Malicious Intent | Злой умысел

      Она одна.       Это первое, что кажется странным. Разумеется, Золотая девочка ведь должна быть окружена множеством плеч, на которые можно опереться. Годовщина Битвы за Хогвартс, в конце концов. Неужели все наконец поняли, насколько Грейнджер невыносима? От этой мысли по спине растекается тепло. Может, ждёт кого-то? Вряд ли. Она развалилась на стуле, положив одну руку на барную стойку, и сидит так уже вторую порцию виски, а никто с ней даже не заговорил.       То есть это я выпил два виски. Неизвестно, сколько порций было у неё.       Она пьяна.       Это вторая очевидная странность. Она так пьяна, что я даже не узнал её, когда подошёл к бару заказать первый стакан. И так пьяна, что не узнала меня, когда я в упор посмотрел на неё в ожидании второго.       Двух порций хватает, чтобы привыкнуть к обстановке. Хватает, чтобы расслабиться — чего я никогда не делаю на публике. Прежде я бы не стал останавливаться где-то вроде «Дырявого котла». Особенно в такой важный день. Однако, стоит только Грейнджер опрокинуть стакан и лбом упасть на барную стойку, я очень рад, что всё же зашёл сюда. Её кудри липнут к полированному дереву, а это, несомненно, самое жалкое, что мне когда-либо доводилось видеть.       Бармен Том ковыляет вытереть пролившуюся жидкость, и я не могу поверить своей удачливости: он предлагает Грейнджер наполнить стакан, продолжая её обслуживать. А когда промахивается и выливает на пол здоровую порцию огневиски — ситуация проясняется. Да он ещё пьянее, чем она! Усмехаюсь в стакан и допиваю до дна. Жалкие. Все они жалкие. Можно было подумать, им хватит пяти лет, чтобы понять, как держаться в этот день вместе, но это, очевидно, не так.       Грейнджер роется в кармане, но скоро оставляет его болтаться, переключая внимание на маленькую бисерную сумочку. Какой стыд — всё содержимое высыпается на пол.       Том отмахивается, говоря не думать о деньгах, но Грейнджер спорит. Она не возьмёт выпивку бесплатно. Я вижу, как опасно она балансирует на краю стула, встаю и пересекаю бар как раз вовремя, чтобы успеть поймать её за руку. Грейнджер даже не замечает меня, приседая на пол собрать вещи. Я ободряюще улыбаюсь Тому, и он наполняет мне стакан. Когда её голова снова появляется над стойкой, я кладу перед ней аккуратную стопку галлеонов. Её взгляд медленно фокусируется на золоте, и через миг она улыбается.       Она впервые поднимает на меня глаза, и я нацепляю на себя дежурную улыбку, но её собственная тут же увядает. Значит, узнала.       — Можно угостить тебя выпивкой? — спрашиваю, кивая в сторону пустого стакана.       Она прищуривается. Я не протягиваю ей ладонь, чтобы помочь вернуться на стул. Грейнджер самой это удаётся после второй попытки.       — Хорошо, — говорит она, а я удивляюсь тому, насколько трезв её голос. — Но я у тебя в долгу. Я верну деньги.       Зрелище, как позже гриффиндорскую принцессу стошнит в канаву, наверняка и так станет достойной оплатой, но я киваю и сажусь на табурет рядом. Она наблюдает за мной, пока Том наполняет стакан.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Грейнджер, когда бармен уходит.       Дарю ей ещё одну улыбку — скулы даже дёргаются от непривычки.       — Выпиваю, конечно же.       Уголок её рта слегка приподнимается.       — Ну, за что же мы тогда выпьем?       Подумываю сострить о войне, самопожертвовании или дружбе, но не делаю этого. Грейнджер ещё в сознании и не настолько пьяна, чтобы купиться на что-то настолько нетипичное для меня. Останавливаюсь на…       — Виски.       Её глаза искренне искрятся, и она чересчур сильно чокается со мной. Пьёт залпом, а я пожимаю плечами и делаю то же самое. Жидкость обжигает горло. Я на секунду задумываюсь, как же Грейнджер глупа, если сразу не заметила, что я здесь только ради того, чтобы подтолкнуть к пропасти её и без того устремляющееся ко дну тело. Неужели не пришло в голову, что я просто занимаю себе место в первом ряду на случай её провала? Я, можно сказать, разочарован.       Она заглядывает мне через плечо и жалобно скулит. Я прослеживаю за её взглядом — ноги Тома торчат из-под стойки.       Когда поворачиваюсь обратно, Грейнджер уже каблуками лодочек упирается в перекладины табурета. Она ставит колено на стойку и наклоняется дотянуться до бутылки: если потянется ещё дальше, уверен, под юбкой увижу её трусики. Я чувствую, как брови взлетают до волос, но, когда Грейнджер дважды окидывает меня взглядом, поспешно придаю лицу спокойствие, будто не она только что вела себя как животное. Грейнджер снова наполняет оба стакана и ставит бутылку между нами. На этот раз я первым делаю глоток.       