Его не такая уж и маленькая тайна

Айвен Форпатрил Айвен всегда знал, что тайны — штука подлая. Свои ли, чужие ли, или вообще государственные — все они редкая пакость, одинаково вредная для здоровья и душевного равновесия. Умный фор будет держаться от них подальше. От любых. Потому что умный фор и издалека отлично видит глубину задницы, в которую рискует угодить по их причине, и понимает, что сам повлиять на эту глубину может менее чем никак. Подлая они штука, короче. И основная их подлость заключается даже не в том, что они рано или поздно становятся явными, это бы еще полбеды. Просто обычно делают они это внезапно, выбирая самый неудобный момент. Когда тебе кажется, что все в полном порядке, что ничего плохого сегодня уже не будет, до завтрашнего утра все плохое осталось за закрытой дверью рабочего кабинета, внутри, в папках для входящих бумаг, тех самых, что ты называешь корзинами со змеями. Про них до завтра можно забыть. И расслабиться в компании сослуживцев, пропуская коктейль-другой в ближайшем к штабу баре и ни о чем таком вовсе не думая. Вообще ни о чем не думая… И ни о ком. И вот именно тогда оно и случается. И ты в этот момент, как назло, совершенно спокоен, полностью расслаблен, самую чуточку пьян и открыт и беззащитен настолько, насколько это вообще возможно для офицера и фора в компании таких же офицеров и форов… то есть читай — в некоем аналоге той же самой корзины со змеями. Ну а что? Привычная, обыденная и даже, можно сказать, успокаивающе-домашняя обстановка… Вот тогда-то до твоего слуха сквозь разноголосый шумовой фон и льющийся из динамиков популярный мотивчик и доносится та самая фраза: — Она отсасывает хоть и хуже Форратьера, но тоже вполне достойно. На собственном опыте проверено, попробуйте сами, очень рекомендую, это нечто… И ты почему-то сразу понимаешь, о каком именно Форратьере говорит этот чернявый заморыш из отдела по связям. Словно других Форратьеров вообще на свете не существует, словно возможен только один-единственный вариант. Ты просто вдруг понимаешь это и принимаешь в качестве неоспоримой истины. И все. А еще ты точно так же внезапно и отчетливо понимаешь, что тебе вовсе не все равно. Хотя вроде бы и не должно быть никакого дела, ну ни малейшего. Подумаешь, кто там кому... и чего. Это их дела. Личные. Чернявенького связиста и... Форратьера. Любого из Форратьеров. Тебя не касается. Совсем. Но… Хрен там. Именно это понимание и оглушает тебя, словно удар пыльным мешком из-за угла. Настолько, что ты проглатываешь свою выпивку, не почувствовав ни вкуса, ни градуса, и тут же заказываешь вторую порцию, поскольку надо же прояснить мозги, а что для этого годится лучше, чем старая недобрая кленовая медовуха? Нет, ты вовсе не собираешься напиваться. Вот еще! Просто очень многое становится куда более ясным, если рассматривать его через стакан. Полный. Например, яснее ясного, до чего же этот заморыш из отдела по связям — противный тип, и вообще непонятно с чего бы тебе вдруг показалось хорошей идеей пропустить стаканчик в его компании. Мерзкий ведь субьект, любую компанию собою испортить способен напрочь. Любое удовольствие отбить. Вообще очень многое становится ясно-понятным, если рассматривать через призму полного стакана. И что просто встать и уйти будет не лучшим решением: слишком палевно. И что ты влип. Конкретно. Нет, конечно же, ты не встаешь и не уходишь. И не пристаешь к заморышу с идиотскими вопросами. Просто сидишь, поддерживаешь сдохший и уже пованивающий разговор и улыбаешься, пытаясь осознать масштабы обрушившейся на тебя катастрофы. Например — как давно тебе стало не все равно? И имеет ли это хоть какое-то значение… И еще один, очень настоятельный вопрос — что теперь делать с внезапной и совершенно неуместной