Его не такая уж и маленькая тайна

*** Байерли смотрел на стоящего на коленях Айвена, красного, вспотевшего и совершенно несчастного Айвена, на его напряженные плечи, сведенные словно в ожидании удара, на покаянно склоненную голову — очень низко, так что виден был только коротко стриженый затылок и пламенеющие уши… На всю вот эту вот красоту. У своих ног. Ага. Смотрел и не знал: плакать ему или смеяться. Бойтесь своих желаний… Судьба — та еще ехидина. И шутки у нее дурацкие. Кто тут буквально полчаса назад весь из себя сидел такой разнесчастный, упоенно страдал и сладострастно мечтал о… нет, не о мести даже, ну какая тут может быть месть, за что? За то, чего сам хотел до дрожи? На что сам же и согласился, да что там, что сам же по сути и спровоцировал? Глупости. Нет, ты делал вид, что привыкаешь к сложившимся обстоятельствам, весь из себя такой умудренный и горьковато-ироничный, а на самом деле втихаря мечтал. О невозможном, сладком, несбыточном. О том, чего точно не может быть никогда. О том, что Айвен ничего не забудет, потому что тоже хотел… (ну он же хотел, правда? Почему бы не пойти чуть дальше, почему бы и не помечтать)… Что он все вспомнит и ужаснется, конечно же… но ужаснется в правильную сторону. И не сбежит. Не прикинется мертвым, как он привык это делать. А приползет извиняться. И ты его, конечно же, простишь. Но… уже после того, как он приползет. На коленях приползет. Готовый на все. Страдающий, униженный и раздавленный. И будет вымаливать у тебя прощения, валяясь в ногах… Ты ведь этого так хотел, правда? Ну вот. Радуйся. Все как просил. Получи и распишись, с доставкой на дом. «Если я могу хоть что-то хотя бы частично исправить…» — сказал Айвен. «Все что тебе угодно…» — сказал Айвен. «Я сделаю все, абсолютно все, что ты захочешь, ты только скажи…» — это он тоже сказал. Так не бывает. А он сказал. И не только это… «А еще ты можешь меня изнасиловать…» Хм… До чего же привлекательное предложение! Привлекательное просто до судорог в яйцах… Айвен ведь будет честно пытаться не получить ни малейшего удовольствия, вот ведь в чем дополнительная прелесть! И, разумеется, не сможет. Потому что «некоторые обстоятельства», о да. Как же здорово, что они все-таки есть, эти самые обстоятельства. И от этих самых «обстоятельств» в груди разливается тепло, пузырьками скользит по горлу, мешая дышать, лопается на губах неудержимой улыбкой, прилипчивой и сладкой, словно сливочная тянучка. При наличии этих обстоятельств никак невозможно оставаться внешне равнодушным и держать морду могильной плитой. Байерли это по себе знает. Потому что пробовал. И не смог. И Айвен не сможет. Байерли постарается, чтобы не смог! Все силы приложит! Впрочем, тут и стараться-то особо не придется, Айвен и так уже на полузводе, и вряд ли тут дело только в утреннем стояке… Айвен… Горло пережимает сладко и горячо. трудно глотать. И дышать тоже трудно. Айвен… Сладкое имя. Все еще не вслух. Трудно вытолкнуть, губы не поддаются, не привыкли. Айвен… Слишком боялся выдать себя интонацией, слишком привык бояться… Сейчас все иначе, но трудно переключиться сразу, трудно сказать. особенно когда горло перехватывает нежностью короткого сладкого слова. Айвен хочет быть наказанным? О, Байерли знает толк в наказаниях! Не то чтобы любит-умеет-практикует. но ради Айвена… постарается. И накажет. Самым жестоким образом. Без малейшего снисхождения. Привязать к кровати за руки и ноги, чтобы не мог дергаться. И безжалостно обцеловать. Всего. С ног до ушей, вот этих самых ярко-красных ушей, они у него жутко чувствительные. Он каждый раз вздрагивал и покрывался мурашками, стоило Баю лизнуть… Наказать. Заставить стонать в голос и корчиться от накатывающего волнами наслаждения, забывая, что этого делать нельзя, что ты вроде как страдать должен. Вообще все забывая. И самого себя в том числе. Гладить напряженный живот, отслеживать кончиками пальцев непроизвольную дрожь. Отыскивать новые чувствительные точки, вызывая новые стоны. Пить эти стоны прямо с губ, словно изысканное вино, наслаждаясь и смакуя на языке… Как же ты прекрасен, любовь моя… недостижимая, невозможная, глупая… Высший фор, белейшая кость, военная аристократия самого верхнего уровня, третий у трона, а если вспомнить наследование еще и по женской линии, так и вообще… Можешь сколько угодно капать слюной, Форратьер, но только издалека. Служить и защищать, оставаясь всего лишь друзьями — и это большее, на что ты можешь рассчитывать, оно и так больше, чем ты заслуживаешь. А все остальное… Глупо, глупо, глупо. Не с твоим послужным списком… О таком не стоило даже мечтать. Байерли и не мечтал. Айвен… Как же это прекрасно, что есть «обстоятельства»! И что кое-кто