Цветы

      Он — не подёнка, а Томе хочется кричать от этой мысли, срывая голос к чертям. Он — паразит, сделавший Томино тело своим, подчинив и став доминантом. Тошно даже от мысли, что они являются родственниками, но блондин стойко терпит, глотая каждую слезу, стекающую по его смуглым щекам и пятнающую мокрыми следами крепкую шею. Ему хочется кричать навзрыд от несправедливости, которая в его душе теснится с огромным колючим комом, который вытащить самостоятельно не получается: руки искалывает, а вместе с ними и глотку, из которой пытается вытянуть всю эту боль. Всё повторяется из раза в раз, когда он остаётся ночевать дома, а не на работе.       Педиатр ступает на порог больницы с улыбкой, полными лёгкими кислорода и рюкзаком, свисающим с плеча. В сумке теснятся свежие вещи, раскраска с упаковкой фломастеров и силы, которых должно хватить на сегодняшние сутки, ведь после ждут заслуженные кровью, потом и слезами (не его жидкостями, к счастью и слову) выходные. Тома улыбается и кивает медсёстрам, которые искренне рады видеть его в отделении полным сил и радости, ведь именно этот врач — новое Солнце для обитателей корпуса педиатрии: всегда заглянет и спросит про самочувствие лично, не скинув это на медсестёр и освободив тем самым женщинам минуты жизни; всегда внимателен, чуток и дотошен, когда дело касается угрозы чьему-то здоровью. Его любят и уважают многие.       В кабинете свежо, хочется дышать ещё чаще и улыбаться ещё шире — точно привязали уголки губ к кончикам ушей. Врач переодевается из повседневной одежды в рабочую, вытаскивает весь запас энергии с выходного и треклятые яркие маркеры с раскраской, от которых воздух выбивает быстрее, чем от удара в под дых. Мысли судорожно цепляются абсолютно за всё, что нужно вновь пережить, чтобы позже ступить в палату к бедной Асуке, посмотреть на её нездоровое, худое тело с безобразным шрамом, которого быть в таком возрасте просто не должно. Тома дышит глубоко, стараясь сконцентрировать весь свой взор на рисунках черно-белых в самой раскраске, листает и старается улыбаться дальше. Ему нужно приступить к работе так, словно ничего не тяготит его существование в последние дни. Он оттягивает воротник рубашки немного, сглатывает слишком шумно и мечтает о том, чтобы кто-то из его маленьких пациентов закричал радостно (именно радостно, не иначе) на всё отделение и привлёк его внимание, но этого не случается — приходится лечь грудью на стол, заваленный бумагами и картами, чтобы дотянуться до ящика стола, где вперемешку с канцелярией лежит баночка спасительных таблеток. Рецепт трактует о максимальной дозе за раз в две единицы медикамента, но Тома — самый злостный нарушитель, — закидывает в рот три штуки поочерёдно, игнорируя все предписания, особенно строку про консультацию с врачом, ведь он не зря потратил столько лет на учёбу, чтобы ходить по коллегам в белых халатах, которые отнесутся к нему с явной насмешкой. Пора начать рабочий день. Сделать это он решает с осмотра Асуки.       Счастьем Тома теперь смело может назвать Камисато, который так внезапно появляется в коридоре его отделения: явно шёл за ним. Они улыбаются друг другу и кивают, без слов понимая, куда педиатр собирается с раскраской и фломастерами в руках, потому что это более, чем просто очевидно. Врачи доходят до двери из педиатрии, пока все вокруг смотрят на них как на самых настоящих богов их скромного медицинского мира.       