Его не такая уж и маленькая тайна

Байерли Форратьер Ты можешь относиться к тайнам с высокомерной снисходительностью, будучи вполне себе состоявшимся фором, циничным и со всех сторон умудренным богатым жизненным опытом. Ты можешь хранить в своей памяти секретного агента (лучшего императорского секретного агента!) чертову уйму государственных секретов и секретиков частных лиц. Ты все это можешь, да. Но это вряд ли тебе поможет, когда твоя собственная тайна вдруг свалится тебе в руки — практически в буквальном смысле этого слова! — однажды ночью приперевшись в гости во всей своей красе, пьяный настолько, что не сможет удержаться на ногах без посторонней помощи… ну, почти. Да еще и робко попытается изнасиловать… Изнасиловать. Ага. Это специального-то агента с его специальными тренировками, да к тому же когда сам потенциальный насильник находится в состоянии нестояния… ну не то чтобы совсем нестояния, а исключительно на ногах. — Айвен? Ты что, пьян? — Шлях-т-ч… М? Шли! Нах… Шлю… хых… Ха! Вот! Айвен победно хрюкнул, явно гордый своим успехом по произнесению столь сложного (двусложного, это же понимать надо!) слова, и тут же попытался упасть на Байерли, одновременно снова дернув его за волосы. Если какая конечность у него и проявляла крепкую самостоятельность, то это были отнюдь не ноги, те расползались, подгибаясь вареными макаронинами. Однако это ничуть не мешало вполне себе однозначному и самостоятельному стояку упереться Байерли в щеку. Айвен при этом содрогнулся всем телом, вжимаясь еще плотнее, и застонал так жалобно и голодно, что Байерли не выдержал. Да и кто бы на его месте выдержал? Да и какого, простите, черта?! Почему он должен отказываться от того, чего хочется им обоим? Ну и что, что по пьяни, ну и что, что завтра будет больно и горько, потому что Айвен в лучшем случае все забудет… или сделает вид, что забыл. А в худшем будет сожалеть, смотреть виновато и каяться… Плевать. Это будет завтра. В том самом завтра, где между ними нет и не может быть ничего общего, и ничего хорошего быть тоже не может. И останется снова только мечтать… А сегодня — вот он, Айвен, живой, настоящий, жадный, горячий, стонущий и нетерпеливо вздрагивающий, когда Байерли чуть прикусывает его член прямо сквозь мокрую ткань. Член самого Байерли ноет, горячо пульсируя в такт, и пачкает липкими каплями бедра. Капли тягучие, клейкие, щекочут кожу, стягивая ее мурашками. Мучительно хочется вытереть их и почесаться, а главное — сжать ладонью член и несколько раз быстро пройтись по стволу привычными движениями, принеся облегчение. Но обе руки заняты, Байерли держит ими Айвена за бедра, не позволяя ему ни упасть, ни совсем выскользнуть, и каждый айвеновский стон отдается во всем теле сводящей с ума дрожью, и голову ведет, словно у мальчишки, впервые дорвавшегося до сисек. Справиться с молнией на айвеновской ширинке оказалось легко, даже без помощи рук. Байерли просто потянул зубами собачку, и молния послушно разошлась. И Айвен застонал уже с облегчением, дергая бедрами и пытаясь снова вернуть свой член на его законное место во рту у Байерли. Но каждый раз промахивался, а еще были трусы… Впрочем, с трусами Байерли справился уже проверенным методом: зубами. Стянул их вниз, чтобы не мешали, и умиленно потерся щекой о напряженный член, такой же горячий, пульсирующий и липкий, как и его собственный. Айвен заскулил. Он вообще теперь стонал непрерывно, на каждом вдохе, и это пьянило куда сильнее любой медовухи. До звона в яйцах. И сладко щемило в груди от мысли, что Айвен хочет его ничуть не меньше… Байерли облизал головку, дразня и наслаждаясь терпким вкусом чужого возбуждения, одновременно стараясь как-то справиться с собственным без помощи рук: те все еще были нужны, ибо стоял Айвен паршиво. Продолжая потихоньку стягивать в рот Айвеновский член и плотно сжимая его губами, Байерли еще больше прогнулся в пояснице, попытавшись одновременно не выпустить айвеновский изо рта и пристроить собственный между ногами Айвена… И в этот момент Айвен как раз переступил с ноги на ногу… Блядь!!! Наслаждение от сжатия и прокатывания было настолько острым, что Байерли не заорал только потому, что от нестерпимости происходящего попытался проглотить Айвеновский конец с