Цветы

      «Мамочка, нет, я не хочу! Пожалуйста, не нужно!» — именно так начинается очередной день врача-педиатра в стационаре. Кажется, что маленькие пациенты совсем не хотят быть здоровыми, чтобы поскорее бегать по улице и собирать цветы для всё той же мамочки. Дети, чьи болезни не до конца изучены, уже давно прикованы к постели. Их родители улыбаются и сжимают детские ручки, читая их любимые сказки, чтобы потом закричать в коридоре от невыносимой боли внутри. Таких родителей всегда жаль, детей — тоже. С подростками всё обстоит проще: они послушно выполняют все указания, чтобы поскорее выбраться из этих стен с запахом лекарств, не мешают персоналу работать, а отвечают кратко. Когда же и они что-то скрывают, не желая доверять свою жизнь врачам, то хочется рвать волосы на голове от безысходности, но он всё стойко терпит, показывая лишь спокойствие и собранность.       Тома — один из тех педиатров, кто поменял поликлинику с чётким графиком на стационар, где ты должен почти жить, если хочешь успевать всё. Утро начинается с осмотра всех пациентов, напоминания о процедурах и улыбки родителям у его кабинета, которые только поступили в больницу для лечения или обследования, их сковывает страх за будущее своего ребёнка. Парень выглядит молодо, что часто отпугивает окружающих, ведь быть хорошим специалистом в таком возрасте — подозрительно. Тома всё это прекрасно понимает, но доказывает свою профессиональность через действенное лечение и правильный подход. Недовольных на его практике ещё не было, значит, делается всё верно; выходит, доверие людей у него получается завоевать.       Блондин, чтобы не огорчать главврача и иметь порядок в кабинете, работает почти безвылазно. Домой возвращается в лучшем случае к часу ночи, а порой и не возвращается из-за ночных смен, которых на неделе пять штук. Тома — единственный педиатр, который прогнулся под желанием начальства; единственный педиатр, согласившийся оставаться на ночные смены, чтобы следить за целым отделением и бежать на помощь к дверям скорой помощи, если вдруг пейджер начинает пищать. Такой график выматывает невероятно сильно, а синяки под глазами стали подтверждением этого, но Тома дал клятву, когда получил лицензию. Усталость напоминает о себе каждый раз, когда рука дёргается, оставляя на листке бумаги ненужную синюю полоску от чернил; а в ушах звенит так сильно, что никакой шум вокруг не может затмить этот писк; и он больше не улыбается никому, кроме своих маленьких пациентов.       Эта ночь оказалась слишком безумной. Кажется, что именно в эту ночь Тома потерял всю свою стойкость, ведь встретил ситуацию, которую никогда не хотел больше видеть, но явно Боги прокляли его. В скорую поступает звонок, где собранный мужской голос называет точный адрес, объясняет всю ситуацию так хладнокровно, как только бесчувственный смог бы это сделать. Вся больница стоит на ушах, никто не может поверить в существование таких случаев. Как только оператор принимает вызов, то тут же просит подготовить операционную в срочном порядке, как и хирургическую бригаду. Блондин прибывает к дверям максимально быстро, а в нос ударяет резкий запах крови, Тому тут же подхватывает тошнота, но приходится быстро начать рассматривать колото-резаную рану живота маленького пациента, а ведь ребенку нет и восьми лет. Студенты, проходящие практику, замирают в страхе и изумление от увиденного — университет их не готовил к такому.       — Вам даже такое нельзя доверить, бездари! — раздаётся по коридору крик двух медбратьев, которых попросили всё же доставить ребёнка в операционную. Их тоже можно было понять, потому что упустить жизнь ребёнка — страшнее всего остального.       Блондин бежит в сторону двери, которая открывает коридор к спасению, придерживает её, когда один из парней в благодарность кивает ему. Каталка с ребёнком скрывается за ещё одной дверью, но в помещение всё ещё стоит яркий запах крови. Тома смотрит на студентов с сочувствием и тревогой. Эту неизвестную девочку и её лечение придётся вести ему, ведь он был единственным, кто видел её состояние; кто узнает причину произошедшего с уст сотрудника полиции, который прибыл с ребёнком в больницу. Впрочем, он же и вызвал скорую. Мужчина подзывает педиатра к себе жестом, а врач рукой говорит подождать. Он просит у коллег из скорой листок, зная, что у собеседника обязательно найдётся ручка. Пока парень идёт к полицейскому, то ноги его подкашиваются, а на лице сияет кривая и нервная улыбка. Тома выдыхает, садится на колени перед медицинской банкеткой без спинки, кладя на сидение бумагу.       — Дайте, пожалуйста, ручку, и расскажите мне абсолютно всё, что знаете. — серьёзно и без дрожи в голосе говорит блондин, чувствуя на себе взгляды тех самых напуганных студентов.       Асука Сакаи — обычная шестилетняя девочка, семья которой почти не выделяется ничем. Денег особо не имеют, потому живут в одном из дешёвых районов, но с соседями всё равно свезло: несколько милых старушек, молодые пары и зрелые холостяки. От спокойной жизни их отделял только один человек: глава семьи. Он — человек пьющий, впрочем, из-за этого средств для существования и не было. Асука из-за этого почти не ела, лишь изредка дома получалось стащить кусочек отцовской закуски. Соседи знали про это, потому всегда старались накормить ребёнка, когда та попадалась им на глаза. Правоохранительные органы лишь руками разводили, говоря, что нет причин изымать Сакаи из семьи хотя на деле просто-напросто никто не хотел разбираться с огромным количеством бумаг, к тому же подобных случаев много, но есть дети намного здоровее и ухоженнее. Мужчина часто ругался с женой, а девочка выбегала из квартиры, лишь бы не слышать криков родителей. Обычно он просто засыпа́л после ссор, оставляя на лице супруги пару-тройку синяков, а на шее следы от своей руки. В этот раз всё дошло до конечной точки, ведь глава семьи посчитал, что избавится от близких — лучшее решение. На крики ребёнка была вызвана полиция, но в запертую квартиру попасть получилось не сразу. На полу кухни было найдено женское изуродованное тело с огромным количеством ножевых ранений, а рядом совсем худенькое детское тельце без сознания и лишь с одним ударом ножа. За столом мужчина выпивал очередную стопку алкоголя. Он был уверен, что убил всех, кто был ему когда-то дорог, но ошибся: ребёнка спасло чудо.       Тома поднимает взгляд на мужчину, ожидая услышать что-то ещё, но он лишь смотрит понимающими глазами в ответ, словно говоря этим, что больше ничего не знает. Парень коротко кивает, опуская голову в листок бумаги, и замирает, не дыша, кажется. Он вспоминает это крохотное тело девочки, а сердце начинает биться чаще. Собственный пульс педиатр чувствует в ушах, и он настолько громкий, что барабанные перепонки словно вот-вот взорвутся. Яремная ямка тоже пульсирует, а грудь поднимается не из-за вдоха, а из-за сильного удара его сердца. Голова кружится, потому что Тома вдохнуть толком не может, а ведь хочет сильно. Врачу приходится применить все имеющиеся у него силы, чтобы встать на ноги и не упасть обратно. Дрожащей рукой он протягивает шариковую ручку сотруднику полиции, делает неглубокий поклон в благодарность за рассказанное, хватает бумагу с записями и выходит на улицу. Лицо у него бледное, а в ушах звенит из-за воспоминаний. Лишь через час блондин приводит себя в состояние, которое сложно назвать хорошим. Приемлемое, скорее. Он идёт по коридорам быстрым шагом, чтобы успеть туда, где его помощь сейчас совсем не требуется. Педиатр поднимается по ступенькам, с трудом сохраняя равновесие: мышцы словно в мгновение исчезли, оставляя лишь кости, которые сами сдвинуться с места не смогут. Тома открывает серую дверь, проникая внутрь небольшой комнатки с окном во всю стену. Открывающийся вид на операцию всех отталкивает, даже его самого, поэтому на мониторы с процессом спасения не смотрит. Глаза метаются по сосредоточенным лицам операционной бригады, которую собрали максимально быстро, а они работают так аккуратно и уверенно, словно эта операция стала четвертой по счёту. Губы вытягиваются в тонкую полоску, а руку врач тянет к кнопке, на которую после и нажимает.       — Сколько ещё операция будет идти? — спокойно спрашивает Тома, пока эмоции в нём бушуют, вновь нагоняя панику.       — Мы закончим через час-полтора. Я зайду к Вам после операции в кабинет, — отвечает хирург, когда одна из медсестер нажимает кнопку для ответа, а после возвращается к ассистированию.       Педиатр кивает сам себе, словно убеждая себя в том, что Асука в надёжных руках. Возможно, что девочку действительно охраняют и защищают сами Архонты, желая подарить ей жизнь, которой она ещё не видела. Тома наблюдает за процессом операции ещё полчаса, желая поверить, что сможет помочь ребёнку, но прошлое тщательно тащит на дно, напоминая о тех днях, которые невыносимой болью отзываются в груди сейчас. И, всё же пересилив себя, блондин уходит в кабинет. Он смотрит на двери палат детских с печалью и переживанием за каждого. Парень искренне не понимает, почему дети должны проходить через такие страшные болезни, когда их жизни зависят только от денежных средств и профессиональности врачей, что окружают их. Такое кажется ему несправедливым, ведь не каждый взрослый проходит это испытание, так почему должны дети, которые ещё жизни не видели?       