Каждый, кто хоть как-то касался медицины, знает какой объём знаний укладывается в головах даже медсестёр — про врачей молчат вовсе. У них всех уже давно не существует кровеносной системы, потому что кровь вся заменилась на кофе, костный мозг просто забыл про такую жидкость, название которой «кровь». В лечебное дело никого не тянули за руку, потому что работать здесь, оставаясь каким-то чудом человечным — подарок свыше. Медицина — это наука о бесконечном старании, неугасаемой страсти, бесконечной любви и об отсутствующем сне, почти как с обжигающей любовью к кому-то, но только страшнее и тяжелее раз в пять. Сюда идут не из-за денег или какой-то мнимой славы, а по призванию и зову души, которая, к слову, остаётся далеко не у каждого, когда приходится выслушивать крики недовольных пациентов, а ведь хотелось сделать просто лучше и качественнее, чтобы подарить ещё несколько беззаботных лет жизни.       Дверь тихо открывается, стукается мягко об ограничитель и катится назад — Камисато рукой помогает встать на прежнее место, а после, подняв взгляд, улыбается доброжелательно и искренне. Педиатр ступает к больничной постели, поправляет скатившееся почти на пол одеяло и садится на самый край, протягивая девочке свой маленький подарок, чтобы лечение скрасить. Уголки губ Сакаи поднимаются, задерживаются в таком положении, пока она разглядывает рисунки, пальчиками ведя по белой бумаге. Она поднимает тёмные глаза на Тому, но радости былой уже нет: только волнение, которое так хорошо знакомо доктору.       — А когда мама придёт? У меня ничего не болит уже, — голос у Асуки невероятно мягкий, какой обычно у детей и бывает, но в нём нет привычной всем искры и задора, потому что наполнен он непозволительно ранней взрослостью.       — Мама сейчас тоже у хороших докторов лечится, она совсем скоро заберёт тебя. Она попросила нас позаботиться о тебе, чтобы ты выздоровела, а она пришла и забрала тебя самой-самой здоровой, — Тома профессионально лжёт — это часть его работы, — ни один нерв на лице не дёргается от такого откровенного вранья, но он мягко улыбается и смотрит в глаза. — Покажешь доктору Аято свой животик? Он посмотрит только, а потом мы можем поговорить, если ты захочешь, — он подбирает слова максимально быстро и точно, чтобы дать ребёнку — неокрепшим организму и психике, опору и веру в лучшее, хотя знает чудесно, что собственными руками и лишит Сакаи кислорода, когда признается, что мать больше не придёт к ней.       Девочка снова замолкает, в тишине поднимает больничную рубашку и оголяет живот, на котором так безобразно красуется шрам с идеальными швами. Тонкая кожа скрывает ребра, но их очертания видны абсолютно каждому, даже слепому. Взгляд её больше не цепляется за раскраску, а губы лишь поджимаются в немом непонимании: чувствует что-то. Камисато не прерывает молчание, лишь слушает писк кардиомонитора и одобрительно кивает после небольшого осмотра — скоро можно будет снять швы и заняться восстановлением здоровья, которого, кажется, никогда и не было у этой крошечной девочки. Хирург жестом показывает, что подождёт в коридоре, и выскальзывает из палаты, где всё давит слишком сильно — особенно состояние Томы.       Педиатр пробует разговорить девочку, которая лишь смотрит с недоверием, на которое только способна её детская душа, а после и вовсе решает, что присутствующий человек не помешает ей заняться подаренной раскраской. Ему просто приходится попрощаться и выйти, чтобы больше не оказывать давление на того, кто не готов к разговорам. Даже если это ребёнок. Он видит Аято и машет ему рукой, приглашая за собой, идёт к постовой медсестре, чтобы попросить быть внимательнее к его маленькой пациентке и её состоянию, и только после этого обращает всё своё внимание к хирургу:       — Давай выпьем сегодня, — предлагает врач тихо, но донельзя внезапно, ведь видит, как брови приятеля поднимаются и тут же сводятся к переносице.       — А с чего ты решил, что мне завтра не нужно на работу? — с явным упрёком спрашивает специалист, усмехаясь довольно своей же наглой интонации.       — Птичка напела. Знаешь, такая чудесная птичка, люблю её всем сердцем, — Тома улыбается широко, сдерживая тихий смех, рвущийся из груди.       — Не называй мою сестру птичкой, мерзкий докторишка, — он шуточно возмущается, усмиряя взглядом, и радуется искренне, что между ними доверие настолько сильное. — Но я завтра действительно выходной, моя — не твоя — птичка правильно напела. Решим после работы, где будем пить, ладно? — хирург хлопает по плечу блондина, машет коротко рукой и скрывается за дверью своего отделения, пока сам мысленно пытается вспомнить хоть какой-то ближайший бар. Впрочем, до этого ещё целый рабочий день, где придётся в руках держать скальпель, чтобы спасти чужие жизни.       Тома спешит вернуться на второй этаж, чтобы начать обход утренний по своему обыкновению, где уже какой-то традицией стали небольшие разговоры с малышами-пациентами, ответы на вопросы родителей и добавление в детские карты информации про лечение, чтобы ничего не упустить. Он возвращается в свой тихий кабинет с чувством выполненного долга и спокойствием, которое сменяется быстро волнением, потому что голова быстро забивается мыслями о Сакаи, лепечущей о матери, мечтающей увидеть её поскорее, но проблема в отнятой жизни состоит, а они, медики, не способны просто вернуть кого-то с того света, если смерть уже констатирована. Педиатр дышит медленно и глубоко, стараясь почувствовать каждую частичку мира собой. Лёгкие вдавливаются в клетку из крепких прутьев-рёбер, наверняка остаются вмятинки, но он не прекращает дышать в таком же ритме. Где-то там, прячась за изнеженными лёгкими, быстро и шумно бьётся сердце размером всего с кулак, которое, кажется, уже давно хочет получить отпуск, ведь выбирать такой бешенный темп — не его воля, а воля отравленного тревогой мозга. Тома, с точки зрения своего медицинского образования, на которое он положил добрые шесть лет, понимает, что не должен в руки брать эту баночку с успокоительным, ведь будет сравним с наркоманом, потому лишь открывает окно дрожащими пальцами и вдыхает как можно глубже, вновь впечатывая нежную ткань лёгких в грубые кости.       Хирургия граничит с палачеством и спасением. Каждая ошибка может стоить чьей-то жизни. Хорошо, если она одна, а ведь зачастую из-за одной смерти ломаются судьбы живых людей, но итог всегда один — страдания, исходящие от сентиментальных медсестёр или от родственников погибшего. Камисато абсолютно точно не похож на бога. Если только внешне, как говорят студентки, проходящие практику. Но он берётся абсолютно за каждую операцию, даже те, где шансы изначально малы. Он не говорит с родственниками о процентах, зная на своей шкуре, что это может дать лживые надежды, но всегда улыбается мягко, говоря: «Наша команда сделает всё возможное».       Аято принимает душ перед операцией, вздыхает тяжело и мысленно умоляет всех Архонтов подарить ему сегодня ещё пару грамм удачи. Разлитой перитонит. Медицинский персонал, конечно, великолепно постарался, когда им внезапно доставили поздним вечером пациента: восстановили объём крови, восполнили жидкость в организме, начали раннюю антибактериальную терапию — но не вылечили, потому что просто не справятся, не смогут провести операцию настолько качественно. Только забыли учесть, что вмешательство специалиста требуется в ближайшие часы, а не почти через сутки: шансы смерти значительно поднимаются с каждого десятого до каждого третьего. Врач переодевается в хирургичку темно-голубого цвета и спешит к операционным, чтобы подготовку завершить. Он моет руки ещё раз по локти, соблюдая все правила, благодарно кивает медсестре, помогающей натянуть перчатки и завязать одноразовый халат за спиной, а после входит в идеально стерильное помещение, где снова его путь начинается.       