Цветы

      Кожа на запястьях настолько тонкая, что кисти кажутся голубыми под тусклым освещением: вены выступают сильно от повышенного давления из-за выкуренной недавно сигареты. Вода на широкой спине почти не чувствуется, только лишь мягко касается и спешит поскорее соскользнуть на пол душевой кабины. В чужой квартире невероятно тихо, но Камисато давно привык к подобному, потому лишь шумно выдыхает в духоту, заполняя остатки свежего воздуха горячим дыханием. Теперь дышать будет точно сложнее. Он пытается нырнуть в историю Томы ещё раз, но уже осознанно, чтобы для самого себя оправдать такую резкую заботу о чужой девочке со стороны педиатра. И это получается, потому что врач возвращается к мыслям получасовой давности: блондин ведёт лечение не просто ребёнка, который попал в страшную жизненную ситуацию, а самого себя, если бы не успел выбежать из квартиры в тот день.       Камисато вытирает тело одним из полотенец, которое висело на отдалённом крючке: он знает, что у Томы гости бывают крайне редко, потому и принадлежности для них чуть ли не спрятаны. Махровая ткань касается лица, а хирург неосознанно вдыхает глубже, улыбаясь устало от глупой мысли, что от Томы, наверное, тоже так пахнет обычно, ведь это его территория. Он мотает головой резко, выкидывая все мешающиеся соображения из головы, чтобы не начать запутывать новый комок, который после не даст возможности уснуть, ведь придётся его сначала каким-то чудесным образом распутать, а потом уже опустить порядком отяжелевшие веки и уснуть. В чужих ванных комнатах обычно всё чужое, пугающее и из-за этого давит сильно, вынуждая поскорее покинуть помещение, а в гостях у педиатра даже уютно, всё словно уже изучено, хотя Камисато в этой квартире оказывается всего раз четвертый за годы их дружбы.       Тело начинает быстро замерзать, когда ступни касаются холодного пола квартиры и он выходит из нагретого, душного помещения. Аято спешит поскорее вернуться в спальню, где мирно спит блондин, с которым совсем скоро он будет делить одно одеяло, ведь для них это уже было чем-то привычным, потому что даже в квартире у Камисато было не так много места, где можно было бы разложиться. Он присаживается перед педиатром на пол, невесомо проводя пальцами по теплой щеке, словно стараясь взять пару капель тепла и себе. Светлая чёлка смешно взъерошена, не оставляя и намёка на вечную опрятность Томы, а длинные ресницы едва подрагивают от чужих прикосновений, что только тихий смешок у Камисато вызывает. Хирург занимает свободную часть постели и внимательно в потолок смотрит, стоит голове коснуться не менее прохладной подушки. Мысли осиным гнездом в его голове оседают, вынуждая снова и снова обдумывать услышанное.       За время их дружбы он не думал никогда, что у блондина могла так судьба сложиться. В любой другой ситуации Камисато решил бы, что ему нагло врут, но Тома просто напросто не из тех, кто будет врать. Он может преувеличивать или, наоборот, преуменьшать, может умалчивать, но не врать, потому что у него натура не такая: не лживая.       Солнце, встающее слишком рано после каждого ухода зимы, хочется проклинать всеми возможными способами, лишь бы оно только не светило в комнату. Тома морщится, пробует закрыться подушкой, но через минут пятнадцать осознаёт, что свои осколочки сна он окончательно растерял и разбил в самый настоящий порошок. Парень трёт глаза, разворачивается на кровати для того, чтобы хоть полениться в свой законный выходной, но тут же ошарашенными глазами пялится на мирно спящего Камисато, который, кажется, о пробуждении думать ближайшее время и не собирается. Он хлопает глазами несколько раз, прогоняя сонливость, словно это действительно поможет избавиться от неё, но хирург перед глазами не расплывается как какой-то мираж, а только недовольно мычит и хмурится от того, что сквозь собственный сон чувствует на себе липкость чужого взгляда. Врач смотрит так ещё с минуту и только после этого вылезает из тёплой кровати, выскальзывая за дверь собственной спальни с парой вещичек в охапку.       