эрекцией? Нет, напиваться ты вовсе не собираешься, но… надо же чем-то занять руки? И мысли. И вообще. Надо же как-то отвлечься. Хотя… Может, напиться и стоило бы. Как истинному фору, традиционно решающему глобальные проблемы именно так. Наплевать, что завтра на работу. Оглушить себя изрядной дозой алкоголя и хотя бы на время забыть все, что успел понять… Но не выходит. Никак, хоть ты тресни. Кленовая медовуха оставляет мерзко-приторный привкус на языке — и только, а голова по-прежнему ясная. Все еще. И память. Тоже. И яснее ясного мысль о том, как же ты влип… Ты не палишься. Ведешь себя как обычно. И заморыш из отдела по связям наверняка уже забыл ту свою дурацкую фразу, к которой ты не проявил ни малейшего интереса… ну не проявил же, ведь правда? Вот и правильно. Вот так и надо. А желание придушить коллегу, пусть даже и такого мерзкого, это неправильное желание. Совершенно неправильное и несвоевременное. Сомкнуть пальцы на тощей цыплячьей шейке, чтобы выпучились мерзкие глазенки и хрустнули под пальцами позвонки, чтобы никогда больше его мерзкий язык не смел… И не только язык! Нет. Смотреть в сторону. И улыбаться… Ты улыбаешься, рассеянно и благосклонно, улыбаешься всем, и ему тоже, точно так же, как и всем остальным, киваешь, поддерживаешь общую беседу надлежащим хмыканьем или адекватными междометиями. Даже умудряешься пошутить, и вроде бы даже удачно и к месту. Во всяком случае, никто не косится на тебя с недоумением, и это радует. Все как всегда. Ты досиживаешь положенное время и уходишь вместе со всеми перед самым закрытием бара, все прилично, никто не придерется. И то, что ты со вздохом отметаешь вялое предложение продолжить у кого-нибудь на дому, тоже обычное дело: завтра рабочий день. Ты ловишь такси, и это тоже нормально. И тебе плевать на то, что решат прочие штабные офицеры, и особенно этот чернявый, ты в его сторону даже не оборачиваешься. Тебе плевать. Абсолютно. “Домой” — думаешь ты, забираясь на заднее сиденье. И смотришь, как нетвердо держащийся на ногах заморыш из отдела по связям горячится, пытаясь что-то доказать греку-эсбешнику, фамилию которого ты никак не можешь вспомнить. И думаешь, что это должно что-то значить. То, что этот чертов грек весь вечер сидел рядом с заморышем и почти не пил. Словно все еще был на работе. Бай никогда не пьет, если он на работе. На работе? Хм… Если заморыш в разработке у грека-особиста, то... бедный заморыш, мир его праху! Злорадства хватает ненадолго. В чем этот заморыш со связями может быть замешан? Что он знает такого, особенного, вызывающего интерес одновременно и Службы безопасности, и Форратьера… того самого Форратьера! Ведь наверняка же Байерли ему не просто так отсосал, не за красивые же глаза… которых там и близко нет. И вообще. Не мог же Байерли… Или как раз Байерли и мог? — Так куда все же едем? — с терпеливой обреченностью спрашивает водитель, разглядывая тебя в зеркальце заднего вида. И ты понимаешь, что он тебя не узнал. И это почему-то ужасно обидно и как-то ну совершенно несправедливо, что случайный таксист не знает тебя в лицо… И ты называешь ему адрес. Тот самый адрес, который по совершенно непонятной причине помнишь уже черт знает сколько лет, хотя не был там ни разу. Да и не собирался вовсе! Никогда. Просто… Ну да. Просто. И это почему-то ужасно злит. Но отступать ты не собираешься. * Вот так и получается, что через каких-то двадцать минут ты стоишь перед дверью, которую еще ни разу не видел, и нажимаешь звонок прежде, чем успеваешь передумать. Чем вообще успеваешь подумать хотя бы о чем-то. Ты вообще больше ничего не успеваешь, потому что дверь распахивается почти сразу, словно за нею только тебя и ждали… — Айвен? Т-ты? Какого… Ну да. Ждали. Однозначно. Но не тебя. Байерли — явно только что из