Душа его умирает и возрождается, точно несуществующий феникс, когда он выходит и стягивает с лица маску, а следом перчатки и остальные одноразовые средства, летящие сразу в мусорку. Эта операция спасла чью-то жизнь, как хочет верить Аято, но он чувствует себя выжатым. Абсолютно все соки сейчас в идеальных швах на теле того неизвестного «счастливчика». Теперь остаётся только верить, что восстановление после хирургического вмешательства пройдёт гладко, но это уже забота кого-то другого — точно не Камисато, плетущегося к ближайшей скамейке в коридоре, чтобы вздохнуть глубоко. Врач жмётся затылком к холодной стене в полутемном коридоре: окон нет, — и пробует ухватиться за какую-нибудь мысль, пока руки покоятся на медленно вздымающейся груди. Вымотался.       Он действительно вновь возрождается, но уже не душой, а всем своим существом, когда чувствует в отросших волосах чужую ладонь. Сразу хочется возмутиться, огрызнуться, но мягкий голос успокаивает каждую голодную собаку его нутра:       — Это я, отдыхай, — Тома садится рядом и берёт в свою руку ладонь Камисато, ведя пальцами по складкам кожи, — Слышал, что у тебя была сложная операция, — в половину голоса начинает он, зная, что хирургу просто нужно немного времени прийти в себя после такого выброса адреналина из-за страха облажаться и дофамина после победы в этой вечной схватке с самой тётушкой Смертью.       — Почти четыре часа, — чуть слышно мычит он, хмурясь от усталости безбожно огромной.       — Всё позади. Ты сделал всё, что было в твоих силах. — словно успокаивает педиатр, не повышая голос ни на децибел, зная, что голова сейчас чужая не даст нужной эмоции, потому что нервная система ищет своё успокоение в бассейне из норадреналина. — Они тебе доложат, если ты понадобишься.       — Они идиоты, Тома, — почти хнычет Аято, заваливаясь на чужие бёдра головой, в попытке расслабиться. — Почему они не могли вызвать меня или попросить дежурного хирурга заняться этим? Они поставили жизнь пациента под угрозу, его непонимание хоть и тихое из-за того, что голос просто уже не в жилу, но разрывает на мелкие куски своей интонацией и преданностью делу. Он укладывается на коленях и прикрывает глаза снова, вздыхая и окончательно замолкая: даёт время поговорить педиатру.       — Идиотов не пустили бы работать в эту больницу, — смеётся еле слышно блондин, пальцы запуская в мягкие и спутанные волосы специалиста. — Они поступили отвратительно, что забили на безопасность пациента, ты прав. Если хочешь восстановить справедливость, то нужно докладывать главврачу на эту оплошность, но пока тебе нужно отдохнуть, ладно? — ответ доктор уже не ждёт, потому что знает давно, что Камисато всегда такой после длительных операций, высасывающих кровь без остатка. Он лишь в тишине ведёт кончиками пальцев по виску и челюсти, чтобы после вновь мягко зарыться в волосы и распутать их.       День тянется к концу, а вместе с ним и силы, которые были запасены за пару выходных. Врач — призвание и наказание разом, ведь привыкнуть к ненормированному графику и почти отсутствующему режиму сна сложно лишь в самом начале, а после это становится образом жизни, от которого доктора сами настоятельно просят отказаться, чтобы не подорвать своё хрупкое здоровье. Тома прощается со всеми, а в душе совесть дырку выедает, почти умоляя зайти к Асуке и попрощаться — он просто не в силах отказать своему обострённому сочувствию к ребёнку. Педиатр приветствует девочку, а та лишь поднимает уставшие и вымотанные процедурами и одиночеством глаза, смотрит с минуту, но утыкается обратно в раскраску, не желая подавать голос.       — Меня не будет пару дней, — парень смолкает, не чувствуя заинтересованности в воздухе, которая обычно начинает витать даже в секунды занятости. — О тебе позаботятся медсёстры и другой доктор, а я вернусь и принесу тебе новую раскраску, договорились? — тишина. — Знаешь, молчание — знак согласия, — шутит Тома, смеясь, но взгляд поднятый больше не видит. Сакаи явно не настроена разговаривать. — Хорошего вечера, Асука, и спокойной ночи. — он ласково улыбается, встаёт с её постели и выходит из палаты, а после и отделения, надеясь, что Аято ждёт где-то у выхода уже.       