыслям. – Зачем говорили другое? Вы утверждали, что знаете мотив вашего мужа бывать в Каире, и он связан исключительно с вами. Вы знаете, понимаете, что понесете ответственность? Зачем вы это сделали?  Норма посмотрела на него с ужасом.  – Я боялась, боялась! В этот момент Марк попытался встать – стол, за котором он сидел, дернулся. Тальбот тут же опустил руку на плечо своего подзащитного, заставляя послушно сесть обратно. Это выглядело несколько комично, учитывая их разницу в росте и весе.  – Боялись? Марка Моубрея? Как же так?! Нас ведь уже не первый месяц пытаются убедить, что Марк Моубрей – любящий отец, надежный муж, образцовый волшебник... Такая его характеристика невольно заставляет задуматься – а не проявить ли к нему снисхождение?.. Даже сердце нашей уважаемой мадам Вуйчик дрогнуло, – он с ухмылкой посмотрел на свою старую знакомую, лицо которой приобрело при этих словах крайне жесткое выражение.  Норма потерла глаза совершенно беспомощным жестом. Она долго молчала, хотя было заметно, как подрагивают ее тронутые нежным розовым перламутром губы.  – Боялась, что он разозлится, если я откажу ему, – наконец, ответила она, потупившись.  – Но ведь в первый раз вы содействовали следствию, помогая нам выйти на след этого человека. – Я хотела поступить правильно, выйти из-под влияния… Но потом… – она спрятала лицо в своих изящных белых ладонях, спина ее задрожала. – Вы же понимаете… Гарри, ну хотя бы вы! – она неожиданно обратилась к Поттеру. Тот приподнял брови, принимая вид человека, желающего понять собеседника. – Вы понимаете, что я была одна, с крошечным ребенком, моей милой Гермионой, без какого бы то ни было честного статуса… Кем я была? А он предложил брак, – прошептала она и еще тише, но так, чтобы ее все-таки можно было услышать, добавила: – От предложений Марка Моубея не отказываются.  – Какая чушь, уважаемые судьи! – негодующе воскликнул Тальбот. – Вспомните, мой подзащитный сидел в камере, подвергаясь беспрецедентной общественной травле, когда Норма Лайонелл сама ходатайствовала перед уважаемой мадам Вуйчик о том, что желает добиться свиданий с якобы отцом ее ребенка. А потом совместно – совместно! – с профессором Моубреем добивалась разрешения на брак. Прошение подписано обоими!   – Гм! Ну мы все-таки не так наивны, защитник Тальбот, как вы, видимо, считаете! – воскликнул Картерий, неприятно крякнув. – Мы все понимаем, насколько длинные руки, как говорят маглы, можно иметь. Например, трудное положение, в котором оказался Марк Моубрей, не мешает задаваться вопросом – а не причастен ли он к нападению на ныне покойного Северуса Снейпа весной, а после – с большой долей вероятности… – Протестую, уважаемые судьи, это…  – Протест принимается, говорите по существу предъявленных обвинений, обвинитель Карагианис. – Тогда, позвольте, для полноты характеристики опросить еще одну леди. Она наблюдала многое из того, что происходило между обвиняемым и его супругой по мере развития их отношений, и может дать непредвзятую оценку тому, мог ли профессор Моубрей оказывать на мадам Моубрей пагубное влияние.  Гермионе подавила желание выругаться вслух. Карагианис теперь смотрел на нее.  Все смотрели.  Она пропустила следующие слова, но суд явно дал разрешение Картерию задать ей вопросы, хотя Тальбот сначала активно жестикулировал, а сейчас выглядел раздраженным. Выражение лица Марка было ледяным.  Ноги ощущались негнущимися, когда она подошла к трибуне. Норма как раз сходила с нее, чтобы уступить место. Ободряющая улыбка Лайонелл показалась чересчур оживленной. – Гермиона Джин Грейнджер, род занятий временно отсутствует, – секретарь произнесла это так, будто в чем-то сомневалась.  – Да, мэм, – от такого обращения к своей почти ровеснице стало самую малость смешно, но иного не было предусмотрено протоколом.  Она принесла присягу, стараясь не смотреть на людей перед собой. О чем ей следовало сейчас говорить, а о чем молчать? Гермиона сглотнула, чувствуя, какими неприятно влажными стали ладони. Председатель суда милостиво кивнул Картерию. – Гермиона… Могу я к вам так обращаться? – живо поинтересовался тот, и ей захотелось отшатнуться, а во рту стало сухо. – В конце концов, мы с вами уже хорошо знакомы. – Да, – кивок случился с задержкой, и “сэр” она не добавила.  Оглядев присутствующих, Гермиона встретилась взглядом с мадам Вуйчик. Отстраненная пытливость, с которой Глава отдела тюрем разглядывала ее, напрягала. Неожиданно для себя, Гермиона вздрогнула от гнева. Стоять вот так вдруг показалось ей совершенно невыносимым, унизительным.  Но она должна была. – Подскажите, Гермиона, при каких обстоятельствах вы видели мадам Моубрей, тогда еще Лайонелл, в Аранском университете в последний раз? И о чем вы говорили при этом?   Что, если Моубрей рассвирепеет и выдаст все её тайны? Казалось, она ходит по лезвию ножа. Грейнджер метнула взгляд в сторону Гарри – товарищ показался ей испуганным.  Сомнений в том, что Картерий специально толкал ее навстречу краху, пользуясь тем, что Кингсли ничего не знает о ее личных обстоятельствах (или ему просто нет до них дела), издеваясь заодно и над Поттером, не осталось. Безошибочное чутье вело этого старого ублюдка с того самого приснопамятного дня на Кипре, когда они со Снейпом изящно обставили его, а он все запомнил.  – На университетском Самайне в прошлом году. – То есть перед самым ее исчезновением?  – Да. Картерий хмыкнул, изображая, как прикидывает что-то в уме. Его актерство бесило. Ублюдочный герой греческой сатиры! – Она говорила вам о своих планах?  Губы Гарри были поджаты, а Кингсли теперь смотрел на нее с большим интересом. Ситуация становилось все хуже и хуже. – Говорила, что хочет уехать из университета… – чтобы увидеть Норму, нужно было повернуть голову вправо, где ранее сидела сама Гермиона. Делать этого не хотелось: казалось, любое движение может ее выдать. Хотя понимания, в чем именно, до конца не было. – Скрыться. – Скрыться? – Карагианис приподнял брови. – От кого?  – От профессора Моубрея, полагаю. – Между ними не все было гладко? Он подозревал ее в связи с собственным племянником?  Гермиона пожала плечами:  – Не могу говорить с уверенностью, сэр.  – Протестую! При чем здесь личные проблемы? – Тальбот пытался придумать, как взять ситуацию под контроль, но учитывая, что конечный замысел оппонента ему был не до конца понятен, испытывал с этим трудности.  – Протест принимается, – тем не менее, председатель кивнул. – Ближе к сути, обвинитель Карагианис.  – Судя по словам Кириана Моубрея – отчет старшего аврора Гарри Поттера от 14 октября прошлого года о следственных мероприятиях в Таре при допросе подозревамеого Кириана Эзуса Моубрея, уважаемые судьи, – Картерий вытянул вперед кривой палец, указывая на бумаги, – между вами, Гермиона, и Нормой Лайонелл существовали довольно близкие отношения. Он что, решил окончательно испортить ей репутацию, вытащив на свет все, что наговорил Кириан о ней и Норме? Какой же мстительный, мелочный ублюдок! – Также надо учитывать, что именно вам мадам, тогда еще Лайонелл, открылась – о чем вы, между прочим, умолчали! Бог мой, да она даже дочь назвала в вашу честь! Так что предлагаю рассказать нам все, что вам известно о ее отношениях с мужем. Когда мы только нашли эту женщину, она уверяла, что опасается за себя и своего новорожденного ребенка, и способствовала его задержанию. И лишь потом, посещая его в камере, решила выйти за него замуж и свидетельствовала, что они, оказывается, периодически общались весь прошлый год в Каире, где он оказывал ей поддержку. – И как же слова уважаемой мадам Моубрей противоречат друг другу? – Тальбот перехватил инициативу. – Обстоятельства могли толкнуть только что родившую женщину на какие угодно поступки. Зачем придавать такое большое значение некоторым странностям в подобных условиях? – шутливо заметил защитник. – Когда уважаемое следствие обнаружило жену моего подзащитного, она действительно скрывалась ото всех, желая пережить это время как можно спокойнее, учитывая происходящее, уважаемые коллеги, учитывая вашу травлю отца ее ребенка! Но это никак – никак! – не мешало ей встречаться с будущим мужем в тот период, который единственный нам важен.  – Все это очень складно, но нас не интересуют сухие факты в этой истории, защитник Тальбот, потому что они таковы, что, действительно, трактовать их можно как угодно, – осклабился Картерий. – Нас интересуют мотивы тех или иных слов и поступков. И именно до них, с позволения уважаемого суда, мы пытаемся добраться. На миг воцарилось молчание.  – Продолжайте, – председатель взмахнул кистью. – Вернемся к сути, – Картерий вновь взглянул на нее. – Так почему Норма Лайонелл скрывалась? Она боялась за свою жизнь?  Сколько раз можно было ответить “не знаю”? Результатом отпирательств могла стать сыворотка правды. Возможно, на это Карагианис и рассчитывал. Не умнее ли было в ее обстоятельствах кинуть этому псу какую-нибудь косточку? Кого сейчас ей следовало опасаться больше – Карагианиса или Моубрея? Она все-таки заставила себя посмотреть на последнего и вздрогнула – лед тоже мог обжигать, и его взгляд подтверждал это. Мужчина с синими глазами.  – У меня сложилось впечатление, что так. – Боялась Марка Моубрея?  – Полагаю, да. – На одной из бесед с нами вы говорили, что встречали ее в Эдинбурге. Это была случайная встреча?  – Да. – О чем вы говорили?  – О жизни. Она рассказала, что беременна.  – Она говорила что-нибудь о том, что Марк Моубрей оказывает ей поддержку? Что она живет или жила в Каире, где они встречаются? – Нет, – и это, ради приятного разнообразия, была чистая правда. – Она скрывалась от него на момент вашей встречи?  – У меня сложилось впечатление, что она в принципе скрывалась. Ото всех.  – Да, – хмыкнул Карагианис. – И разгуливала при этом в Эдинбурге, где вы случайно ее повстречали. Тут Гермиона промолчала, а Картерий, к счастью, не стал развивать мысль.  – Уважаемые судьи, – он отвернулся от нее, – как видим, то что говорит эта молодая леди, скорее подтверждает новую, а если подумать – старую, позицию жены обвиняемого. В любом случае, брать ее показания за основу каких бы то ни было выводов – ошибочно. Женщина запуталась, она запугана и не ведает, что творит. А значит, у нас существуют серьезные сомнения в характеристике личности обвиняемого, его способности к воздействию на участников процесса, а также способности сотрудничать со следствием на принципах открытости и чистосердечия. О том, что все сказанное ставит под сомнения доказательства степени вины обвиняемого, ее сущности – мы сейчас не говорим, это будет уже предметнее рассмотрено на следующем заседании, где мадам Моубрей, надеюсь, вновь будет дано слово.  Председатель повернул свое узкое лицо в сторону Тальбота:  – Защита?  – Не вижу здесь ничего, что могло бы заставить нас сомневаться в главном, – тот пожал плечами. – Мадам Моубрей не отрицает, что в Каире мой подзащитный бывал у нее. – Но отрицает, что он делал это ради того, чтобы проводить с ней время. Отрицает, что он задерживался в ее доме. Отрицает, что он – тот человек, чья характеристика включает в себя слова “благонадежный” и “добропорядочный"!  – Позвольте, вы строите свою позицию на показаниях второстепенного свидетеля, – Тальбот кивнул в сторону Гермионы, продолжавшей стоять за трибуной. – Но даже она не сказала ничего наверняка. Более того, всем, кто знаком с материалами дела, известно, что мисс Грейнджер состояла в отношениях с Северусом Снейпом, по поводу предполагаемой смерти которого сейчас ведутся следственные мероприятия… – И в ходе этих следственных мероприятий версия с участием вашего подзащитного была одна из основных, – ехидства и умения направлять разговор в нужное ему русло Картерию было не занимать. – Если вы упомянули это, коллега, в контексте того, что считаете, будто мисс Грейнджер руководствуется сейчас неприязнью к вашему подзащитному, то давайте так и спросим у нее, – он посмотрел на Гермиону. – Мисс Грейнджер, вы считаете, что Марк Моубрей может быть причастен к убийству Северуса Снейпа?  Тальбот подобрался на месте, пока Карагианис взирал на нее с идеально отыгранным простодушным любопытством. Время как будто замедлилось.  – Да, – резкий кивок головы. – Я так считаю. Что бы она сейчас ни сказала, все могло привести к катастрофическим последствиям в перспективе. Так пусть лучше Моубрей считает: она уверена в его виновности, именно поэтому действует ему во вред. Это, по крайней мере, еще немного укрепит его в мыслях о том, что Снейп действительно мертв.  – Что вы несете, мисс Грейнджер? – к чему она все-таки не была готова, так это к тому, что Моубрей обратиться к ней напрямую. Удивительно, но в его голосе, в выражении его лица было искреннее возмущение. Смешно, как люди, виновные в куда более ужасных вещах, могли чувствовать себя оклеветанными. – Я пальцем его не тронул!  Она холодно взглянула в ответ:   – Вы убили его. И вздрогнула от бешенства в этом очень низком голосе:  – Чушь! – взревел он.  – Мой подзащитный уже дал исчерпывающие показания по этому вопросу, и его отпустили, – гневно заявил Тальбот. – Уважаемые судьи, давайте прекратим этот балаган. – Обвинитель Карагианис, поясните цель ваших вопросов, и переходим к принятию решения по рассматриваемой сегодня повестке.  – Сейчас цель лишь получить истинное понимание происходящего между супругами Моубрей, уважаемые судьи, – со смирением сообщил Картерий. – А также получить характеристику обвиняемого. И я все-таки в последний раз хотел бы поинтересоваться у мисс Грейнджер: по вашему мнению, Марк Моубрей запугивал свою супругу, будь то во время их отношений в университете или после?  Гермиона прикрыла глаза. – Да. На этот раз по залу пронесся шепоток. Она низко опустила голову, счастливая, когда ей, наконец, позволили вернуться на собственное место. Гермиона понимала, что Норма, сидящая через несколько стульев от нее, пытается поймать ее взгляд, но не посмотрела в ответ.  – Сторона защиты, сформулируйте предлагаемые вами условия еще раз.  – Просим изменить меру пресечения в виде ареста на волшебное ограничение на выезд, при условии залога размером пятьдесят тысяч галлеонов, а также при условии избрания местом проживания особняк в Дублине. При необходимости согласны на ежедневные отметки в Международной комиссии и браслет, частично ограничивающий магию. Также ходатайствуем об определении места проживания миссис Моубрей и ее дочери Гермионы Лауры Моубрей совместно с отцом. Судья обратился к обвинению:  – Ваша позиция?  – Наша позиция остается прежней, уважаемые судьи. Не видим оснований для смягчения. Риск уклонения по-прежнему повышен, а учитывая все услышанное сегодня, даже выше, чем предполагалось.  Ей показалось, или Гарри посмотрел на Картерия с раздражением? Это было странно. Кингсли рядом с ними дальновидно молчал, созерцая обстановку вокруг.  – Суд удаляется для принятия решения. Все встали. Она старалась стоять прямо, изо всех сил желая оказаться в другом месте. Казалось, что не будь тут антиаппарационного барьера, эти мысли перенесли бы ее за сто миль отсюда безо всякой палочки.  *** Когда судьи вернулись, то сразу огласили вердикт. – Суд рассмотрел доводы сторон, новые обстоятельства и приходит к выводу, что риски могут быть снижены с помощью строгих условий, – по залу во второй раз пронесся шепот. Моубрей при этом не выглядел торжествующим, а Картерий недовольным. Все сохраняли бесстрастные выражения лиц. – Обвиняемый освобождается под залог на следующих условиях: нахождение в своем особняке в Дублине с запретом покидать это место, ограничение магии, запрет связи, ежедневные визиты к нему органов следствия для составления протокола. Нарушение любого из этих условий повлечет за собой немедленный арест. Ходатайство стороны защиты об определении адреса проживания жены и ребенка совместно с обвиняемым – отклоняется.  