Цветы

      Тот день? Забыть это невозможно, даже если записаться на приём к психотерапевту (он же мозгоправом является, как любят выражаться многие взрослые пациенты). Воспоминания сидят намного глубже, чем Тома думает. Этот день пустил свои корни глубоко в душу, разрастаясь в сердце и лёгких, расцветая яркими бутонами анемона в голове и памяти, и только стоит тронуть эти соцветия, как каждая частичка цветка натягивается, сдавливая сердце и лёгкие в одно целое, не позволяя больше дышать глубоко и уверенно. А блондин лишь улыбается спокойно, не думая вырвать воспоминания из своей головы подобно сорняку, ведь считает, что тогда потеряет себя, ведь именно тот день знойного лета сломал его, вывернув кости наизнанку так сильно, что Томе пришлось заново учиться ходить.       — Думаю, — коротко отвечает педиатр, руку протягивая к приятелю, пальцы чуть сжимая несколько раз, прося что-то и понимая, что у детей научился такому дурному тону. Камисато понимает без слов, поэтому достаёт свои сигареты, вытаскивая одну и протягивая её вместе с красной зажигалкой, которая была куплена за сущие копейки. — Так просто дашь мне покурить? — удивлённо спрашивает блондин, поднимая свои зелёные широкие глаза прямо на коллегу, но рассадник разных болезней дыхательных путей забирает всё же. Не отказываться же от возможности расслабиться, когда паника готова накрыть.       — А у тебя разве нет своей головы на плечах? — вскидывает Аято бровь в непонимание, присаживаясь на ступеньку, рядом с блондином. — Ты — это не твои дети из отделения, которые боятся каждой медсестры. Сам можешь риски оценивать. У тебя, между прочим, ещё и медицинское образование есть, — усмехается хирург, наблюдая за парнем, чей взгляд живым уже не кажется. Тома затягивается неумело, лицо его кривится от неприятного ощущения, но мысли покидают его голову быстро, только вот глаза ярче не становятся, потому что возвращается всё обратно очень скоро. — Хочешь поговорить об этом? — скорее из вежливости, чем из переживаний спрашивает Камисато, когда смотрит, как сам же вкручивает бычок от сигареты в бетонную ступень. Поддерживать он не умеет совсем, а потому даже о смертях, которые произошли на его операционном столе, просит сообщать медсестёр: у них эмпатии больше, чем у него. Про поддержку близкого человека и речи быть не может, потому что Аято просто слова правильные не подберёт.       — Не хочу. Этот разговор ничего ведь не изменит. Ты это знаешь, — на выдохе отвечает Тома, кидая недокуренную сигарету в мусорку. — Как ты дышишь этой дрянью? — морщась, задаётся он вопросом, который скорее риторическим был, осторожно потягиваясь, чтобы отвлечься хотя бы сейчас на затёкшие мышцы спины, а не на тот день, когда казалось, что вся жизнь подошла к концу. В ответ парень получает тихий смешок, что вынуждает посмотреть изнурённо и уставшими глазами. Врач устал за эту ночь сильно, хотя часы наверняка скоро покажут заветные шесть утра, когда будет возможность поспать хотя бы три часа. — Как Аяка? Ты давно не рассказывал про неё. — и блондин строит лицо полное заинтересованности в сестре приятеля, на что Камисато хмурится сильно, — Да ладно тебе. Ты знаешь, что она мне как младшая сестра. — и чужая хмурость заметно смягчается.       — Учится потихоньку. Скоро зачёты какие-то будут, поэтому в последние дни у подруги с универа ночует, чтобы подготовиться, — Аято рассказывает искренне, хотя у самого переживание за девушку эту возрастает сильно. Он чувствует за Камисато младшую ответственность сильную, ведь кроме него больше некому позаботиться о ней. Они остались вдвоём в этом огромном и сложном мире, ведь больше родственников нет никаких. Печально, правда? Со своими утратами брат и сестра уже давно свыклись, поэтому продолжают смотреть вперёд здраво и бодро. — Аяка недавно спрашивала про тебя, как раз будет что рассказать ей, — открыто смеётся хирург, чуть отклоняясь назад с хитрой ухмылкой, когда видит ладонь, что так смело приближалась к его лбу. — Не переживай, она не узнает, — мягко улыбаясь, он извиняется через эти слова. Камисато не любит просить прощения прямо, никогда так не делал и, абсолютно точно, делать не начнёт.       