Доктор одевается, считая, что теперь уже неприлично будет расхаживать раздетым перед приятелем, когда алкоголь из крови уже давно вывелся и оставил после себя лишь неприятную тяжесть в конечностях, включая голову. Благо без болей, на том спасибо. Блондин осматривает кухню, успевшую стать вновь для него чужой, вспоминает наполненность полок и надеется, что вспомнил правильно, когда открывает один из шкафов. Радость напоминает детскую, когда в руках оказывается рис, чьё расположение он удачно вспомнил. За крупой на кухонной тумбе появляются и другие ингредиенты для простого омлета с этим самым рисом. Тома по часам, расположенным на плите, мысленно засекает полчаса, за которые обычно делает завтрак себе, и надеется, что в этот раз готовка больше времени не займёт, ведь рядом с тяжестью в конечностях стоит и слабость от похмелья. Он также надеется параллельно с этим, что Камисато скоро встанет, ведь отдавать ему завтрак холодным не хочется. Впрочем, это будет уже забота специалиста, а не временного кулинара.       — Ого, у нас в эфире шоу «Поваренок Тома», — слышится хрипловатый из-за сна голос, а следом и тихий короткий смех, когда педиатр выкладывает омлет на тарелки, ставит грязную посуду в раковину и создаёт видимость порядка.       — А ещё в эфире шоу под названием «Сто советов, как остаться без завтрака после пьянки», — парирует с лёгкостью блондин, но с мягкой улыбкой выставляет на стол еду, приглашая жестом к завтраку. Он ведь не изверг.       Хирург ничего не говорит о том, что произошло ночью, отчего в глазах Томы тревога начинает плескаться, ведь вспомнить что-то действительно оказывается нереальным, как было у отца каждый раз. От этого сходства с собственным папашей тошнит мгновенно, но парень лишь глотает омлет, запивая остывшим зелёным чаем, чтобы не застревало по середине глотки вместе с душащим комком волнения. Они молча завтракают, как и должно быть по всем правилам этикета, но педиатр это молчание прерывает первым, когда его тарелка ещё на половину полна:       — Я сказал вчера что-то лишнее, да? Прости, — с осторожностью говорит он, смотря в глаза собеседника, словно давая понять всю серьезность его извинений.       — С чего ты это взял? Я просто хотел поговорить об этом после завтрака, — объясняется спокойно Аято, пихая за щеку ещё кусочек омлета, — Но раз мы начали, то значит должны и закончить? — получается вопрос, а не утверждение из-за собственного сомнения в правильности данного решения. — Ты помнишь вчерашний вечер вообще?       — Нет, — честно признаётся доктор, складывая локти на столе и выдыхая, опускает глаза на собственное отражение в зелёном чае. — Я вёл себя нормально? Архонты, я больше не буду пить, это отвратительное ощущение, — он резко грустнеет, выгибая губы в перевёрнутую улыбку под чужим взглядом.       — Эй, ты просто признался мне в том, что я тебе нравлюсь. Ничего ужасного не произошло, — спокойно говорит Камисато, хотя у самого внутри всё необъяснимо сжимается до размеров микромолекул. По груди разливается нечто тёплое, точно такое же, каким врач его встретил ночью.       У Томы мир ломается на две части, как какое-то детское печенье, но только половинки отличаются друг от друга координально: одна цветёт самыми прекрасными полевыми цветами его Родины и его нового дома — Инадзумы, — потому что о чувствах, согревающих в тяжёлые дни, наконец-то узнал самый близкий из чужих; вторая же теряется и ищет выход через любое отверстие, но только не дверь и уж точно не разговор, ведь реакция абсолютно непонятна, потому что это не детишки из его отделения, на лицах которых читается каждая эмоция.       — Просто? — нервной смешок срывается с его губ, потому что, конечно, приятно от собственной смелости, но неприятно, что вся правда вылезла именно таким образом: под алкоголем, который, к сожалению, язык знатно развязывает любому, даже самому молчаливому человеку на свете.       