У двери в самом деле стоит высокая и знакомая фигура, к которой педиатр спешит подойти, чтобы времени не тратить больше. Он кивает головой в сторону их свободы, где они вместе ступят на территорию, прежде отвергаемую. Камисато мог выпить на скромных корпоративных вечерах, чтобы расслабиться, но блондин и капли в рот не брал, помня о своих дурных генах — о таком забыть нереально. Весенний ветер бьёт в лицо, но не обжигает, а несёт солёность моря в себе, хотя набережная находится достаточно далеко. Городская суета начинает приобретать свои неимоверные масштабы: пробки, очереди, спешка. Каждый куда-то хочет поскорее попасть, а парни неторопливо заворачивают за угол в паре кварталах от их великолепнейшей по результатам больницы. Улица выглядит неопрятно и преступно, а от того и неуютно, но стоит открыть дверь в бар, как весь дискомфорт улетучивается вместе с противоречивой суетой снаружи.       Аято и Тома тоже выглядят рядом пародоксально, потому что хирург — визуализация слов «самоконтроль», «власть» и «холод», а блондина можно приравнять к эмоциям, сопереживанию и теплоте. Конечно, если только всё утрировать.       В баре полутемно, а от того и тесно, хотя уютом будто бы пахнет: на стенах незамысловатые картины, но любой желающий может найти в них проблему мирового масштаба и начать дискуссию о ней, за небольшими столами сидят абсолютно разные люди, но им, кажется, нет никого дела до вошедших, медленно подходящих к одному из спрятанных столиков. Пахнет чем-то терпким, но это почему-то только успокаивает, заставляя расслабиться. Хирург отходит к барной стойке для того, чтобы сделать первый заказ, не спрашивая о предпочтениях: наугад возьмёт, потому что думать о разновидностях алкоголя сейчас сил нет абсолютно. Благо, что бармен учтиво подсказывает с чего начать вечер.       Наказанием для почти двух пьяных тел оказывается поиск дома Томы. Они на такси максимально спокойно добираются, пока у педиатра сознание плывёт как никогда, а Камисато сидит ровно и надеется, что правильно назвал адрес. Лестница на четвёртый этаж тоже оказывается проклятием, ведь блондин живёт не в многоэтажках центра, где лифты есть почти в каждом доме, а в не самом неуютном районе на окраине, где выглядывать из окна во двор лишний раз страшно, ведь обязательно будет какая-то семейная перепалка слышна. Хирург открывает дверь входную и улыбается от того, что в квартире нет ожидаемой духоты, ведь окна раскрыты явно с самого утра, а время уже почти перевалило за полночь. Чужие ладони под лацканами расстегнутого пальто чувствуются мокро и липко лишь от неожиданности. Сердце биться начинает быстрее, пока он старается всю ситуацию правильно понять. Томе стало плохо? потерял равновесие? просто привлек внимание? Вариантов множество крутится в голове прежде, чем Аято смотрит в глаза, хорошо изученные за короткие годы дружбы:       — Ты мне нравишься, — беззаботно лепечет блондин, растягивая губы в широкой довольной улыбке, пальцами вырисовывая на груди чужой круги.       — Что? — удивлённо спрашивает хирург так, будто действительно не расслышал, хотя у самого на подкорке выжглись эти слова за секунды. Пьяный человек — честный человек, так ведь говорят? А педиатр изрядно пьян, что видно по глупому блеску в зелени его глаз, но у Камисато есть принципы, рушить которые он не готов. — Тебе нужно проспаться, пошли,— врач аккуратно тянет за собой в, предположительно, спальню, и радуется искреннее податливости чужой.       Тома встаёт спиной к кровати и продолжает улыбаться глупо, тянется руками к бледным щекам напротив и сокращает расстояние между лицами как можно скорее. Он только касается своими губами чужих и сразу отстраняется, смотря внимательно и серьёзно.       — Ты действительно мне нравишься, Аято. Я, конечно, напился хорошо, но за слова пока отвечаю, — голос ниже обычного становится, проникает под одежду и даже под кожу будто бы, которая быстро покрывается мурашками. Доктор опускает ладони к чужой спине и дальше не провоцирует, только обнимает крепко и выдыхает шумно, — Как хорошо, что я завтра не вспомню этого. Прямо как отец.       Камисато действительно статуей стоит какое-то время, пока до него доходит смысл услышанного. Он вынуждает себя приоткрыть губы в немом предложении, но понимает прекрасно, что это сейчас абсолютно неуместно. Ладони, почти ежедневно бывающие в чужой крови, в спешке стягивают с широких плеч пальто, которое благополучно падает на пол. Пальцы дрожат впервые так сильно и явно, хотя даже со скальпелем в руке такого никогда не было, поднимают чужое спокойное лицо на себя для того, чтобы оборвать все пути к тормозам: Аято накрывает верхнюю губу своими, чувствует слабый привкус выпитого алкоголя и ответно мычит. Тома отстраняется первым и оставляет мягкие поцелуи на щеке, дразнится прикосновениями через тонкую ткань рубашки и падает с тихим смехом на кровать. Он крутится на покрывале, стараясь стянуть со своего тела тёплую кофту, и, оголив торс, смотрит в глубокие холодные глаза, по которым можно разбирать весь принцип айсберга. Хирург улыбается довольно и садится рядом, касаясь губами медовой кожи над ключицей, запоминая каждую ноту естественного аромата, чтобы после вычислить из миллионов лишь по мягким ноткам.       Аято клянётся, что впервые почувствовал запах свободы так близко и отчётливо. Тома — комок ответственности, профессионализма и чёртовой свободы, о которой тут, в Инадзуме, мало кто слышал, ведь почти сразу после рождения родители грезят о том, что их ребёнок станет великим политиком, инженером или учёным. Так повелось в их стране: не наслаждаться жизнью, а работать на благо общества и государства, а отдыхать лишь в том случае, если время остаётся.       Мокрая дорожка мягкими губами чувствуется великолепно, что привлекает внимание к лицу педиатра молниеносно. Он плачет. Без всхлипов и криков, что обычно можно услышать в отделении неотложной помощи, но плачет, как самый настоящий человек. Камисато перебирает судорожно в голове варианты о том, что сделал что-то не так, но нежно ведёт большими пальцами по щекам, вытирая слёзы. Сердце вот-вот разорвётся на куски, но даже лучший хирург в мире не соберёт его обратно по частям.       — Тома. Тома, посмотри на меня. Ну, видишь, я тут, — врач подбирает слова быстро, улыбается осторожно и впервые хочет оказаться опорой для кого-то кроме сестры. Блондин цепляется пальцами за чужую спину, вжимается и дрожит слишком отчётливо, губу искусывая, — Что случилось? Расскажи мне, — Аято ласково гладит по затылку. По ощущениям в его руках сейчас абсолютно точно не тридцатилетний парень, а уличный котёнок, потерявший всё в своей жизни, но нашедший спасение в каком-то прохожем.       Заботливая мать, ответственный отец и активный сын — что может быть лучше, чем полная и счастливая семья? Каждый вечер они собирались вместе, обсуждая всё на свете: от прошедшего дня до собственных мечт — был покой, о котором грезили многие ребята в классе Томы, как он до сих пор помнит, а после отец попал под сокращение, но работу по специальности так и не нашёл. Мужчина стал выпивать, а семья утешала ласково, напоминая о том, что ещё не всё потеряно. С каждым разом доза становилась только больше, пока страх не полился через края их семейного спокойствия. Любой шаг отца или скрип половицы заставлял хрупкую женщину дрожать от волнения, что муж выпил слишком много и сорвётся на ней снова, оставив на лице и узких плечах несколько ярких синяков, которые перед работой придётся снова тщательно замазывать, ведь она просто понимает всё. Мальчик в свои тринадцать после школы спешил домой не для того, чтобы уроки сделать, а чтобы поговорить с трезвым отцом и попросить его больше не трогать маму, которая ни в чем не виновата. Глава семьи лишь понимающе кивал из раза в раз, оправдывая себя: «Ты пока ещё маленький, но я больше не буду пить, вы ведь моя семья» — и тянул самую теплую и вызывающую доверие улыбку, чтобы на следующий вечер снова напиться вусмерть. Понимал ли детский разум, что доверием нагло крутят? Нет. Хотели ли он спасти своих родителей? Да.       