Страна восходящего Солнца уже начинает встречать первые лучи, которые к полудню будут греть счастливых жителей. Они, наверное, и не задумываются о том, что происходит в больницах по ночам, когда из освещения на улицах только высокие фонари и свет из окон тех, кто только вернулся домой или засиделся допоздна. В больницах в такое время жизнь не останавливается, спасение жизней не имеет перерыва на обед, а врачи могут отдохнуть только дома (хотя некоторых и из дома могут вызвать, если вдруг случится что-то до невероятного страшное и опасное; когда рук не будет хватать в больнице для сохранения чужих жизней, которые, вероятнее всего, с докторскими больше не пересекутся). Легкий ветер несёт кучевые облака куда-то в сторону моря, а голубые глаза внимательно провожают их, не задерживаясь сильно долго. Интересно, смог бы Камисато быть таким же свободным, как эти самые облака, что текут туда, куда получится? Нет, пожалуй, ему бы совесть не позволила, потому что ответственность большая лежит на его плечах. «Пошли обратно. Мне ещё нужно сделать обход отделения» — просит он, поднимаясь со ступеньки и отряхивая халат, который нужно будет отдать в стирку, ведь он уже совсем замарался в следах ручки и пропах сигаретным дымом.       Коллеги расходятся по разным этажам: Тома на второй поднимается, а Аято остаётся на первом, только проходит в дальнее крыло больницы. Врач подходит к каждой двери, пытается вспомнить пациента, который там лежит, чтобы просто устроить себе мозговой штурм, а после надавливает на ручку и входит внутрь. Он проверяет все приборы, добавляет лекарство, если того требует назначение лечащего доктора, а после покидает палату, подходя к следующей. Двери своих пациентов он узнаёт всегда сразу, а ещё помнит поимённо каждого, кого сейчас наблюдает, а потому к «своим» входит с улыбкой на лице, хотя знает, что те не увидят этого. Парню достаточно осознания, что он помог им, а благодарность после выписки будет просто приятным бонусом. Он ещё ни разу не пожалел, что стал оперирующим хирургом. Хирургом, который берётся за операции, от которых отказались все остальные; хирургом, который пришёл действительно спасать.       То была зима. Пятнадцать лет назад, кажется. Аято было ровно столько же, сколько и прошло с того дня, а Аяке было раза в два меньше. Никто, абсолютно никто из семьи Камисато не ожидал оказаться в больнице при таких обстоятельствах. Совсем ещё ребёнком девочка сидела на краю высокой больничной кровати, смотря на отца с надеждой, которая не угасала ни на секунду. Она верила, что любимого папу можно спасти, ведь люди в халатах помогут обязательно. Аяка с дрожащей улыбкой на губах рассказывала мужчине о том, как прошёл школьный день, где она со своей подружкой снова получили пятёрки и новые знания. Юноша и мать семьи стояли за дверью палаты, разглядывая лицо медсестры, которая попросила выйти только женщину. Аято не мог отпустить её одну, потому что на душе было неспокойно от такой просьбы, поэтому вышел вслед за ней, обнимая за плечи. Через пару минут к ним тогда подошёл мужчина, который уже был на закате своей жизни, хотя выглядел он всё равно энергичным. Лицо его было мрачным, сосредоточенным и, если память не подводит, опечаленным. «Госпожа Камисато, мы не сможем помочь Вашему супругу. Мне очень жаль. Опухоль операбельна, но ни один из лучших хирургов не согласился проводить операцию, потому что опухоль находится слишком близко к стволу мозга. У него есть максимум полторы недели. Примите мои соболезнования» — мужчина поклонился в знак извинения, но после ушёл прочь, чтобы не слышать тех криков, которые подступали к горлу женщины, ведь она узнала, что шансы спасти мужа есть, но никто не захотел помочь. Она прикрыла рот рукой, тихо стараясь вдохнуть, но не получалось. Сын прижал её к своей груди, касаясь губами её головы и зажмуриваясь, чтобы не уронить ни одной слезы. Мать трясло от истерики и паники в объятиях Аято, но она не издавала ни звука, лишь дышала шумно, чтобы маленькая Аяка не узнала обо всём прямо сейчас. Мир оборвался, поделился на «до» и «после», заставляя остаться у пропасти страха, боли и страдания. Отца не станет уже в конце месяца. Они останутся втроём. Юноша попросил медсестру дать матери успокоительного и проверить давление, только у самого в ушах звенело сильно, взгляд бегал от одного места к другому, не позволяя сконцентрироваться. Это всё было правдой, но так хотелось верить, что это просто самая мерзкая шутка в его жизни. Он зашёл с лёгкой улыбкой в палату к отцу. Мужчина уже давно всё знал — сам попросил не говорить до последнего.       