Судья стукнул молотком.  Все встали. Только сейчас она поняла, насколько онемели ее шея и плечи. Срочно хотелось воздуха, как будто в этом просторном и светлом зале его не хватало. Гермиона встала и, стараясь идти прямо, слилась с толпой, потянувшейся к выходу.  *** В коридоре уже собрались люди, и Гермионе пришлось прижаться к стене. Чего она ожидала, она и сама не знала. Наверное, неплохо было бы перемолвиться парой словечек с Гарри, но уверенности, что его получится выцепить, не было. Но он нашел ее сам, ловко лавируя между людей в зеленых мантиях и становясь рядом.  – Как ты?  – Откровенно говоря, хреново, – усмехнулась она. – Что это был за цирк? Гарри потер лоб. – Картерий сумел настоять на твоем присутствии в последний момент. Пришлось не вмешиваться, чтобы не вызывать дополнительных подозрений. Подозрений в чем?.. – Но ты хорошо держалась, – продолжил он. – Сказала все правильно, учитывая обстоятельства. Хотя его это только больше разозлит. – Больше? Он действительно рассчитывал, что Моубрея арестуют?  Гарри передернул плечами.  – Он считает, что я недостаточно старался для этого, слишком придерживая информацию. Считает, что моя стратегия ошибочна или даже продиктована сомнительными причинами.  – Ну если Кингсли позволяет… – Кингсли пока очень мудро старается просто наблюдать.  Она как раз заметила крупную фигуру министра в дверях. Тот поспешил мимо в направлении широкой мраморной лестницы, а следом за ним показался Картерий, в несколько секунд нашедший их с Гарри взглядом, в котором смешались ирония и презрение. Не теряя больше времени, он двинулся за Шеклболтом.  Надо было и самой возвращаться. Находиться здесь дольше необходимого не хотелось… Гермиона уже собиралась объявить Гарри, что уходит, когда увидела приближающуюся к ним Норму. Гермиона закатила глаза.  – Гермиона, Гарри, – голос произнес их имена нараспев. Норма улыбалась. – Я готова, Гарри. К чему она готова? Ой, да какая, к черту, разница! Ей, Гермионе, следует убраться отсюда.  – Гарри, – она кивнула. – Норма, – еще один кивок. – Всего доброго. – Куда же вы? – голубые глаза сразу округлились. – Гермиона еще не в курсе?  Гарри потер шею, и такая заминка пробудила в Грейнджер совсем уж тревожные предположения. – В курсе чего я должна быть? – ее голос зазвенел металлом. – Что опять такое?  Гарри улыбнулся, улыбка вышла почти жалкой.  – Понимаешь, учитывая, что тебе теперь многое известно, будет лучше переселить тебя в одну из квартир Аврората. И учитывая нынешние обстоятельства мадам Моубрей, она тоже отправится с тобой.   – Чье это решение?  – Решение за Кингсли, хотя идея моя. Он просто удачным образом не против. Я думаю, так действительно будет лучше, – повторил он настойчиво. – Ты должна понимать – теперь, когда в твоей голове столько информации, тебе не следует находиться в незащищенном месте. Сама же видишь: даже на этом заседании могло произойти, что угодно! Что угодно! Я до последнего даже не был в курсе, что Карагианис заставит тебя явиться в качестве свидетеля.  – А с каких пор Хогвартс – незащищенное место? – Гермион вздернула бровь, цепляясь за одно из утверждений. –  Незащищенное от кого? От Картерия? А аврорская квартира будет для него недоступна?  – Это нюансы, которые я уже продумал: на доме будет Фиделиус, а хранителем буду я. И, на самом деле, нахождение по установленному Авроратом адресу успокоит Шеклболта: меньше желания применить к тебе или к Норме Веритасерум, когда вы обе находитесь, так сказать, под нашим присмотром.  – То есть мне предлагается стать добровольной пленницей, чтобы лишний раз не вызывать у Кингсли желания напоить меня сывороткой? Умно, ничего не скажешь! – Это едва ли будет походить на плен, Гермиона! – Норма коснулась ее плеча в успокаивающем жесте. – Мне даже разрешили взять с собой эльфа. Уверена, мы отлично устроимся: вы, я и малышка Гермиона. Переждем эти сложные времена вместе! Гермиона слушала эту речь со все возрастающим скепсисом. Едва Норма закончила, она вновь обратилась к Гарри:  – На доме будут чары, ограничивающие мое перемещение?  – Нет, но камин будет заблокирован, а на улице будет дежурный аврор. Для вашей же безопасности.  – Отойдем, – она подхватила Гарри под локоть, утаскивая парня дальше.  Через несколько метров они остановились. – Я согласна, но скажи, когда получится увидеться со Снейпом.  Гарри несколько секунд внимательно разглядывал ее.  – Что, совсем не терпится?  – Не терпится зарядить тем же самым заклинанием, что и тебе, – прозвучало сквозь зубы. Гарри невольно поморщился, кладя ладонь на свой живот. Гермион испытала мелочное удоволетворение.   *** Но, так или иначе, она согласилась. Лезть на рожон, бесить Кингсли – воспринималось недальновидным. Тем более Гарри уверил ее, что Снейп объявится через неделю или чуть позже, когда все немного успокоится и войдет на какое-то время в свою тревожную колею. И хотя доверие к другу было подорвано, ни один человек не мог постоянно жить в ситуации, когда не было ничего, на что можно было мало-мальски положиться, и Гермиона тоже не могла.  Это была странная жизнь. Дом, который им выделили, оказался маленьким строением с жилой мансардой, которую Гермиона оставила за собой, отдав Норме с младенцем нижние более просторные и обжитые комнаты.  К дому примыкал небольшой заброшенный сад, где Гермиона иногда читала (в гостиной обнаружился небольшой книжный шкаф с книгами по магловской политической истории 20 века – от распада колониальных империй до создания Европейского союза), а Норма проводила время, сидя за колченогим садовым столиком, попивая чай, раскладывая пасьянсы и болтая всякий вздор, пока ребенок спал в коляске. Иногда с девочкой гулял дряхлый эльф Фланки, которого Лайонелл (точнее Моубрей, но Гермиона в своей голове продолжала употреблять исключительно ее девичью фамилию) потребовала с собой, и это было единственным, в чем она оказалась действительно неумолима.  Дни стояли погожие, поэтому они действительно много времени проводили на улице, а значит – вместе. Признаться, для Гермионы стало небольшой неожиданностью, сколько времени Норма проводила с маленькой Гермионой. Да, эльф очень помогал, но и на подход многих волшебных привилегированных семей, когда детей приносили матери лишь несколько раз в день, это не было похоже. Как-то раз, спустившись глубокой ночью на первый этаж, чтобы налить себе воды, Гермиона заметила, как из спальни пробивается свет и слышится мягкий, немного монотонный напев.  *** Прошла неделя, в течение которой никто их не навещал. Фланки раз в два дня перемещался по установленному для него Авроратом адресу, откуда возвращался к ним с продуктами для готовки. Из мансардного окна Гермиона иногда наблюдала мужчину в сером плаще, которому якобы полюбилось читать газету за столиком придорожного кафе на другой стороне тротуара. Все было до ужаса однообразным. Дни в Хогвартсе уже начинали казаться ей развеселым отпуском. Она не решалась проверить, действительно ли здесь нет антиаппарационного барьера, как утверждал Гарри, поскольку таковое, скорее всего, сразу бы вызвало недовольство авроров. Камин был заблокирован, и единственной связью с внешним миром оставались совы (но таковой у них не было), а также Патронус (но посылать его было рискованно).  Было еще кое-что, галлеон. Гермиона долго думала, прежде чем воспользоваться им. Почему-то не хотелось искать контакта таким образом. В конце концов, не он ли первым должен был это сделать? Но в итоге желание проверить пересилило, и Гермиона написала простое “привет”.  