однажды набрался смелости просто напиться в дым и просто прийти… За это можно простить что угодно, даже если бы было что прощать… Просто простить. Не наказав. Великодушно так. Сказать правду: все в порядке, Айвен. Мне от тебя ничего не надо. Никаких наказаний, никаких искуплений. Ничего не надо исправлять, Айвен, все и так хорошо. Просто отлично! Здорово, что ты вчера пришел. Правда, здорово. Я рад. Мы оба взрослые люди, поначалу вышло немного неловко, но потом-то обоим понравилось, и вот только не ври, что нет. Я, например, врать не собираюсь: мне понравилось. Так что проехали. Живем дальше. А при случае, может быть, даже и повторим. Ну а чего? Мы же взрослые люди… И самое забавное, что ты при этом ни полусловом не соврешь. Все честно. А правду говорить легко и приятно. И можно будет гордиться собственным великодушием. А наказать себя Айвен сумеет и сам. И гораздо лучше, чем смог бы это сделать кто-то другой. Потому что по его дурацким средневековым представлениям о чести если нет искупления, то и прощения настоящего тоже нет… Он ведь совестливый, в отличие от тебя. И с цинизмом у него не очень… Он будет убивать себя долго и планомерно, день за днем. И никогда не сможет избавиться от чувства вины, всегда будет смотреть взглядом побитой собаки, ты ведь столько лет даже и не мечтал о чем-то подобном, это ведь так приятно, так безопасно, когда всегда только снизу вверх, уже почти и не вымаливая прощение, уже почти и совершенно на него не надеясь… — Давай. Голос куда-то исчез, остался только шепот. Почти беззвучный. Странный он, этот голос, нашел время прятаться… Байерли и сам-то себя не слышит. Айвен слышит. Вскидывает голову, обжигает жадным горячим взглядом. — Что? Отчаянная решимость. Неверие. Надежда. Яростная готовность… Какой же это, оказывается, гремучий коктейль, ударяет в голову похлеще медовухи. Байерли протягивает руку, запускает пальцы Айвену в волосы. Они, конечно, короче, чем у самого Байерли, но ухватить и дернуть вполне можно. — Ну ты же вроде как хотел сосать прощения… Байерли стискивает пальцы и дергает. Легонько, на пробу. — Ну так давай. Айвен смотрит. Долгие несколько секунд. Потом отводит взгляд. Сглатывает, ежится. Выдавливает с кривоватой улыбкой, злой, беспомощной и смущенной (и от этой улыбки в груди у Бая что-то обрывается и сладко тает): — Только я ведь это… предупреждал… — Я услышал. — Голос опять куда-то пропал. Совсем пропал. Плевать. Беззвучно. одними губами: — Давай. Айвен слышит. И больше не говорит ничего. У махрового темно-синего халата, что Бай набросил после душа, нет пуговиц, только пояс. Это очень удобно. Еще удобнее то, что этот пояс так и остался на вешалке. Вместе с полотенцем. Айвен смотрит в упор, не моргая, словно для него это почему-то очень важно, не терять зрительного контакта, чтобы глаза в глаза. Мягкую ткань с бедер Бая он сдвигает в стороны на ощупь. сосредоточенно и осторожно, стараясь, чтобы она всегда оставалась своеобразной прослойкой между его руками и кожей Бая. Словно боится коснуться, чтобы кожа к коже, словно ему зачем-то нужна эта граница. И когда вопреки всем айвеновским старанием касание все-таки происходит, Бай понимает: зачем. Вернее, почему. Пальцы у Айвена ледяные. От неожиданности Бай вздрагивает. И тут же вздрагивает снова. Потому что язык у Айвена теплый. Очень. Просто-таки обжигающе теплый! И куда мягче руки, о которой байевский член сохранил самые приятные воспоминания. Член пока еще мягкий и вялый, чуть теплый такой и почти что незаинтересованный. Но вряд ли сохранит такую незаинтересованность надолго, Айвен умеет быть убедительным. И рука у него восхитительная, чего уж там! Впрочем, рот ничуть не менее восхитителен… влажный, горячий, нежный. Айвен сосет не то чтобы умело, но так старательно и нежно, и скользит языком вдоль уздечки, плотно сжимая горячими губами и втягивая с одержимостью, словно последние капли коктейля, да еще и смотрит при этом так пристально, что и не захочешь, а… хм… заинтересуешься! Так стоит ли удивляться, что тесным этот восхитительный рот стал почти сразу? Не стоит. Да. — Да! Да… Ох… А-а-айвен… Горячо. Сладко. Айвеновские ладони по-прежнему лежат на бедрах. он словно решил на этот раз обойтись без рук и твердо придерживается этого решения… и они вовсе уже и не ледяные, эти ладони. Даже сквозь халат чувствуется. И очень хочется сказать об этом, но почему-то получается лишь коротким выдохом: — Айвен… Ответный айвеновский стон — прямо в член! — продирает до диафрагмы. И взгляд… Бай на этом взгляде, словно бабочка на булавке. не сорваться, даже если почему-то вдруг захотелось бы. Держит намертво. Есть контакт! И даже если зажмуриться, контакт никуда не денется, все