Наверное все, кто работают в ночную смену, а после выходят сразу в дневную, боготворят время с шести часов утра до девяти, ведь именно в эти часы они могут хотя бы попробовать почувствовать прикосновение отдыха к руке, но не более. А Камисато вот, например, абсолютно плевать на это правило, ведь расписание запланированных операций лежит у него на столе, а за пару часов до начала подготовки к нему всегда заходит медсестра из его хирургической бригады. У Аято всё просчитано, всё под его контролем, поэтому он, свернувшись в позу эмбриона, спит на узком диванчике в своём кабинете, пока стрелка часов уже давно перевалила за девять. В больнице уже давно кипит жизнь, скорее даже на улей пчелиный похоже, ведь все заняты своим делом, не отвлекаются почти даже. В коридорах шумно, а особенно в отделениях приёма и педиатрии.       Тома, будучи правильным и послушным, заканчивает свою попытку уснуть дольше, чем на двадцать минут, ровно в девять часов утра. Он умывает лицо ледяной водой из раковины в уголке его кабинета, смотрит на свои жуткие синяки под глазами, но после усмехается своему же взгляду. Блондин берёт со стола стетоскоп, перекидывает один край через шею и уверенно открывает дверь. Уже бегают дети, которые проходят лечение у других докторов, но ни одного его пациента нет, что значительно облегчает задачу: вылавливать никого не придётся. Ещё в день поступления педиатр договаривается с родителями и детьми, что утром они сначала дожидаются его в палате, а только потом уже выскакивают резвиться. И его всегда слушают. Парень входит в одну из первых общих палат, где его ждёт две женщины с двумя очаровательными малышками, которые бегут навстречу врачу, когда тот входит. Девочки искренне радуются, выкрикивая один и тот же вопрос: «Доктор Тома! Доктор Тома! Знаете, что мне снилось сегодня?». Блондин смеётся так же искренне, как дети, касается нежно ладонями их затылков и отводит каждую к матери, чтобы утреннюю проверку сделать. «Девочки, наше правило помните? Сначала я узнаю про ваше самочувствие, а потом внимательно слушаю ваши рассказы» — смешивая строгость и нежность, говорит врач и действительно задаёт вопросы детям про их ощущения. Спрашивает блондин невероятно правильно, аккуратно и умело, а после, когда в обе карты записаны данные утреннего обхода, уделяет девчушкам пять минут, обещая поболтать с ними ещё, но позже. Впереди ещё четыре палаты, в которых его ждут три мальчика и ещё две девочки, но все они невероятно разные: кто-то сдержан и не бежит к Томе с болтовнёй; кто-то боится его, ведь родители старательно запугали ребёнка врачами; кто-то просто не проявляет интереса к разговорам с педиатром о чём-то кроме здоровья, ведь ему уже исполнилось десять лет или больше, а потому просто домой хочется. Свой утренний обход педиатр заканчивает только к половине одиннадцатого, но совсем ни о чем не жалеет, ведь радуется искренне из-за детских улыбок.       Чуткий сон Аято — его спасение, ведь если бы не он, то парень вряд ли бы почувствовал сейчас совсем легкое прикосновение чужой руки к своему плечу. Врач мычит, стараясь разлепить глаза, но после неудачной попытки лишь трёт их сильно, растягивая кожу щёк трущими движениями. Через пару минут он уже сидит на диванчике, смотря куда-то в пол абсолютно пустым и неосознанным взглядом. Пожалуй, спать дома ему нравится немного больше, ведь там хотя бы не будит никто, когда во сне был такой сложный, но до чёртиков интересный сюжет. Камисато промаргивается, а после вздыхает и благодарит медсестру, что та разбудила его: банальная вежливость. В кабинете прохладно, и это заставляет окончательно проснуться, лишь бы поскорее окно прикрыть и посмотреть на улицу, где пахнет хотя бы мнимой свободой. Хирург опирается ладонями на стол, смотря на время запланированной операции, хмурится от её простоты и с невероятно театральным и тяжелым вздохом садится на стул. Может сказать всем, что заболел и не проводить никакую операцию? Мысль звучит как бред сумасшедшего, из-за чего Аято мотает головой, словно лишая себя возможности думать о чем-либо ближайшие полчаса, пока он будет приводить себя в порядок и обедать (но для него самого ещё только завтрак, хотя коллеги уже давно сидят в больничной столовой).       