В четырнадцать стало ясно, что отец работу больше искать не будет, а каждую свободную да и нужную, впрочем, копейку потратит на бутылку хоть какого-то вина, чтобы свой мозг заставить забыть обо всём, что тяготит. Ещё в четырнадцать стало понятно, что в эту квартиру Тома больше не вернётся, потому что там, пожалуй, до сих пор стоит стойкий запах крови, зависимости и страха. Увидеть, как отец бьёт мать по лицу, а после замахивается на неё кухонным ножом — невыносимо, но мальчик лишь дёрнулся тогда в сторону входной двери, чтобы не попасться старшему, который разбираться вряд ли в чем стал бы. Он в спешке натягивал рукава куртки на себя, пока бежал в ближайший полицейский участок, чтобы получить защиту хотя бы где-то, и, к счастью, ему поверили. Теперь ждали детский дом и, казалось, бесконечные проверки, допросы и выяснения обстоятельств, а Томе просто хотелось жить. Отца посадили на воистину счастливых пять лет, а мальчика забрала добрейшая женщина — тётя по линии главы семьи, оказавшаяся полной его противоположностью.       Аято ласково ведёт между лопаток ладонью, вытягивая губы в тонкую полоску после этого рассказа. На душе становится мерзко от осознания, что педиатр фактически ведёт лечение и восстановление самого себя в больнице, а хирург пытался научить тому, что в совершенстве отточено у Томы. Чужое тело трясёт нешуточно, хотя на плече больше не чувствуются новые обжигающие кожу капли. Камисато прижимает к себе осторожно, чтобы почти сразу поднять лицо на себя и оставить мягкий поцелуй на месте мокрых дорожек.       — Эй, у тебя новая жизнь, — улыбается он совсем искренне, смотря в глаза точно после короткой тишины, — Смотри, ты не один видишь? Даже Аяка готова сорваться к тебе, если я только напишу ей, я уверен, — собственное поведение волнует сильно, ведь быть с кем-то так близко и душой, и телом — необычно и непривычно. Тома отчего-то кривится старательно, вытирая влагу с кожи.       — Малышка Аяка, — тихо совсем поправляет он, обессиленно опуская голову на широкое плечо чужое. Так сердце успокаивается вместе с разгоряченным воспоминаниями разумом. Колючая проволока воспоминаний сидит ровно в глотке, сглотнуть обратно в душу не получается, а вытащить просто по-человечески страшно. Веки тяжелеют с каждой секундой, пока отравленный алкоголем организм ищет возможность вывести всю дрянь из крови минимальными потерями. Решением оказывается простой сон. — Останься, ладно?       Камисато тихо мычит в согласие и позволяет тишине повиснуть в воздухе. Дышать становится сложнее или из-за никотиновой зависимости, или из-за того, что мысли цепляются за прошлое блондина, засыпающего на плече. Почему Тома, зная о своей слабой устойчивости к алкоголю, решился выпить именно с ним? Неужели доверие не просто тянется между ними, а крепко обвивает тела одной длинной ниточкой? Размышления остаются где-то на поверхности, не проникая сильно глубоко, ведь появляется новая задача: уложить врача в кровать аккуратно и вдохнуть полной грудью на балконе, наводя в собственной голове порядок.       Аято прикрывает светлую дверь в спальню, прихватывая своё пальто, которое оставляет сразу же в коридоре, выуживая из карманов дешевенькую зажигалку и пачку с угрожающими надписями. Прохладный ветер бьёт прямо в лицо, задувая огонёчек, поэтому приходится зажать сигарету между губ, чтобы свободной ладонью прикрыть пламя. Камисато расцветает снова, но уже как-то иначе. Теперь в груди теснится между прокуренных лёгких и сердца что-то ещё — что-то тёплое и не до конца понятное.