душа, мокрые темные волосы липнут ко лбу, на голых плечах капли, полотенце на бедрах узкое, яркое. Провоцирует. Брови вздернуты, уголки губ ехидно подрагивают, но в голосе сквозь удивление вроде бы пробивается радость… Наверняка показалось. С чего бы ему радоваться, если пришел всего лишь ты, а не тот, кого он ждал. Ради кого душ и это вот полотенчико. Нет, ты вовсе не собирался всего вот этого вот — хватать за волосы, впиваться в горячие губы скорее укусом, чем поцелуем, вталкивать в прихожую и захлопывать дверь, обрубая все, что было снаружи, и оставляя только то, что внутри, жаркое, близкое, тесное. Не собирался! Но… это чертово полотенчико! И голые плечи, и глаза, и мерцающая полуулыбка… Он сам виноват! В этом все и дело! Если бы он оттолкнул, если бы попытался захлопнуть дверь перед носом, если бы хотя бы возмутился или испугался… но ведь нет же! Словно так и надо, словно ему все равно. Ждал кого-то другого, а тут Айвен, ну да какая разница? Можно и Айвена. Близко. Тесно. Жарко. Мокрые пряди сжаты между пальцами, влажная кожа пахнет хвойным гелем, и это чертово полотенчико! И горячие губы, которые вдруг начинают отвечать… Если бы он хотя бы не стал отвечать на поцелуй — грубый, злой, агрессивный, — если бы не застонал на вдохе, не прижался грудью, не потерся всем телом, словно последняя шлюха, если бы не делось куда-то чертово полотенчико… Руки сработали сами, без участия мозга, да мозг давно уже ни в чем не участвовал, он отключился еще в том баре при штабе. Тело действовало само, на автопилоте. Вот и сейчас мокрые пряди словно сами собой намотались на ладонь, чтобы удобнее было дернуть вниз, вынуждая Байерли опуститься на колени. Полотенчико валяется на полу, Байерли на коленях, руки безвольно висят вдоль тела, корпус чуть прогнут, голова запрокинута… и даже сверху отчетливо видно, что у него, мать его, эрекция! Вот же сука! Так и хочется врезать свободной рукой, стирая хорошей плюхой эту нагловатую полуулыбочку! Но Айвен успевает удержаться, только скрипит зубами и сильнее дергает зажатые в кулаке волосы, заставляя запрокинуться еще сильнее. Байерли не пытается сопротивляться, смотрит снизу вверх, облизывает припухшие губы, дышит часто. Его горячее дыхание обжигает пах даже через ткань форменных брюк, окончательно выдувая все мысли, кроме экстренной необходимости избавиться от этих чертовых брюк, ставших вдруг нестерпимо тесными. — Шлюха! — шипит Айвен, чтобы самому не начать стонать. — Тебе так нравится, да?! Маленькая грязная шлюшка… Пальцы свободной руки дрожат от нетерпения, путаются в застежке, чертова молния заедает и никак не поймать собачку. Тем более когда губы Байерли так близко к… — Айвен? Ты… пьян? Айвен рычит, не в силах больше терпеть, и вместо ответа вжимает Байерли лицом в собственную ширинку. Боль в перевозбужденном члене острая и сладкая, заевшая молния впечатывается в кожу каждым чертовым зубчиком, усиливая болезненное удовольствие почти до предела. И хочется, чтобы еще плотнее, еще жарче, еще ближе, и стонать, дергая бедрами, втыкаясь в горячее и упругое, взмывая через сладкую боль к острейшему из наслаждений… Айвен и сам не понимает, каким чудом ему удается удержаться и не кончить, когда Байерли, замерший было поначалу, вдруг обхватывает его возбужденный член горячими губами и начинает сосать прямо через ткань форменных брюк, влажно и жарко, постанывая и глубоко насаживаясь… В ушах нарастает тягучий звон, колени слабеют, словно сделанные из ваты, через влажную ткань чувствительность оказывается еще острее, и когда зубы задевают головку, по всему телу прокатывается волна предоргазменной нестерпимо приятной судороги, выкручивая позвоночник и стекая в низ живота жидким щекотным пламенем, и остается только шипеть: — Чертова шлюха…