Среди столов и небольших компаний врач находит своего друга. Вокруг Томы стоит несколько студенток, которые открыто пытаются сблизиться с ним. Педиатр лишь отшучивается, стараясь не обидеть никак довольно милых девушек. Они, в принципе-то, и не делают ничего ужасного, лишь спрашивают о практике и интересуются, как можно попасть именно в педиатрию, а блондин отвечает, пропуская мимо ушей слишком явные заигрывания.       — Девушки, сейчас обеденный перерыв. Потом поговорите и глазки построите, — строго говорит Камисато, подходя к ним со спины. Виновницы недовольства хирурга уходят прочь поскорее, успевая перешёптываться о чем-то. — Мог бы и сам их попросить уйти. Разве для этого обязательно нужен я? — холодно спрашивает парень, перетягивая почти целую порцию еды приятеля на свою сторону стола. Для них это уже привычное дело, кажется.       — А тебе обязательно постоянно забирать мой обед? — усмехается Тома в ответ, спокойно делая глоток зелёного чая, который так не любит Аято. Вопрос же не требует ответа, хотя голубые глаза смотрят строго. Врача даже не смущают чужие холодность и взлохмаченность, ведь это кажется уже чем-то обыденным, когда хирург приходит после такого тяжелого и неприятного сна совсем без настроения. — Операция скоро будет?       — Ага, — за сухим ответом следует шум битой посуды за спиной. Кто-то разбил что-то, но это абсолютно никакого внимания не привлекает у кого-то кроме кухарок — женщин суровых и закалённых приготовлением огромных порций еды для пациентов и врачей. — Я сейчас поем, и пойдем в интенсивную терапию. Надо проверить твою эту девчонку и решить, когда будем переводить к тебе. — и следует тишина. Блондин лишь кивает, соглашаясь с этими словами, а внутри всё сжимается сильно, но ведь избегать пациентку точно нельзя. Разве она виновата, что их истории так похожи? Нет, она всего лишь ребёнок. Доедают они в тишине.       Камисато идёт впереди, смотря только вглубь коридора; ладони сцеплены в замок за спиной, а на лице ни одной эмоции: усталость пытается захватить тело и разум. Тома идёт почти за его спиной — пытается скрыться, потому что показываться своему страху не хочет, но нужно; руки в карманы халата убраны, а сам пальцами теребит там пейджер, который сейчас ему и не нужен особо, ведь все его пациенты стабильны и уже тянут руку к выписке. Зелёные глаза внимательно смотрят на вывеску с названием отделения, и он тихо сглатывает слюну: пути обратно нет. Одна из стеклянных дверей отодвигается в сторону, а в палате слышится писк больничного кардиомонитора. Ритм сердца в норме, оксигенация и давление — тоже. Опасности для жизни нет, верно? И Тома понимает, что ошибся невероятно сильно, когда всё же подходит к девочке ближе и смотрит на её руки. Кожа и кости в самом прямом смысле! Педиатр хмурится и берёт карту, чтобы посмотреть записи утреннего обхода, но довольнее не становится, ведь теперь масса тела ребёнка звучит как самая настоящая катастрофа. Девочка открывает вяло глаза, смотря устало и замучено на врачей.       — Привет, Асука. Как ты чувствуешь себя? — сглатывая ком, спрашивает блондин, успевая встревоженно посмотреть на Камисато, который сидит в кресле, что стояло в палате для родственников больных, пальцами упираясь в висок и кивая, тем самым поддерживая. Сакаи не отвечает, лишь настораживается и смотрит хмуро. — Меня зовут Тома, и я буду лечить тебя. Сейчас ты в больнице, но мы не сделаем тебе тут больно. — педиатр постепенно теряется в словах, вспоминая их первую ночную встречу, открывает рот, чтобы продолжить, но лишь тихо выдыхает и снова смыкает губы. Он не знает, что стоит сказать ребёнку, который лишился матери, а отец является алкоголиком. Ему никто ничего не говорил.       — Аято Камисато, но можешь звать меня просто Аято. Доктор Тома хочет сказать, что пока рядом будем мы и добрые медсёстры, то поводов для волнения нет, — вставая с места, говорит хирург, улыбаясь совсем легко. Он подходит к блондину, тянет немного его за ухо, чтобы чисто раскрепостить малышку, ведь та сжалась от страха сильно. Приятель, как и ожидалось, трёт ухо немного и смотрит на врача недовольно, а девочка улыбается слабо. — Мы хотим тебе помочь стать здоровой, а ты нам очень поможешь, если будешь рассказывать о боли и неприятных ощущениях. Договорились? — Камисато улыбается уверенно, протягивая Асуке руку, чтобы закрепить это решение, — Вот и славно! Расскажешь нам теперь?       Маленькая пациентка продолжает молчать, но стаскивает с себя одеяло больничное и показывает на живот. Аято сразу понимает, что дело в зашитой ране живота, но улыбается всё так же спокойно. Он спрашивает разрешения посмотреть, получая в ответ кивок, поэтому поднимает рубашку, разглядывая швы, которые сам же и накладывал ночью. «Тут немного поболит сегодня, но добрая медсестра обязательно помажет, чтобы не болело так сильно завтра» — комментирует увиденное врач, опуская одежду. Хирург задаёт ещё несколько вопросов, не получая никакого ответа, а потому предлагает Сакаи вздремнуть немного. Они дожидаются, пока девочка уснёт, и выходят из её палаты. Камисато смотрит строго: он недоволен Томой.       — Повторю ещё раз для особо одаренных, что тебе нельзя её жалеть и пытаться поддерживать. Для этого есть психолог из службы опеки. Возьми себя в руки и начни подбирать пациенту лечение, чтобы она скрылась с твоих глаз и поскорее. — отчитывает парень, хмурясь. Врачам нельзя сопереживать больным, ведь тогда вся объективность пойдет коту под хвост.       — Да, Аято, ты прав. Я приведу себя в порядок и займусь подбором лечения. — соглашается блондин очень быстро, ведь спорить с правдой — занятие бесполезное и низкое. — Иди готовься к операции, я больше не задержу. — педиатр быстрым шагом доходит до выхода из отделения, торопится завернуть на лестницу, чтобы побыстрее оказаться в своём кабинете. Как же паршиво.       Камисато провожает взглядом хмуро, застывая на месте. Действия и поведение Томы — ошибка, о которой жалеть будет потом только он сам. Врач предпочитает не задумываться об этом глубоко, чтобы не сбить себе настрой на операцию, к которой, к слову, нужно начинать готовиться потихоньку. Хирург в свой кабинет заходит, с натянутой улыбкой кивая медсёстрам, закрывает дверь и выдыхает в потолок. Скоро будет выходной, до него только дотерпеть нужно. Он берёт в руки телефон, смахивая какие-то ненужные уведомления от мессенджеров, а после на часы обращает внимание. Сейчас у неё есть свободное время, а значит можно позвонить и не стать помехой. Длинными пальцами парень нажимает на нужный номер и прикладывает телефон к уху, дожидаясь ответа.       — Привет, милая, — смеётся он в трубку, заливаясь смехом пуще прежнего, — Ладно-ладно, я не буду тебя так называть, Аяка, только не злись, хорошо? — уже взволнованнее говорит врач, потирая ладонью бедро, но после улыбается мягко, слыша ответ. — Как ты чувствуешь себя? Хорошо ешь сегодня? — со строгостью материнской спрашивает Камисато тут же, удовлетворяясь услышанным. — У меня тоже все хорошо. Не болит горло? Ты вчера жаловалась, что оно першит. Нашла таблетки, про которые я тебе писал? — и он закусывает губу, когда Аяка затихает. Он задал слишком много вопросов за раз? Всё оказывается в разы проще: Аято снова пытается опекать свою взрослую сестрёнку. — Да, я просто распереживался, не бери в голову. Расскажи лучше, как у тебя проходит подготовка, — старательно веселеет он, но мысли о её здоровье не отпускают. Ей стоит взять перерыв в учёбе, чтобы подлечиться, но вслух хирург это не произнесёт. Не сейчас.       