Камисато, будто в самом деле провинился в чём-то, опускает глаза на свою тарелку и кивает, стараясь поскорее спрятать за мягкими губами кусочек омлета ещё раз, чтобы просто не отвечать какое-то время и привести мысли в порядок, который, как ему кажется, должен помочь хоть какой-то звук вытянуть из собственной груди. В области солнечного сплетения резко разливается тепло, которое врач мгновенно узнаёт — это смесь привязанности и обожания, которую он познал в день, когда впервые увидел Аяку, а после смог взять на руки. Он закусывает губу от непонимания собственных мыслей и ощущений, которые спутываются в один огромный ком, который распутывать придётся больше двух часов, ведь это не только его самого касается, а ещё и Томы, ждущего, к слову, ответа и успокоения на собственную тревогу, выросшую за его спиной огромной горой.       Аято плох в смягчении чужих эмоций.       — Нет, это не просто, ты прав, — выдыхает хирург через время, потирая глаза, словно долгое время работал с документацией за компьютером. — Почему ты не говорил мне, что я тебе так нравлюсь? Мы же знакомы не один день, я думал, что у нас нет таких глобальных тайн друг от друга, — Камисато смотрит с печалью, которую растерянному мозгу Томы хочется резко принять за разочарование в его умалчивании.       — Мы оба живём своей работой. Мне казалось, что в тебе не найдётся места мне среди операционных и Аяки, — доктор ставит ноги на стул и прижимает к себе колени, словно стараясь спрятаться от выдуманных им же самим нападок, — До сих пор так кажется, — бурчит он, как бы добавляя к сказанному ранее.       — Между прочим, ты там уже давно: между операционными и Аякой, — парень усмехается и встаёт со стула, чтобы вода в чайнике начала греться и в скором времени закипать.       — Да? — брови Томы чуть ли не на лоб лезут от удивления. Камисато разве настолько шикарный лжец?       — Да, — соглашается парень, кивая головой, словно закрепляя за собой этот ответ. Он остаётся у кухонной тумбы, к которой прижимается поясницей, чтобы было удобнее. Внутри, рядом с обжигающим чувством привязанности, разжигается режущее нежные лёгкие волнение, потому что понять себя за пару секунд, хотя обычно на это уходят хотя бы сутки — непосильное дело. Совсем скоро, после короткой паузы (для него самого прошло, кажется, больше десяти минут) хирург всё же добавляет, — Я не уверен, что это любовь. Я никогда не думал о тебе, как о том, кто мог бы быть моим партнёром, потому что я всегда испытывал к тебе что-то тёплое и родное. Ты всегда был для меня особенным среди остальных, понимаешь? — Аято рассуждает вслух, стараясь собственные мысли разложить по правильным полочкам, ведь тяжело оголять свою душу сильнее.       — Что ты хочешь этим мне сказать? — педиатр, подобно коту, чувствует внутреннее беспокойство человека, а от того и сам находит собственное успокоение, как бы это мерзко не звучало, ведь страшно не только ему. — Тебе нужно время? — мягкая улыбка трогает его губы, одаривая умиротворением оголённые нервы-проводки Камисато.       — Да, как с языка снял, — выдыхает врач. Расслабление от честности и понимания между ними растекается по телу быстрее с каждым вдохом, что не ускользает от взгляда Томы: широкие плечи тоже опускаются.       Чайник щёлкает, напоминая тихим звуком о своём присутствии и вскипевшей воде. Аято разворачивается к тумбе и шкафчикам над лицом, тянется длинными руками к разным дверцам, пытаясь по наитию отыскать полочку с чашками, в которые можно будет залить воды для горячего чая. Под смех блондина всё находится значительно быстрее, ведь остатки напряжения от их былой серьёзности растворяются вместе с паром, медленно поднимающегося из носика чайника. Аято даже не спрашивает Тому про ещё одну кружку чая, когда достаёт две посудины, а после заливает горячей водой и отвлекается на поиски коробок с чайными пакетиками. Хирург ставит всё на стол и тянет в рот ещё немного омлета, чтобы наконец уже расправиться с бедным завтраком, готовится уже кивнуть на полупустую тарелку педиатра, как видит, что тот уже прячет за губами последний кусок.       — Я говорил что-нибудь ещё? Просто мы так зацепились за это признание, — объясняется доктор, подтягивая к себе новый, горячий чай.       — Да, ты рассказал про свою семью, и знаешь… — Камисато прочищает горло, стараясь быстро подобрать слова, — Знаешь, я теперь понимаю, почему ты так печёшься о той девочке в интенсивке, — он поднимает взгляд, боясь встретить испуг в чужих глазах, но встречается только с расслаблением и непониманием.       — Ты так пытаешься смягчить углы. Я, что, разрыдался? — смеётся парень. — Стой, ты серьёзно? — он выгибает бровь, абсолютно не веря в то, что эмоции под каким-то жалким алкоголем оказались ему неподвластны абсолютно. — Это отвратительно, — стонет Тома, откидывая голову назад и встречаясь затылком со стеной под смех друга.       — Эй, я бы на твоём месте тоже расплакался. Это тяжёлые воспоминания. Ты был ребёнком, в конце концов.       — Нет, он просто настолько был омерзительным человеком, что даже слёз или сожаления не заслужил, — небрежно фыркает педиатр, смотря хмуро теперь. — По рассказам они все кажутся гадкими, но на деле — ещё хуже, — яд в голосе Томы чувствуется настолько отчётливо, что даже ребёнок, чей эмоциональный интеллект ещё не до конца сформирован, ощутил бы всю палитру этой неприязни. — Но за Асуку я действительно переживаю. Одно дело, когда я сам не мог никак повлиять на ситуацию и был значительно старше неё, а другое — маленькая девочка, которая сейчас абсолютно одна, вокруг неё никого нет. Мы сейчас для неё целый мир, понимаешь? — глаза стекленеют от по-человечески правильного, но по-врачебному неправильного сочувствия, а после и от воспоминания собственного страха в пережитые моменты. Блондин трёт глаза неаккуратно и возвращает себе полный контроль. — Ты, кстати, тоже был ведь ребёнком, когда твой отец умер. Тебе не страшно брать на операции пациентов с похожими ситуациями?       Многие во время первичного знакомства интересуются семьёй и родителями, что, впрочем, сделал и Тома, когда только начинал знакомиться с Камисато. В глазах Аято читалась боль от потери отца, который был примером для подражания во многом, но он сидел также ровно, как и до этого вопроса: он проявил всю свою стойкость. Аяка же никогда не могла похвастаться таким огромным самообладанием, какое было у брата, но она, сохраняя сдержанность, опустила голову, чтобы потереть влажные уголки глаз, а после вновь посмотрела с напускной холодностью и попросила сменить тему, хотя в глазах её горело яркое и тёплое солнце из воспоминаний и сожаления.       — Честно? Нет, пока я не знакомлюсь с их семьями, — хирург делится своим будничным закулисьем в ответ, ведь утолить чужой интерес, если был утолён его — святая обязанность. — Когда я узнаю про близких родственников пациентов, то мне становится страшно, что я не справлюсь, и они столкнутся с моей болью. А нервозность на операции делает только хуже, ты и сам об этом догадывался, думаю. — Тома соглашается немым кивком из-за чая за щеками.        Они в тишине сидят всего минут пять, потому что Камисато доедает наконец свой омлет и относит их грязные тарелки в раковину. Педиатр готов уже озвучить свою мысль, приоткрывает рот, но звуки с него не срываются, потому что чужой палец чувствуется на губах. «Три минутки» — просит коротко парень, делая первый глоток тёплого чая. Он послушно соглашается, соблюдая их негласное правило дружбы о просьбах друг к другу: всегда выполнять желание другого по возможности. У Томы на молчание много времени. Особенно на комфортное молчание рядом с Камисато Аято.       — Ты что-то хотел сказать, — наконец подаёт голос врач, привлекая внимание к себе.       — Да. Давай прогуляемся и заскочим в канцелярский, мне нужно купить раскраску Асуке, я обещал, — спокойно говорит блондин, сжимая в пальцах ткань своей одежды, скрывая волнение от такой просьбы.       — Хорошо, но для начала ленивые сборы и уборка. Мне совестно оставлять в твоей идеальной чистоте грязную посуду, — негласное правило в силе снова, пока на губах Аято расцветает довольная улыбка.       Хирург, допив свой чай, плетётся к раковине и с надеждой в глазах смотрит на Тому, словно тот поможет ему избавиться от грязной посуды, но он лишь улыбается, старательно сдерживая смех. Камисато старательно оттирает с поверхностей жирный слой, ведь и сам безумно дорожит чистотой — профессиональная деформация. Блондин наблюдает за таким домашним Аято с огромным удовольствием, подмечая его неосторожные, но привычные для него движения, когда он моет посуду: например, поправить край какой-то, в этот раз Томиной, футболки, натянутой поверх бледной кожи хирурга, ладонью в пене.       На кухне пахнет чистотой, а в спальне — мучениями, потому что педиатр, видите ли, слишком быстро собирается, хотя он даже потратил время на выбор одежды, в которой пойти, а у Аято одна задача — натянуть на себя вчерашние вещи, аккуратно сложенные на одной из тумбочек, чтобы не помялись. Он с детским хныканьем снимает с себя чужую майку и откидывает на другой край постели, на что слышит из-за спины вымученный выдох, а после, обернувшись, видит, как Тома складывает ткань и убирает на одну из полок, с которой она была вытащена ещё утром. Камисато медленно тянется к своей водолазке, которая тут же облегает его тело, подчёркивая его видимые рельефы, а через пару минут всё же добирается и до брюк. Звук застёгнутого на линии бёдер ремня блондин хочет назвать самым счастливым звоном в его жизни.       Метро — место шума и огромных скоплений, где многим, кажется, не очень приятно делить места с кем-то ещё. Впрочем, им это не грозит, потому что в час пик рабочего дня тут никогда нет свободных мест, а они, будучи молодыми парнями, выбирают постоять и тихо посмеяться с пересечения их взглядом. Всё же глаза говорят им намного больше, чем языки.       Они поднимаются со станции подземного транспорта вместе с огромным потоком людей, спешащих на работу. Никто из них, наверное, и не догадывается, что рядом с ними идут врачи одной из больниц, которая в городе является ведущей. На улице в лица бьёт свежий, промозглый ветер, старательно пробирающийся под верхнюю одежду в попытке пропитать своей влагой. Камисато ёжится от мурашек по телу, которые вызвал этот порыв, но с улыбкой ускоряет шаг, чтобы не потерять блондина в толпе.       Тома останавливается у одной из дверей, чтобы просто схватить хирурга за локоть и потянуть за собой в магазин средних размеров. Ему всегда тут нравилось, потому что ассортимент довольно велик для такой небольшой площади, а продавцы всегда запоминаются вежливостью, которой порой в больнице не хватает. Парень проходит сразу в конец помещения к стеллажу с яркими обложками, на которых, если присмотреться, можно увидеть слово «раскраска». Он присаживается на корточки для удобства, потому что сверху только для взрослых развлечения: мандалы и антистрессы, — а с середины начинается то самое буйство красок с любимыми героями мультиков, которых педиатр узнаёт из-за того, что у детей в отделении их частенько видит.       Меленным шагом Аято проходит вглубь, стараясь поскорее запомнить расположение ручек, ведь парочку купить не помешало бы всё же. Он рассматривает окружающие его полки, вглядывается в забавные и удивительно точные повторения предметов в стирательных резинках и наконечниках письменных принадлежностей. Глаза сами цепляются за блондина, сидящего на корточках перед раскрасками, а внутри с новой силой разливается разом понятное и неизвестное тепло. Взгляд, кажется, становится мягче от накатившей нежности от одного только вида Томы, старательно выбирающего подарок чужому ребёнку, который родным никогда в жизни не станет: ему не хватит смелости отказаться даже от части ответственности, лежащей на его плечах за отделение педиатрии.       