Ответа не последовало, и это вызывало в ней иррациональное бешенство. Весь день она ходила мрачнее тучи, и лишь боязнь встревожить ребенка удерживала Гермиону от того, чтобы не хлопать дверьми. Это была дурость, но ничего поделать с собой она не могла. Норма понимающе улыбалась, чем раздражала дополнительно. Когда она услышала ее мягкий, дружелюбный голос, раздающейся из коридора, то даже не сразу поняла, что разговор идет между ней и кем-то новым.  – Ах, Гарри! Вы вовремя! Наша Гермиона, имею в виду мисс Грейнджер, – она рассмеялась якобы чему-то забавному, а Гермиона заскрежетала зубами, – сегодня не в духе. – Я пришел разблокировать камин. Дрожь охватила ее при этом заявлении, зародившись в сердце и спускаясь к животу, рукам, ногам. Почему он решил разблокировать камин?  Гарри едва переступил порог гостиной, когда Гермиона метнулась в угол комнаты, занимая позицию, странным образом напоминающую оборонительную. Правда, отступать из нее было некуда. – Ты пришел, – не вопрос, скорее утверждение. Гарри застыл со странным выражением лица – выжидающим и решительным одновременно. Все-таки шагнув вперед и остановившись прямо перед ней, он заметил:  – Вижу, вы в порядке. Ее брови взлетели вверх быстрее, чем она смогла удержаться.  – Зачем ты пришел? – видя, как он нахмурился, Гермиона поспешила добавить: – Именно сейчас, имею в виду. Ведь есть какая-то цель, не так ли? – наверняка, если у Гарри были какие-то надежды на то, что она в порядке, они развеялись. Ну что ж, сегодня она определенно больше не была в порядке.  Она давно уже была не в порядке.  – Да, да, ты права, – он закивал. – Я пришел по делу. Хотя навестил бы вас в любом случае. Его последнее заявление выделялось среди других фраз – ровных, сдержанных – оно было слегка запальчивым, в нем было желание оправдаться, которое, видимо, бесило и самого Гарри. Гермиона все-таки смягчилась, вспомнив о простой вежливости.  – Садись, пожалуйста, – протянула она руку в направлении одного из двух кресел перед крошечным камином, сама садясь в противоположное.  Поттер прочистил горло. – Итак. Гермиона молчала.  – Я пришел разблокировать камин. Она слегка наклонила подбородок вниз, побуждая продолжить. – Поскольку мы сочли возможным Снейпу навестить тебя сегодня.  Ей показалось, что она сейчас взорвется: щекам стало жарко, но совсем не от смущения – кровь бросилась в голову. Было видно, что Гарри испугался.  – И сколько подготовка займет времени?  – Да в общем-то, минут десять, – он потер шею. Десять минут! Они издевались. Вот так обрушить на нее… сначала этот их гребаный план, а теперь… это. Гермиона резко поднялась на ноги, лишь боковым зрением отмечая, как Гарри делает то же самое. Воздуха резко перестало хватать, поэтому, взмахнув палочкой, она распахнула окно настежь. В гостиную ворвался поток теплого июньского ветра.  – Делай, что нужно, – отрывисто бросила она, а сама вылетела из комнаты.  В коридоре предсказуемо никого не оказалось, а вот на кухне обнаружилась Норма. Женщина суетилась у плиты, элегантно сервируя чай. Ее действия вызвали новый приступ головокружения.  – Пока Фланки с малышкой, я решила исполнить роль заботливой хозяйки и организовать нам чаепитие, – непритязательно улыбнулась Норма. – Думаю, что накрою для нас с Гарри прямо тут. Вы наверняка захотите занять гостиную. Машинально кивнув, Гермиона покинула жену Марка Моубрея. Лучше было вернуться в гостиную, чтобы ничего не пропустить. Она и так была лишена участия в большом количестве драматических моментов, не стоило красть у себя еще и этот. Гарри как раз распрямился, отходя от камина. Тот был магическим образом увеличен и, видимо, уже разблокирован. Поттер подошел к ней, стоящей в дверях, но, видимо, что-то в ней заставило его искать себе другое место. Он вернулся к креслу, садясь обратно, а она только сейчас поняла, что держит в руках палочку. – С минуты на минуту, – зачем Гарри сказал это, Гермиона не знала. Неужели он не понимал, что она готова хлопнуться в обморок?  Камин вспыхнул. Она пошатнулась, хватаясь за дверной косяк. Северус Снейп, живой и невредимый, возник перед ними. *** Снейп шагнул вперед, ставя свою ногу в черном, немного старомодном ботинке с элегантным узким мыском на ковер. Почему она смотрела на его обувь? Избегала лица?   Наконец, Гермиона подняла взгляд, и на секунду мир действительно поплыл. Северус не произносил ни слова, хотя от того, как он смотрел на нее, у Гермионы возникло ощущение, что они одни в этой комнате. В этой комнате, в этом доме, в этом городе, а может, и в мире.  Невнятное шевеление в углу заставило ее вздрогнуть. Гарри! Ее взгляд был достаточно выразителен, чтобы друг поспешил оставить их вдвоем. – Я пойду, выпью чая… Бормотание заставило ее скривиться. Она чуть посторонилась, пропуская Поттера, в то время как Снейп стоял недвижно, не сводя с нее глаз. Гермиона успела заметить, что одет он был в дорожный плащ, не слишком чистый (кому вообще нужна была верхняя одежда в июне, Мерлин помоги!), а волосы его были в самом печальном состоянии – как-то неравномерно отросшие, спутанные и сальные у корней. Молчание, царившее в гостиной, порядком раздражало. Она смотрела на него, а он на нее. Ей хотелось его ударить или броситься к нему на шею – одно из двух. – Сними плащ, Фланки уберет, – произнесла она резко. – И пойдем наверх. Он дернулся к ней, но, казалось, остановил себя. Лицо его болезненно скривилось, а челюсти сжались. Одним быстрым движением Снейп освободился от верхней одежды, перекидывая ту через спинку кресла, оставаясь в одной только плотной белой рубашке. Более не дожидаясь, Гермиона направилась к лестнице, ведущей наверх. Поднимаясь, Грейнджер чувствовала, что Северус послушно плетется следом за ней. Когда что-то заставило ее полуобернуться, она увидела, как его бледная рука застыла в воздухе между ними. Губы ее поджались, и узкая кисть опустилась.  Оказавшись на мансарде, на которой она сейчас обитала, Гермиона испытала странное чувство: где бы они не встречались, это почти всегда была его территория, либо та, какую она создавала для них. Тот единственный раз, когда Снейп был ее гостем, пробравшись в ее комнату в общежитии, волнительный и затрагивающий смену динамики между ними, казался теперь полузабытым. Но здесь, в этой необжитой, совсем чужой полутемной комнате с очень низкими скатными потолками она вдруг почувствовала себя уверенней – на этот раз это он пришел к ней, и никак иначе. Она пропустила его вперед, не спеша зайти следом. Снейп застыл в центре комнаты, стоя спиной к двери, а значит и к ней. Его плечи были приподняты от напряжения, а кулаки сжаты. Наконец, Гермиона прошла дальше, отходя к крошечному арочному окну, дающему совсем немного света. Возможно, ей хотелось, чтобы игра тени получше скрывала лицо.  – Ну, привет, Северус, – можно было гордиться тем, каким ровным был ее голос. – Гермиона… – а вот ее имя было странным, скрипучим и одновременно булькающим звуком.  Что-то в том, как он произнес его, как прикрыл веки, заставило ее почувствовать себя иррационально собранной и, в то же время, доведенной до глухого отчаяния. Слова вырвались изо рта почти помимо ее воли:  – Понимаешь ли ты, какой это был сущий кошмар? Страдание, неослабевающее ни днём ни ночью! Северус покачал головой, впервые на ее памяти выглядя действительно испуганным.  – Лучше ударь меня, но прошу, не выгоняй, – глухо произнес он, делая по направлению к ней еле заметный шаг. – И зачем мне бить тебя, Северус Снейп? – с высокомерной, но горькой насмешкой уточнила она. Это остановило его: он застыл, видимо, уже ни на что более не решаясь. – Это ничего не даст. Это не ответит на мои вопросы. Это не исправит того, что произошло.  “Да он же дрожит”, – вдруг поразилась Гермиона. Да, действительно, его сотрясала дрожь.  Фантазии, утешающие ее в последние дни в этом доме, когда она против воли постепенно ожесточалась – о том, как он придет к ней, а она взыщет с него за все свои горести, – сразу начали казаться несостоятельными, даже идиотскими. Зато она поняла, что только сейчас, при виде него, к ней действительно пришло осознание потери. Все слова застряли в горле.  – Я… Я не знаю, как относиться, как реагировать... – Гермиона пошатнулась, отчаянно пытаясь глотнуть воздуха. Ей показалось, будто гигантский бык боднул ее в живот, насаживая на рога. – Мои разум, душа – они в огне. Я хочу наброситься на тебя и избить и, в то же время, – у меня голова кружится от облегчения.  Снейп надавил пальцами на глаза, мотая головой из стороны в сторону, будто та была охвачена дикой болью. Он отнял руки от лица и посмотрел на нее мутными, красноватыми глазами.  – Что угодно, только прости меня, – больше походило на стон.  Не удержавшись, Гермиона фыркнула.  Наверное, Северус слишком страстно желал отыскать хотя бы намек на какой-то шанс для себя, и такая реакция создала у него какое-то искаженное восприятие: сделав шаг вперед, он явно хотел то ли взять ее за руку, то ли и вовсе поцеловать… Гермиона дернулась назад, упираясь спиной в холодную кирпичную стену.  – Нет, – ее рука взмыла вверх, устанавливая между ними зыбкую преграду. Она посмотрела в его лицо, склоненное к ней. – Подожди.  Снейп выглядел, как человек, увидевший собственную смерть. Ее ладонь слегка касалась белого хлопка рубашки. Она чувствовала жар, исходящий от его тела.  – Гермиона… – Подожди, Северус, – она и сама не знала толком, что собиралась ему сказать, но некоторые вещи необходимо было как-то зафиксировать. Прежде чем все между ними в очередной раз пойдет своим, абсолютно неуправляемым образом.  Однако Снейп был явно охвачен настоящим ужасом, уже не в состоянии сдерживаться, и каждое из ее слов, видимо, было подобно для него новому ножевому удару. Дико бледный, с лихорадочными пятнами на впалых щеках, он все-таки упрямо шагнул вперед, почти что против ее воли хватая Гермиону за руки и сжимая ледяные женские пальцы в своих.  – Гермиона! – голос сорвался. – Прошу… – О чем ты просишь? – произнесла она немного механически, отмечая, что не способна оттолкнуть его. Он был совсем близко, и она видела, какими уставшими были его глаза. Не отпуская ее ладоней, Северус быстро, отчаянно зашептал:  – Я прошу тебя о прощении. Ты ведь знаешь… Не можешь не знать…  Повисла пауза. Она недоуменно смотрела на него.  – Как я люблю тебя.  Слова вырвались, и на лице Снейпа отразилось еще большее страдание. Это само по себе было абсурдным контрастом – такая реакция на собственное признание в любви, которая – уж он-то знал! – была взаимной.  Гермиона отстранилась. Он, видимо, уже слишком опустошенный собственными эмоциями, позволил ее ладоням выскользнуть, сам низко опустив голову. Обойдя его по кругу, Гермиона присела на собственную узкую кровать.  Сердце бешено стучало. В ушах шумела кровь.  – И откуда бы мне это знать, Северус? – спросила она, тем не менее, очень спокойно, уперев ладони в старенький матрас. – Я не считаю правильным додумывать такие вещи. И даже если это так, если ты любишь меня, а я, что бесспорно, люблю тебя, – она отметила вспышку надежды на его лице, – является ли это само по себе индульгенцией для всего на свете?  – Я не смогу сейчас сказать ничего, что не прозвучало бы как жалкие оправдания, – отрывисто произнес он. Взгляд его передавал дикое напряжение.  – Ты беспокоишься о моем достоинстве или о собственном? Потому что если первое, то я с удовольствием выслушала бы даже, как ты выразился, жалкие оправдания.  Снейп стоял перед ней – плечи ужасно скованы, кулаки сжаты – раздавленный и отчаявшийся человек. – Ты же видела… – То, что я видела, – причина того, что я вообще веду сейчас этот разговор. Он стремительно шагнул к ней, опускаясь на колени. Это не могло не выбивать из колеи – его глаза, полные боли, были так близко. Этот взгляд, он терзал ее. Гермиона отвернула голову в сторону.  – Я находился в тупике, Гермиона, – он заговорил, и она все-таки не удержалась и посмотрела на него: черные пряди волос упали вперед, скрывая выражение лица. Желание отвести их в сторону раздражающе покалывало пальцы; она заметила странные, розоватые участки кожи на его шее и под воротом рубашки. Гермиона озадаченно нахмурилась. – Я даже не знаю, с чего начинать. За что вымаливать прощение в первую очередь? – тихо и тоскливо спросил он, заглядывая ей в глаза. – За всю ложь с самого начала или только за эту отчаянную попытку… как-то спасти положение, в котором я же и виноват? Не знаю.  Выражение его лица напоминало зияющую рану.  Гермиона могла поклясться, что ее руки жили собственной жизнью, когда опустились на его затылок, притягивая ближе. Мужская щека прижалась к ее коленям, и теперь сомнений не оставалось: тонкая фланель домашнего платья действительно стала чуть влажной от слез. Проведя по черной макушке невесомым жестом, Гермиона дождалась, когда он поднимет к ней голову.  Наверное, что-то в ней смягчилось. Она и сама почувствовала, как приоткрылись ее губы навстречу его губам. Это было ошибкой. Или не было?  Пришлось чуть склониться. Поцелуй, на самом деле абсолютно целомудренный, напоминал падение в бездну. Отчаянный рывок навстречу неизвестности, когда делают ставку на безнадежное… Ставят на кон все и выигрывают. Или погибают.  Снейп привстал, пересаживаясь на кровать, притягивая Гермиону ближе, но не делая никаких попыток сделать нежное соединение их ртов более откровенным. В этом пока не было настоящего прощения, и она знала, что он чувствует это.  Но было обещание остаться. – Я понимаю, в каком ты находился положении. Вернее, знаю, что пойму, – произнесла Гермиона, когда поцелуй прекратился, и зажмурилась, чуть отстраняясь. – Но пока это происходит как-то слишком… отвлеченно. Знаю, что вы с Гарри пытаетесь провернуть что-то очень рискованное. Знаю, что ты считаешь, что делаешь это ради меня. Но я как будто не могу до конца осознать все, что произошло со мной за последние недели. Как будто я только сейчас осознала по-настоящему, что ты считался мертвым, – тут она замолчала, потому что слезы все сильнее сжимали ей горло. – Только сейчас поняла, что на самом деле случилось со мной. Как будто все это время жила в бреду.  Не в силах справиться с собой, она встала, лишь краем сознания отмечая, как резко Снейп поднялся следом.  Сейчас ей больше не нужны были никакие слова, никакие оправдания. Разве что, от повторного признания она бы не отказалась – первый раз вышел немного не таким, каким Гермиона его пусть изредка (не из робости, а потому что всегда считала фантазии такого рода слегка унизительными для женщины), но все же позволяла себе представить.  Однако Снейп ограничился тем, что, положив руки ей на плечи, развернул к себе и снова, на этот раз как следует, поцеловал. Что ж, так тоже было неплохо. Даже действительно хорошо, очень хорошо. Намного лучше, чем до этого, хотя теперь по ее лицу текли слезы. Он был худым, очень худым. Настолько, что она чувствовала, как ухает его сердце о грудную клетку. Губы Северуса дрожали, когда пальцами он зарылся в ее волосы, приводя и без того растрепанный пучок на затылке в полнейший беспорядок.  Гермиона уже всерьез начала размышлять о том, чтобы заняться с ним любовью, когда настойчивый стук в дверь прервал их.  – Меня вызывает Кингсли, – голос Гарри из-за двери был напряженным. Чертыхнувшись, Северус нехотя отстранился, плавно проводя вдоль пуговиц на ее груди ладонями – те тут же застегнулись обратно. Гермиона осталась на месте, а он пошел открывать. – Меня вызывают Кингсли и Робардс, – повторил Гарри, лица которого она не видела, стоя к двери спиной. – И я не знаю, сколько продлится встреча. Возможно, это будет совещание до глубокой ночи. Учитывая, что камин для вашего перемещения могу открыть только я, вам придется покинуть дом со мной, прямо сейчас. Гермиона, наконец, обернулась. Голова Гарри маячила из-за плеча Снейпа, который молчал. Судя по его абсолютно прямой спине, он, видимо, был настолько расстроен, что даже не решался посмотреть на нее или ответить Поттеру хоть что-то, возможно, зная, что сорвется. – Понятно, – вместо него ответила она, подходя ближе и кладя ладонь Северусу на плечо. Что бы не происходило, Гарри полезно было видеть, что между ними двумя все нормально. – Что ж, мы сейчас спустимся. – Времени нет… – Иди вниз, Гарри. Мы сейчас спустимся.  Нечто в ней заставило Гарри Поттера согласно кивнуть, хоть и выглядел он не очень довольным. – Черт! Всё не так, – Снейп поднял голову к потолку. – Я так много хотел ещё сказать. – Скажешь потом. Гермиона сжала его руку. Он печально посмотрел вниз, на их пальцы.  – Да, – после секундного молчания согласился Снейп. Звучал он, как ей показалось, странно торжественно. – Позже мы поговорим. Я отвечу на все вопросы, абсолютно на все, и ты вынесешь окончательный вердикт. Эти слова ей не понравились. Гермиона нахмурилась, уже открыв рот, чтобы разразиться гневной тирадой, когда снизу донесся на этот раз действительно взбешенный голос Гарри:  – Заканчивайте там! Мне голову, блядь, оторвут! Раз уж времени не было, пришлось перейти к самому важному:  – Что это у тебя? – она потянулась, вцепившись в ворот его рубашки и сдвигая тот, насколько возможно, вниз, чтобы коснуться словно немного поврежденной кожи на шее.  – Ерунда! – отмахнулся он, кладя ладонь поверх ее руки и слегка пожимая.   Гарри внизу опять что-то крикнул. Снейп медленно покачал головой, а после быстро вышел из комнаты, принявшись спускаться по лестнице.  – К сожалению, Гермиона, – сообщил он, пока она поспевала за ним, – нашего нервного Золотого мальчика сейчас лучше не злить. Не верю, что говорю это, но… – Не заговаривай мне зубы, Северус, – процедила Грейнджер. – Опять ты… Оказавшись в гостиной, она увидела, что Гарри стоит рядом с уже вновь разблокированным камином, в нетерпении переминаясь с ноги на ногу.  – Гермиона, – Снейп резко выдернул пальто из лапок домашнего эльфа и обернулся к ней, кладя руки на женскую талию. Жест получился довольно собственническим. Его взгляд при этом был очень, очень серьезен, как будто он собирался признаться Гермионе в… да Мерлина ради, в чем еще он мог ей признаться? – Я… Ты – всё для меня, – еле уловила она слова на грани слышимости.  Поскольку рот ее был снова гневно приоткрыт, поцелуй сразу вышел глубоким. Рука на затылке не дала бы ей отстраниться.  – Твою мать! – уже откровенно заорал Гарри.  Снейп оторвался от Гермионы и, отпустив с явным сожалением, прошел к камину. Пламя вспыхнуло, пожирая его фигуру. Гарри ринулся следом.  – Ах, что за любовь! – нежный голос раздался от двери в гостиную. Гермиона  перевела взгляд на Норму, прижимающую руки к груди. – Мечтаю побывать на вашей свадьбе.  Проигнорировав женщину, Гермиона упала в кресло, отстраненно размышляя, что даже не спросила Снейпа, почему он не ответил ей на сообщение через галлеон. Да что там! Она даже не уточнила у этих двоих, чего теперь ей ждать и сколько.  *** – Привет! – уже на следующий день Гарри нашел ее за садовым столиком. Норма укладывала ребенка, и Гермиона наслаждалась одиночеством. – Как ты?  Он плюхнулся на соседний стул, потянувшись к чайнику, желая налить и себе чашечку. Гермиона порадовалась, что он явно не ждет от нее игры в радушную хозяйку.  – Нормально, – она отложила книгу в сторону. – Как совещание?  – Все идет своим чередом, – Гарри пожал плечами. – Выкушал порцию очередного дерьма и отправился работать дальше. Она даже посочувствовала ему, хотя настроение было скорее придирчивым и ворчливым. Гарри сделал глоток из кружки с щербинкой, подняв голову к кронам деревьев, где щебетали птицы. Мир вокруг казался таким спокойным.  – Когда я покину это место? – спросила она.  Гарри внезапно разозлился.  – Раз уж твой Северус не смог держать тебя подальше от всего до самого конца, сиди, пожалуйста, тут! – зеленые глаза за линзами очков сверкнули. – Разве ты не видишь, что все держится на соплях? Даже на заседании все могло закончиться разрешением на Веритасерум, если бы Картерию удалось направить все в нужное ему русло. Он же только спит и видит! – Гарри расстроенно потер лоб. – Поносит меня при каждом удобном случае! Уже почти откровенно говорит, что я специально все затянул, специально сделал так, чтобы Моубрей не угодил под стражу… – А ты не специально?  Он чертыхнулся. – Кингсли все-таки еще доверяет тебе?  – Еще доверяет, – едко повторил Гарри. – Гермиона… – его голос вдруг просел. Гарри потер щетинистый подбородок нервным, дерганым движением. Но когда он опять заговорил, то звучал совсем по-другому: жестко, холодно и собранно. – На днях у нас с Джинни была годовщина. Если ты помнишь, – сухо добавил он.  Она, честно говоря, забыла.  – Ей прислали букет, красные хризантемы. Такие обычно дарю я, до сих пор. Только вот букет был отравлен.  Что?! Гермиона ахнула, заглушая звук ладонью.  – Мерлин дери, Гарри! С Джинни, с Джеймсом, все в порядке?  – Да, – Гарри кивнул. – Яд оказался слабым, а Джеймс был у Молли. Джинни почувствовала себя нехорошо и тут же вызвала меня. Ее вряд ли хотели убить, просто предупреждение.   – Слава богу! – она потянулась, кладя ладонь ему на предплечье. Он всё-таки благодарно улыбнулся, пусть улыбка и вышла слабой. Мрачное выражение лица чуть смягчилось. – Ты считаешь, это Моубрей?  – Черт его знает, Гермиона, – он поставил локти на стол, обхватив голову руками. – Черт его знает! Вполне вероятно. Глупо думать, что у него нет возможности действовать, только потому что он сидит у себя в Дублине. В любом случае, это, с одной стороны, заставило Кингсли относиться ко мне лояльнее, а с другой… – А с другой, лишний раз доказало, что Карагианис прав, – Гермиона выдохнула, надув щеки. – Слушай, а ты… Не думаешь, что это может быть он?  – В смысле? Картерий?  – Ну да, – она неуверенно кивнула. – Ему ведь выгодно. Пусть все считают, что ты сам страдаешь от собственной излишней мягкости. В то же время, это не уничтожит тебя в профессиональном плане окончательно, как если бы от этого пострадал кто-то третий.  Гарри не выглядел до конца убежденным, но предположение, казалось, засело у него в голове. Она знала, что оно будет постепенно отравлять его. Ей было жаль Поттера, но во-первых, эта мысль действительно пришла ей в голову, а во-вторых, темное, нехорошее желание выставить Карагианиса монстром крепло в ней. Этот человек не раз уже пытался уничтожить ее репутацию – профессиональную, женскую – почему бы и ей не ответить тем же? Можно было бы сказать, что это все несопоставимо, но… Когда речь заходила о нем, ее непредвзятость и чувство меры сбоили все сильнее.  Да и разве он не был монстром? Гарри не знал о Ламбриносе, но она знала. Пока она не была уверена до конца, что будет делать с этой информацией, но зародить у других серьезные сомнения в адекватности Карагианиса было не лишним уже сейчас.  – Кстати, Снейп просил тебе передать… – Гарри вдруг поерзал. – Черт, чувствую себя какой-то совой! – он мученически вздохнул. – Его зачарованный галлеон пострадал, когда мы пытались уничтожить часть архива Берроуза. – Как же так? – она вздернула бровь, в любом случае довольная, что получила информацию, хотя даже не спрашивала. – Что там за защита такая?  – Ну, этот Берроуз был далеко не прост, судя по всему. Мои уничтожающие отскакивали от бумаг, а когда за дело взялся Снейп, магическое пламя перекинулось на него самого, мантия загорелась…  – О боже! – Мы быстро потушили, – Поттер выставил руку вперед, упреждая ее испуг. – Мантию он почти тут же скинул, но вещи в карманах спасти не удалось. Зато бумаги сгорели, – довольно заметил он, приподнимая брови.  Гермиона пораженно покачала головой. Теперь было понятно, что случилось со Снейпом – волосы и эти странные следы на шее и под воротом рубашки. И это только то, что она увидела.  – Что вообще у вас там происходит? – вопрос был риторическим.  Все это походило на нелепую пародию их с Гарри и Роном юношеских испытаний. Могла ли она рассчитывать, что все произошедшее хотя бы немного примирит этих двух упрямых людей друг с другом? Гарри утверждал, что откровенен с ней лишь из-за нежелания перекладывать всю ответственность на другого. Но кто знает? Возможно, было в этом и нечто иное.  *** С самого утра небо было низким, точно набухшим, и серым, и где-то вдалеке раздавались раскаты грома. Из-за духоты в доме невозможно было находиться, но и в саду Гермиона моментально покрылась бы испариной, если бы не магия. Благо, легкий бриз немного улучшил положение. Все вокруг – трава, листва деревьев – казалось сочным и темным, напитанным влагой, и тихо шелестело, когда поднимался теплый ветер – настоящий, не наколдованный.  – Скоро пойдет дождь, и станет легче, – заметила Норма, грациозно обмахиваясь белым веером.  Вдалеке послышались первые раскаты грома, и было принято решение вернуться в дом. Норма ушла к дочери, а Гермиона, ради разнообразия, занялась ужином, хотя Фланки выглядел отчетливо недовольным и тревожно шевелил ушами пока наблюдал, как она накладывает на яйца заклинание блендера.  Ужин был почти готов, когда Норма вернулась. – Ох, как вкусно пахнет! – она сложила руки домиком, улыбаясь. – Гермиона, вы – талант! Грейнджер растянула губы в улыбке. Они сели за стол, отправив эльфа к ребенку. За окном уже вовсю лило, а кухню освещали вспышки.  – Ребенок не испугается? – поинтересовалась Гермиона, отправляя в рот кусочек жаркого. Вышло действительно неплохо.  – У эльфов особенная магия, – улыбнулась Норма. – Иногда одно их присутствие действует на ребенка успокаивающим образом. Гермиона выгнула бровь. Это было интересно, Джинни ничего такого не рассказывала. Либо к Кричеру подобное не относилось.  Раздался особенно сильный грохот, и через мгновение на кухне все стало залито белым светом. Наверное, именно поэтому ни она, ни Норма сразу не заметили серебристо-голубоватого енота, совершающего кувырки в воздухе перед ними. – Гермиона, – голосом Броган заговорил Патронус, – в дублинском доме отца сейчас обыск. Из того, что мне удалось подслушать, Карагианис направляется к Моубрею. Он знает, что Гарри со Снейпом сейчас там. Он собирается им в чем-то помешать. Взять их.  Енот растаял, а Гермиона вскочила из-за стола. В голове было множество мыслей и, в то же время, ноль идей.  – Черт! – выругалась она. – Как же невовремя с этим галлеоном! Отправлять Патронуса значило выдать их, как минимум, Моубрею. Да и она не была уверена, что защитник пробьется туда, через чары домашнего ареста. Как и она сама, это уж точно. И связаться по камину не получится. Чёрт… Она запустила пальцы в волосы. – Гермиона, – тихо обратилась к ней Норма, продолжая сидеть. Её лицо освещалось вспышками молний, став потусторонне бледным. – Если нужно, я могу помочь вам переместиться к Марку.  – Вы? – Гермиона моргнула. Она как будто забыла о присутствии этой женщины. – Как?  – Фланки, – Норма пожала плечами. – Этот эльф как-то раз, уже давно, еще когда мы с Марком встречались, переносил меня к нему. По его собственному приглашению, – добавила она. – Марк, конечно, мог после этого закрыть для Фланки дом, но, возможно, забыл или не захотел этого сделать в надежде, что я приду. Сейчас-то он и вовсе уже этого не сможет, – она улыбнулась. – Сами понимаете, теперь все охранные чары в его особняке контролируют власти.  Да, в этом мог быть смысл. Хотя куда больше в этом было бы невероятного везения. Гермиона знала, что во время домашнего ареста, всех эльфов, принадлежащих к дому, регистрируют. Но, возможно, Фланки просто не учли… Времени на размышления не было.  Её вдруг обуяла уже так долго сдерживаемая изо всех сил жажда действия.  – Давайте попробуем, – решительно кивнула она.  – Фланки! Эльф тут же материализовался перед ними. – Попробуй перенести мисс Грейнджер в дублинский особняк Марка Моубрея. Существо взяло ее за руку. Гермиона ощутила острое чувство дежавю. Раздался хлопок, мир сжался и померк, а через секунду они уже стояли в просторной гостиной, среди зеленых кожаных диванов и английской пейзажной живописи позапрошлого века.  *** Было тихо, слишком тихо. Судя по окнам, в Дублине стояла пасмурная, но спокойная погода. Гермиона уже хотела сказать эльфу, что он может вернуться к своей хозяйке, но тот и без ее напутствий исчез с еле слышным хлопком. Что ж, его приоритетом была Норма и ее маленький ребенок.  Она заозиралась по сторонам, чувствуя себя всё в большей растерянности, когда откуда-то со второго этажа послышались голоса. Один как будто бы точно принадлежал Гарри. Голоса были еле слышными – возможно, действовало заглушающее заклинание. Наверное, ей всё-таки стоило подняться к ним.  Однако она не успела и шагу ступить, как из прихожей раздался звук разбитого стекла. Гермиона резко развернулась, держа перед собой палочку, и увидела Картерия, ругающегося себе под нос. Он быстро заметил ее.  – Ба! Мисс Грейнджер! И вы тут! Зашли в гости или по делу?  Пока он говорил с ней, его глаза рыскали по пространству. Что он собирался здесь увидеть? Подумал ли он, что Гермиона стоит здесь на стреме или что-то в этом роде? Что ж, он не был так уж далек от истины. – Экспеллиармус!  Она вытянула ладонь вверх, ловя его палочку на лету. Картерий выглядел удивленным, когда провожал свое волшебное древко взглядом, пока оно описывало дугу в воздухе.  Наверняка это было огромной ошибкой с ее стороны. Хотя, учитывая, что она проникла в дом, где под арестом находится обвиняемый… Ну, Картерий не предъявил ей удостоверения, можно было бы попытаться съехать на том, что она атаковала его как частное лицо. В конце концов, что он сам-то тут делал? Не то чтобы его статус аврора давал ему право захаживать к Моубрею, когда вздумается. – Ловко! – хмыкнул он. Ей вдруг подумалось, что преимущество, которое давал ей эффект неожиданности, было потрачено на довольно безобидное заклинание. Стоило бить хотя бы Ступефаем. – Но недостаточно умно! Гермиона пригнулась, прячась за диван, когда Картерий выхватил откуда-то из-под пиджака другую волшебную палочку. Красная вспышка пронеслась прямо над ее головой. Мерлин, какая же она дура! Вот что значит отсутствие практики…  – Дайте мне спокойно пройти наверх, мисс Грейнджер, – с нажимом, но без гнева произнес Карагианис, – и мы забудем этот инцидент. Вы перенервничали, вас заставили. Вы всего лишь жертва.  Гермиона отодвинулась в сторону, меняя положение. Из-за дивана не было видно, но она понимала, что Картерий медленно приближается. Даже если он просто решит пойти дальше, то наверняка обездвижит ее, чтобы не думала бить в спину.  – Забывать очень опасно, знаете ли, – подала она голос из-за дивана, просто желая оттянуть время. Чем бы не занимались наверху эти идиоты, она могла бы попытаться сделать хотя бы это – дать им немного времени. – Потом кто-нибудь может пожелать тебе напомнить. Как вы Деметросу Ламбриносу.  Картерий, видимо, остановился. Воцарилось молчание. – Я знаю, что вы сделали, – продолжила она. – Вы в курсе, что виноваты в смерти человека? Он умер, да. Но перед смертью успел оставить письменные показания. Они у меня.  