Когда Камисато потеряли главу семьи, то мать устроилась на вторую работу. Она работала на каком-то складе или в подвале — парень не помнит, но отчётливо помнит, как скоро женщина стала возвращаться домой с отдышкой. Она была всегда невероятно уставшей, но всегда находила силы на своих детей, которыми она, вероятнее всего, дорожит безумно сильно даже после смерти. Аято всегда старался помочь с домашними делами по максимуму: делал уроки с сестрой, готовил обед и ужин (хотя не любил это дело, ведь получалось не так хорошо, как хотелось), прибирался и стирал — всё ради того, чтобы мама могла хотя бы немного отдохнуть после работы, а не стоять у плиты. А после она стала часто кашлять, но от просьбы сходить к врачу отказывалась, говоря, что просто простыла, а простуда — дело плёвое. Сын ей наивно и слепо верил, ведь она — мать, которая никогда не обманывала их. В один день, когда был выходной, а Аяка гуляла где-то в соседнем дворе, у женщины, как позже оказалось, случился плевральный выпот, но Аято не смог ей помочь, ведь даже будучи студентом медицинского он не знал о подобном. Скорая приехала в квартиру, где уже лежал труп на диване, а на полу сидел парень, сжимающий женскую руку в своих, шепча что-то прямо в кожу и обжигая тихими слезами. Камисато кричал надрывно, когда фельдшер коснулся его плеча и попросил рассказать о произошедшем, даже соседи стали заглядывать в приоткрытую входную дверь. Все были в ужасе, а студент лишь просил дрожащим голосом мать прийти в себя и целовал её запястье. Она умерла из-за того, что хотела сделать детей счастливыми, принося домой сладости к чаю, но не уследила за главным — за своим здоровьем. Теперь отец не был одинок.       Тома старался не думать о ситуации с девочкой, но всё возвращалось к началу. Он искренне не хотел терять целый день на свои же воспоминания; не хотел вскрывать тупым лезвием едва зажившую рану, чтобы потом сидеть и смотреть, как боль стекает из этой дыры. Педиатр смотрит куда-то в пустоту, в руке сжимая флакон с таблетками. Ему тяжело думать о том, что ребёнка надо будет вылечить, но не помочь ей, но размышлять об этом приходится. Отказаться вести эту пациентку он не сможет: совесть не позволит, ведь теперь они связаны ситуацией. Врач в очередной раз раскрывает ладонь и смотрит на эту баночку с белыми кружочками, а после поджимает губы сильно, принимая решение закинуть в рот всего пару, чтобы нервы в порядок привести и сконцентрироваться на поставленной задаче, а не на личных переживаниях. И через двадцать минут, когда часовая стрелка неумолимо движется к семи, парень действительно берёт себя в руки и начинает разбор состояния девочки, переходя плавно к подбору лечения. Теперь же на листе написан и запасной план восстановления детского и очень хрупкого здоровья, ведь первое может не подойти. Только вот ради этого блондин общий ужин «ночников» пропустил и, по всей видимости, уход Аято домой. Это не беспокоит совсем, ведь уже завтра утром они встретятся снова в палате Асуки, а пока Тома спускается в столовую больничную, чтобы всё же наполнить свой желудок едой.       Камисато расцветает лотосом, когда вваливается в квартиру. Такой же одинокий. Сегодня здесь тоже будет тихо, потому что Аяка осталась у подруги. Ничего, так даже лучше, ведь он сможет отдохнуть от постоянного шума больницы. Врач проходит в свою комнату и смотрит на кровать широкую, но холодную из-за того, что окно было открыто больше суток и того, что никто её не согреет для Аято. От этого сжимается всё внутри, но парень лишь разворачивается и выходит на кухню, где ставит чайник и открывает холодильник, чтобы найти что-то съестное. Глаза цепляются за яйца, а мысли — за быстрый рецепт тамаго сандо. Хирург достаёт всё необходимое и оставляет на кухонной тумбе лишь для того, чтобы выйти на балкон и всё же покурить. Сестрёнка не любит запах сигарет, которым несёт от парня обычно, но сейчас это просто возможность выдохнуть все проблемы на время вместе с дымом. Камисато поджигает сигарету, держа её между сухих губ, и затягивается глубоко, обхватывая длинными пальцами, на которых кровь многих спасённых людей. Так намного легче, потому что бесы внутри успокаиваются. Возвращаясь на кухню, он улыбается устало вскипевшему чайнику и начинает приготовление своего скудного ужина, который проходит в одиночестве и философских монологах. Ноги кое-как его дотаскивают до комнаты после душа; они подкашиваются прямо перед кроватью, роняя хозяина лицом в матрас. Мысли о педиатре не покидают долго очень, прерываясь лишь усталостью организма, который засыпает спустя время под холодным одеялом. Интересно, как там Тома?