равно будет держать. Кто бы знал, что это так возбуждает… Но первым зажмуривается Айвен. Как-то уж очень резко вздыхает, почти всхлипывает. Неловко переступает с колена на колено, поджимает губы (ох…), делает несколько беспорядочных глотательных движений-всасываний, чем почти доводит Бая до кульминации, и закрывает глаза. После чего, продолжая придерживать Бая одной рукой за бедра и почти выпустив его уже полностью утвердившийся в своей заинтересованности член изо рта, второй судорожно расстегивает собственную ширинку. И с облегченным выдохом снова насаживается на полную глубину, и снова открывает глаза, виновато ловя контакт — все, мол, больше не отвлекаюсь, извини… И снова держит (или держится?) обеими руками… Наверное, именно это чисто айвеновское самоотречение и оказывается последней каплей. Или принципы: фор решил — фор сделал… Или взгляд, от которого по телу разбегаются горячие мурашки, электрическими искрами растекаются под кожей и сворачиваются где-то в подвздошье горячим щекотным клубочком. Или горячие ладони на бедрах, горячие губы на члене, горячее дыхание, щекочущее пах… слишком много всего того, горячего, что выдыхается так коротко: — Айвен… Бай выплескивается — весь, целиком, остро и ярко, на вдохе, беззвучно, успев подумать о тысяче глупостей, неуместных и совершенно лишних здесь и сейчас… например, об избитой шуточке о том, что секретных агентов первым делом учат искусству кончать молча. И хорошо, что он так и остался сидеть на краю ванны, потому что ноги его сейчас точно бы не удержали. Они давно уже ватные, ноги эти, а сейчас так словно бы еще и вата та стала сахарной, сладкой и тающей. И о том, что мозги, похоже, совсем расплавились, того и гляди из ушей потекут, если такая дурь в них лезет. Впрочем, нет. Не до конца. Ведь каким-то последним уцелевшим нейроном Бай все же успел отследить тревожный сигнал и кончить не в Айвена. Буквально в последний момент. Титаническим усилием преодолев двойное сопротивление. Сумел. Вот и хорошо… Айвен, конечно, выше всяческих похвал, король минета и все такое… но судя по некоторым мелочам, вряд ли он делал что-то подобное раньше. Не надо ему такое на первом же… Не надо. Айвен снова зажмуривается. Стоит, дрожит, уронив руки вдоль тела, быстро дышит раскрытым ртом. Пытается справиться, ага-ага. С тем, что торчит из расстёгнутой ширинки гордо и властно, до звона натянув насквозь промокшую ткань боксеров. Это хорошо, когда ноги из ваты: можно соскользнуть прямо на пол, и они ничуть не будут мешать. Это хорошо, когда пол с подогревом. Потому что халат задрался, а голой задницей на холодный кафель было бы как-то не так чтобы очень. Это хорошо, когда мозги расплавлены, потому что жидкость может принять любую форму. Ей можно, она же жидкость. — Нельзя… быть… таким… жадным… м-м-м? — Бай?! Что ты… Говорить с членом во рту сложно. Тем более когда член настолько крупный, как у Айвена. И в полной боевой готовности. Но когда это лучшие тайные агенты отступали перед сложностями? — Ты говорил, что тебе может понравиться. Говорил? Ну вот. Тебе понравилось. А теперь я тоже хочу свою порцию этого… маленького… удовольствия. — Бай! Не надо! Я же… — Айвен. Не жадничай. И закрой рот. В конце концов, должен же Айвен тоже почувствовать на своей шкуре как это, когда тебе хихикают прямо в член! Теплый пол — это хорошо. На нем хорошо до, удобно во время. И с него вовсе не обязательно торопиться вставать после. Можно просто лежать, устроившись головой на айвеновских коленях. Наилучшая позиция из возможных: задница в тепле, спина прикрыта другом, под щекой самое ценное. Если захочется, можно чуть повернуть голову и коснуться губами. И почувствовать, как Айвен судорожно и горячо выдохнет тебе в живот. И, возможно, предпримет какие-нибудь более радикальные меры… ну, если ему тоже захочется. Ну или просто — поговорить. Есть вещи, которые можно сказать, только если лежишь на полу. И никак иначе. Стоя, например, не получалось. И сидя тоже. — Знаешь, у меня такое впервые. Ну в смысле, мне впервые сосали прощения. Это… сильно. Но обязывает… Айвен шевельнулся, явно собираясь что-то сказать. Наверняка глупость какую-нибудь. Не стоит давать шанса. — Погоди, я должен сказать. Это обязывает. И я как бы тоже… Потому что это было нечестно, понимаешь? Судя по тому, как затих и даже слегка напрягся — не понимает. Или понимает неправильно. А потому что нечего ходить вокруг да около, Байерли! Вдох. Выдох. И — вот она, амбразура. — Секретных агентов учат самообороне, знаешь ли… в том числе и от пьяных насильников. Как ты думаешь, сумел бы я справиться со вдупель пьяным тобой, если бы не мечтал о чем-то подобном последние как минимум десять гребаных лет?