Парень посвящает себя поиску электронной медицинской карты девочки, которая поступила к ним так внезапно. В архивах ребёнка с таким именем и фамилией не числится, что заставляет нахмуриться, ведь по адресу проживания её семья прикреплена именно к этой больнице. Тома отправляет официальное электронное письмо с пометкой «Важно» в другие лечебные учреждения, надеясь найти хотя бы какую-то зацепку о рождении малышки, но всё равно начинает создавать новую историю болезней, которую просто совместит с прошлой, если та всё же найдется. Блондин записывает всё, что знает; что касается медицины. На e-mail больницы приходит ответ, с прикреплённым документом, а в дверь тихо стучат четыре раза. Он разрывается от того, что две важные информации поступили в одно мгновение, а потому задерживает дыхание на пару секунд, позволяя себе собраться с мыслями. Когда же слышится ещё два стука, то он достаточно резко отвечает: «Войдите, пожалуйста». Пальцы зарываются в короткую чёлку, аккуратно и незаметно сжимая волосы, отрезвляя его. Вошедший тихо прокашливается, привлекая внимание, но взгляд его не передаёт ни усталости, ни раздражения — абсолютно ничего негативного.       — Как прошла операция? — спрашивает педиатр тут же, опуская взгляд на листок бумаги и шариковую ручку, готовясь записывать всё.       — Я напишу отчёт об операции и прикреплю его, не занимайся ерундой, — отмахивается хирург, расслабляясь на стуле возле чужого рабочего стола.       Тишина начинает душить, лёгкие словно в объёме уменьшаются, не позволяя вдохнуть глубоко, чтобы сказать то, о чём думает блондин. Он сглатывает скопившуюся слюну, но во рту всё равно сухо. Уже готов озвучить свою мысль, но голос словно пропадает, ведь с приоткрытых губ срывается лишь выдох.       — Вижу, что тебе не очень хорошо. Я расскажу пока про её ближайшую неделю, а ты просто послушай, — врач огибает стол, открывает окно и касается руками чужих плечей, позволяя парню расслабиться хотя бы мнимо. — Асука сейчас всё ещё без сознания, но мы вливаем ей донорскую кровь и питание внутривенно. У неё слишком маленькая масса тела. Всего шестнадцать килограмм на сто десять сантиметров роста. Если мы в скором времени не наберём ей вес, то ни о каком восстановлении речи быть не может. Дальше проверка швов и перевод в интенсивную терапию, а после и к тебе, Тома.       Аято Камисато — хирург, чьё имя знает, кажется, каждый сотрудник больницы, ведь стать успешным оперирующим врачом в столь молодом возрасте — тяжело. Работа парня вполне радует, интересует сильно, но не ночные смены, которые взять попросту пришлось, чтобы с начальством не ругаться. Всего три ночи в неделю — совсем немного, но выматывает сильно. Особенно в этот раз, когда так неожиданно привезли девочку, что потеряла около двадцати семи процентов крови, чудом не умерев от этой потери. Окружающие уважают его за то, что Камисато рисковать не боится совсем и берёт случаи, которые кажутся почти безнадёжными. Он находит выход из любой ситуации, стараясь довести всё до того, что человек жить дальше будет спокойно и уверенно смотреть на следующий день в календаре.       — Поддашься чувствам сейчас, и эта привычка останется с тобой на всю твою профессиональную жизнь, — склоняет голубоволосый голову, шепча. Из кармана халата он достаёт сигареты и покручивает упаковку, — Давай выйдем, — добавляет Аято, ободряюще похлопывая по плечу того, кто в определённый момент стал близким и важным.       Внизу, на территории, где курить разрешено, Тома дышит глубоко, слушая редкий шум города. Он садится на ступеньку, ставит руки на колени и расслабляется. Эту девочку вести будет тяжело, ведь их истории слишком похожи между собой. Камисато прикуривает и смотрит на приятеля сверху, подобно родителю, который пытается надавить на чувство вины своего чада за какую-то глупую провинность. Педиатр вновь вдыхает глубоко, становясь пассивным курильщиком, но он совсем не против даже, потому что это, кажется, лучше, чем самостоятельно брать в руку бумажку с неизвестным наполнением, а после втягивать в себя дым, который почувствуется потом за километр. Он не может себе такого позволить, ведь работает с детьми и их родителями. Аято же кажется свободным, ведь всем плевать на его внешний вид, на зависимость от никотина, потому что его задача заключается в спасении жизней через вскрытие какой-то части тела, вырезании или сшивании, а с пациентами почти не видится, ведь считает, что для этого есть медсёстры. Блондин же является примером для детишек в отделении.       — Думаешь о том дне? — интересуется Камисато, выдыхая дым вверх.