Внутри Камисато что-то всё же изменилось после того ночного признания, потому что теперь он смотрит на друга, на своего коллегу необычайно нежно, словно боится сломать его своими глазами, которые внимательно следят за каждым движением. Теперь кажется, что Тома действительно всегда был на уровень или, может быть, даже на два выше, чем другие приятели, хотя на поверхности всё ещё лежит плёнка из непонимания собственного трепета к тому, кто до этого казался близок как самый верный и преданный друг. Это признание открыло дверь в сердце и душе, которую хирург всегда избегал.       — Я выбрал, пошли на кассу, — солнечно улыбаясь, уведомляет доктор, отходя от стеллажа. — Только я возьму ещё пару ручек, тебе взять? — интересуется не только из вежливости, но и из-за желания быть полезным.       — Да, возьми такие же, как себе, — соглашается Аято и двигается в сторону зоны оплаты.       Прогулка по расцветающей Инадзуме — наслаждение даже для коренных жителей, что уж говорить про туристов, которые с разных концов Тейвата готовы приехать сюда, чтобы понаблюдать за цветением этих чу́дных (и чудны́х) деревьев. Огромным упущением было бы разойтись по домам и не прогуляться по ближайшему парку, чтобы взглянуть на просыпающуюся природу, пока ещё нет лишнего шума от пробок и школьников, учебный год которых подходит к своему логическому завершению.       Идя по одной из дорожек под цветущими деревьями, Тома, как самый настоящий и любопытный ребёнок, разглядывает завязи на веточках, вспоминая свою первую прогулку по улочкам, когда он только приехал в чужую ему страну, почти не зная языка. Аято в ответ смеётся тихо, когда напоминает про глупые ошибки блондина в речи, а после и про их короткие, но эффективные практики в разговорной части языка, на котором теперь Тома, только благодаря помощи семьи Камисато, спокойно говорит, пишет и даже думает. Их связывает много глупого и нового, интересного и изнуряющего.       Улицы заполняются не только людьми, но и машинами, а от того спокойствие ускользает сквозь пальцы, как песчинки. Время неумолимо тянется к концу рабочего дня, а значит и им нужно разойтись совсем скоро по своим домам, чтобы успеть хорошенько поспать, а следующий день посвятить себе и отдыху, чтобы запастись силами перед новыми рабочими буднями. Парни заходят в небольшую кофейню на углу улицы лишь для того, чтобы купить по стаканчику кофе, который согреет, пока они добирались бы до домов.       Дома вкусно пахнет тушёными овощами, а после тихого хлопка входной двери слышится радостное хихиканье: «Аято, мой руки скорее, у меня всё готово уже!» — девушка искренне радуется возвращению брата, которому уже готовится устроить допрос с пристрастием о том, где он провёл ночь и почему не предупредил.       — Аяка, почему твоя еда всегда пахнет лучше моей? — хнычет парень, обхватывая её талию и целуя в макушку по возвращении из ванной комнаты.       — Потому что я рассказываю своему братцу, куда я собираюсь и с кем, — улыбается она, выкладывая ужин на тарелки, — А теперь я жду от тебя объяснение, потому что я переживала и ты обещал рассказать мне всё.       — Ладно-ладно, ты права. Мне действительно стоит объясниться, — нежно улыбаясь, Аято вспоминает тепло, затронувшее его при виде Томы в канцелярском за выбором раскраски. Непривычно, но приятно.       Педиатр тяжело выдыхает, прислоняясь спиной к закрытой двери своей квартиры, когда переступает порог. Улыбка расползается по его лицу слишком быстро: обманывать себя слишком трудно. Тома снимает верхнюю одежду с мыслью о том, что ночное признание в любви не так уж и похоже на конец его жизни, потому что Камисато не оттолкнул, а остался прежним. Паника даже не пытается подступить, видя у обороны спокойствия мысль о времени, которое им обоим просто необходимо, чтобы всё обдумать. Беспокойство не собирается подступать и тогда, когда один из витков размышлений касается Асуки, банально из-за того, что теперь есть на кого положиться, есть тот, кто знает всё закулисье.