концами. Ну то есть полностью и окончательно. Вернее, он даже заорал, не выпуская этого самого конца изо рта, а потом уже попытался его проглотить. И тут уже заорал Айвен. И таки рухнул на Байерли, суча ногами и содрогаясь, дергая за волосы одной рукой, а второй судорожно нашаривая во чтобы вцепиться. Нашарил. БЛЯДЬ!!! Кажется, Байерли таки заорал, катаясь в обнимку с Айвеном по коврику в прихожей, Он слабо понимал происходящее, все осознание ушло в ощущение. Яркое, острое ощущение Айвеновской руки на собственном члене. Вроде бы теперь они с Айвеном орали вдвоем… Байерли так уж точно орал, стараясь быстро дышать и не слишком сильно стискивать челюсти, когда по всему телу прокатываются волны ярчайшего наслаждения, выкручивая мышцы и превращая кости в кисель. Айвен при этом дергал его обеими руками, за волосы и член, причем несинхронно, и боль мешалась с наслаждением, усиливая его в разы и окончательно сводя с ума. Кажется, Байерли кончил первым, слишком уж остро оно все было… Впрочем, Айвен если и отстал, то на несколько секунд, выплеснув всего себя прямо в горло и окончательно обмякнув. Засопел сонно, и сразу как-то вдруг стал намного тяжелее. Заснул. Как истинный фор, через полминуты после секса. Но руки, вцепившейся в член Байерли, так и не разжал, даже засыпая. *** Байерли сидел на краю ванны и старался дышать ровно. На раз два вдох, на раз-два-три-четыре выдох. Вот так. Дышать. Просто дышать и ни о чем не думать. Ни о чем! Он не собирался страдать, словно благородная форесса, отыметая грубой матросней. И срываться в истерику он тоже не собирался. Глупости. Просто вдруг накрыло, внезапно так… Ерунда. Он справится. Он взрослый состоявшийся фор, с богатым жизненным опытом и таким багажом цинизма, что хватит утопить всю ту пьяную матросню, и еще для их офицеров останется. Он сам этого хотел. Сам решил, что лучше хоть так, все равно ведь иначе не светит. А так хоть будет о чем вспомнить. Все лучше, чем вообще ничего… Оказалось — не лучше. Не думать! Смотреть, как течет из крана вода, текущая вода успокаивает. Дышать. И смотреть. На воду. Не думать. Не думать о том, что этой ночи Айвен ему не простит. Никогда. Ни ему, ни себе… Станет держаться подальше. Уже на самом деле держаться подальше, а не показушно пытаясь (типа пытаясь!) закрыть дверь перед носом… и всегда не успевая этого сделать. Теперь — успеет. Впрочем, нет. Даже не так: теперь он не будет так старательно делать вид, что пытается дверь закрыть — он просто ее не откроет. Да что там! Теперь Байерли и сам не сможет к нему прийти. Так, как приходил раньше, чисто по-дружески, заваливаясь рано утром на чашечку кофе, после окончания своей ночной работы и перед началом Айвеновской… и иногда оставаясь до вечера спать на кухонном диванчике. Айвен всегда ругался потом. Но — потом. И всегда накрывал его пледом и освобождал от ботинок. Мог бы не делать ничего этого. Но делал. Мог бы вообще вытолкать в подъезд сонного, или разбудить и вытолкать… А вместо этого накрывал пледом и оставлял на столике у дивана термокружку с кофе. У тебя все это было, но тебе ведь было этого мало, правда? Ты ведь жадный, как все Форратьеры. Тебе что ни дай, всего мало. Ну вот, радуйся. Ничего этого больше не будет. Ни кофе, ни пледа, ни дружеских ехидных пикировок Потому что теперь он тоже будет считать тебя шлюхой, причем с полным на то основанием. А шлюхам не положено кофе… Байерли вздохнул, резко, судорожно. Не думать получалось плохо. Дышать тоже. На раз-два вдох, на три-четыре-пять-шесть выдох… Не думать. Думать надо было заранее. Вчера. Думать головой, а не членом, предвидеть последствия и трезво их оценивать. Но думать так трудно, когда так сильно хочется… по-настоящему хочется, и вот оно, рядом, так близко, что даже руки протягивать не надо, то самое, о чем запрещал себе даже… ну да. Думать. А оно пришло. Само. И взяло тепленьким. Глупости. Если бы ты не захотел, если бы не позволил — никто бы тебя не взял. И еще оставалась бы надежда… А сейчас думать и сожалеть нет никакого смысла. И вообще нет ничего больше. Ничего. Вообще. Ни смысла, ни надежды. И остается только сидеть на краю ванной и ждать, когда там, в прихожей, проснется Айвен. Проснется, вспомнит все и свалит. В рассвет. ***