Картерий вдруг рассмеялся. В несколько широких шагов он дошел до места, где она пряталась, и Гермионе не оставалось ничего, кроме как вскочить и, держа перед собой палочку, поспешно попятиться.  – Все так превозносят вашу соображалку, мисс Грейнджер, – осклабился он, впрочем, пока не делая попыток напасть или наступать на нее. – Даже Кингсли. Но я! Не вижу я в вас этих качеств… – он пожал плечами. – Вы скорее назойливая, чем умная, – в ней вспыхнуло негодование, а Картерий рассмеялся: – Вы думаете, он был хорошим человеком, этот ваш Ламбринос? Думаете, я бы пытал несчастного старика? – и все-таки она его уязвила. На этот раз Гермиона высокомерно промолчала. Они остановились, один глядя на другого, хоть и на достаточном расстоянии.   Все-таки они задевали друг друга за живое. Не только Картерий ее, но и она его. Наверное, в какой-то другой реальности они могли бы быть на одной стороне. Гермиона могла бы быть его протеже, а он гордился бы ею. Было в их личностях что-то коренное, в самой их сути, что на самом деле роднило их: Грейнджер слишком хорошо понимала эту сладкую жажду реванша, которой он жил, это желание, чтобы на пути к справедливости так, как понимал ее он, не стояло ничего.  – Этот человек не случайная жертва, – продолжил Карагианис. – Он оказался в своей ситуации, потому что годами поставлял самые разные ингредиенты, не задумываясь о целях их использования. Несанкционированные ингридиенты, ингридиенты, ограниченные к обороту… Так же, как ваш Снейп – ручной зельевар у всякой швали, так и Ламбринос был у этой же швали ручным гербологом. Вы думаете, что знаете правду, Гермиона? Но она совсем не та, что вы себе нафантазировали! – он покачал головой. – Правда вам теперь не по зубам.  Последнее утверждение взбесило ее по-настоящему. Возможно, потому что в этот раз Картерий действительно сказал нечто, что резонировало с ее собственными потаенными переживаниями.  – Хорошее вы себе нашли оправдание, Картерий. С Мартой Спирос оно как, тоже сработало?  – она вскинула подбородок, стараясь не дрожать при виде того, каким вмиг свирепым стало его лицо. – Один раз – случайность, два – уже клиника. Вы просто маньяк, Картерий. Но мне, честно говоря, плевать на это. Как и на вашу правду! Достаточно того, что у меня есть доказательства вашего преступления по открытому делу. Да-да, вы сами его открыли, помните? Дело Ламбриноса. Чтобы удобнее было тягать меня на беседы, – последнее слово было выделено особенно елейными тоном.  Ей не было дела до личности Ламбриноса. Лично для нее он был неплохим человеком. А Карагианис разрушил его жизнь и должен был заплатить за это. Впервые за долгое время все было просто.  Карагианис запугивал ее. Попирал ее человеческое и женское достоинство. Пытался встать между ней и Гарри. Выбрал ее в качестве девочки для битья, потому что не имел возможности спустить пар с этими акулами. Разрушил ее карьерные перспективы. Оставил Невилла без едва появившегося старшего друга, мужчины-наставника, который был ему так необходим. Он просто ее заебал, честно говоря. Сейчас речь шла даже не о Северусе, и не о Гарри, и не об их коварном плане. Это были ее, Гермионы, личные счеты.  С верхних этажей по-прежнему не доносилось ни звука, или же они ничего не слышали, слишком занятые противостоянием друг с другом.  И все-таки она сумела его припугнуть. Иначе как было объяснить, что его легилименция буквально обрушилась на нее, заставляя завалиться навзничь. Он искал все, что по-настоящему известно ей о Ламбриносе, и на этот раз у нее не было преграды в виде собственного неведения. Он шарился в ее голове, перетряхивал образы. Но, честно говоря, все что угодно, даже это, уводило Картерия в сторону от цели его прибытия, а значит, было полезно. Но она ничего не могла поделать с ужасающей яростью, обуявшей ее.  Снейп как-то раз говорил, что она куда талантливее в легилименции, нежели в окклюменции. Ее въедливость, цепкость вели ее. А сейчас еще и ненависть.  Гермиона не стала закрываться, а ментально атаковала в ответ. Этого Карагианис явно не ожидал – она чувствовала, как он вздрогнул, как пошатнулся. Она заставила его отпрянуть, схватиться за голову. Мешанина образов в его голове, обрывки его ментального потока мелькнули перед ней, но сейчас ей не было до них дела. Гермиона приподнялась, опираясь на локти. Картерий выглядел бледным, всё ещё держась за голову. Её тело действовало на автопилоте, пока разум работал на пределе. – Ступефай!  На этот раз она все сделала правильно. Гермиона, пошатываясь, поднялась на ноги. Затылок пульсировал, и, поднеся к нему пальцы, она поморщилась – будет шишка. Во рту чувствовался привкус крови – наверняка она прикусила язык, когда падала.  Больше не было ненависти, лишь отвращение, когда она пнула его. В том числе, и к себе самой. – Главное, что по зубам мне оказались вы.  Черные глаза на смуглом лице, изрезанном морщинами, смотрели со злобой и насмешкой одновременно. Можно было еще что-нибудь добавить к сказанному (пусть этого явно и не стоило делать), но тут где-то наверху хлопнула дверь и послышались звуки борьбы. – Именем Международной конфедерации приказываю вам сдаться, Моубрей! – крикнул Гарри так, будто отыгрывал роль.  На террасе второго этажа появились Северус и Марк. Второй явно пытался сбежать, посылая в преследователя заклинания за заклинанием, хотя и безуспешно.  Гермиона застыла, широко раскрыв глаза, а Моубрей увидел ее. Их взгляды встретились, но лишь на мгновение – мужчина сразу бросился в направлении лестницы, молча посылая в Снейпа и подоспевшего Гарри бледный луч какого-то проклятия.  Происходящее выглядело своеобразно: что Снейп, что Поттер на взгляд Гермионы действовали как-то вяло, позволяя Моубрею продвигаться дальше, но уклонялись исправно, хотя это тоже было непросто – атака Марка Моубрея, пусть и не слишком эффективная, была довольно яростной.  Сложно было определить, что использовал Северус – судя по всему, обычный Ступефай, просто очень сильный, – когда заклинание вдруг отбросило Моубрея за баллюстраду, стоило тому подойти к ней поближе. Все заняло несколько секунд – она даже не успела вскрикнуть, а палочку и вовсе не собиралась поднимать, – грузное тело упало с громким, очень громким, но вместе с тем – глухим и очень зловещим звуком о мраморный, в той части пространства, пол.  Вокруг головы Марка Моубрея ужасающе быстро начала расползаться кровавая лужа. Картина, красное на белом, конечно, поглотила её внимание, но другое сейчас было важнее.   Снейп не понимал, к чему приведет использование этого заклинания? Вряд ли.  Их взгляды, наконец, встретились. В его читалось только смирение, а о собственном Гермиона не могла судить. Возможно, ужас? Осознание? Понимание?.. Подошедший сзади Гарри усталым жестом положил руку на худое снейповское плечо, глядя вниз ошарашенно, но вместе с тем, будто испытывая облегчение. Будто бежал ужасно длинный марафон и теперь, наконец, порвал финишную ленту.  Она ожидала, что Северус вздрогнет, скинет чужую ладонь, но, казалось, они оба плохо осознавали положение собственных тел – Снейп был поглощен лишь ею, а Гарри теперь выглядел просто созерцательным.  Карагианис лишь бешено вращал глазами, не в силах преодолеть ограничения угла обзора. Гермиона, против воли, позлорадствовала. В любом случае это оказалось наилучшим вариантом – то, что он ничего из произошедшего не видел.  Гул голосов, неожиданно наполнивший гостиную, ударил по барабанным перепонкам. Все они – кроме Картерия, конечно, – почти синхронно повернулись в сторону двери. На них было направлено около десятка волшебных палочек.  – Все здесь задержаны именем Международной конфедерации магов и Аврората Соединенного королевства Великобритании и Ирландии! – громоподобный голос Кингсли вибрировал от гнева.