Она поворачивается лицом к бару, и я откровенно пялюсь на её профиль. Её, наверное, можно было бы назвать уставшей, не будь она так пьяна. Под глазами залегли светло-фиолетовые пятна, а волосы кажутся… потрёпанными.       — У него интрижка.       Мои брови снова взлетают, и я уже думаю, что здесь кроется что-то помимо годовщины. Уизел кинул Грейнджер? Было бы славно, только если бы меня не тошнило от мысли, как какой-то Уизли занимается сексом. И всё же для Девочки-Которая-Думает-Что-Она-Лучше-Всех оказаться брошенной… Быстро осматриваю её пальцы, но кольца не замечаю. Когда возвращаюсь к её лицу, она ухмыляется.       — У кого?       Грейнджер наклоняет голову, и я оборачиваюсь. В углу мужчина засовывает руку под юбку девушке вдвое моложе его. Съёживаюсь от мысли, что кто-то устраивает тайные свидания в блядском «Дырявом котле».       — Не могу поверить, что он встречается с ней здесь, — фыркает Грейнджер в стакан.       Перевожу взгляд на неё.       — Действительно.       Она продолжает ухмыляться и, кажется, забывает, что я понятия не имею, кто этот мужик.       — Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.       Она взбалтывает виски.       — Его жена работает в моём отделе, и это не она.       Её нос морщится от отвращения, когда мужчина погружает язык в рот девушки, однако ухмылка остаётся на месте. Я удивлён, куда же подевалось доброе сердце, полное гриффиндорского сочувствия к коллеге. Как будто услышав мои мысли, Грейнджер смотрит на меня.       — Она блядь.       Боюсь, так мои брови могут навсегда приклеиться к волосам. Хотя всего мгновение назад у меня самого промелькнула похожая мысль, эта безвкусная болтовня превращает Грейнджер в поверхностную сплетницу.       Извиняюсь и, уже стоя в туалете, удивляюсь, почему она до сих пор в сознании.       Когда возвращаюсь и вижу бар пустым, меня охватывает паника из-за того, что я пропущу грандиозный финал. Поворачиваюсь выбежать на улицу, но вместо того, чтобы блевать в переулке, Грейнджер стоит у двери, закутываясь в пальто. Она слишком пьяна и не может застегнуть пуговицы. Какой стыд.       Следую за ней на улицу, и в не по сезону холодном воздухе наше дыхание мгновенно обращается в пар. Засовываю руки в карманы, пока она подходит к небольшой группе людей на углу здания. Думаю, некоторые из них могли учиться с нами на одном курсе в Хогвартсе, но, впрочем, плевать. В любом случае никто из них не был бы рад меня видеть.       Спустя пару минут она возвращается с зажжённой сигаретой. Небрежно прислоняется к кирпичной стене, прикрывая глаза, и вдыхает. Кончик на мгновение полыхает оранжевым, и Грейнджер выпускает дым изо рта. Если бы у неё было хоть малейшее представление о том, как отвратительно она при этом выглядит, вероятно, она никогда бы не прикоснулась ко второй.       Я сомневаюсь лишь миг, когда Грейнджер протягивает сигарету мне. Язык прижимается к кончику фильтра, пока я вдыхаю, и горечь заполняет лёгкие. Кажется, они слегка оживляются. Ощущение на удивление приятное. Грейнджер смотрит на меня помутнённым взглядом, и я возвращаю ей сигарету. Интересно, а меня она считает отвратительным? Она даёт мне сделать ещё одну затяжку, прежде чем раздавить окурок носком туфли. Как грубо.       Её плечи внезапно прижимаются к стене, и мои глаза расширяются в предвкушении. Грейнджер не падает, а вместо этого поправляет на себе пальто, с ухмылкой распахивая его. Я чувствую, как мои губы изгибаются, когда замечаю бутылку виски, засунутую во внутренний карман.       Грейнджер начинает подниматься по улице — я иду с ней в ногу и делаю глоток из бутылки, когда она предлагает. Наблюдая за тем, как Грейнджер запрокидывает подбородок и сглатывает, решаю, что она стала алкоголичкой. Печально. Не знаю, почему она улыбается.       — Ты не спросил, почему я одна, — говорит она через несколько минут.       Мне плевать, почему она одна. На секунду Грейнджер теряет равновесие и слегка опирается на меня.       — Ты не спросила, почему я один, — отвечаю ей.       Она фыркает, и моя рука перестаёт быть опорой.       — Потому что ты засранец.       Она икает на последнем слове, и я тоже улыбаюсь. Она права.       Бутылка почти пуста, когда я понимаю, что вернулся к дому. Останавливаюсь перед железным забором и слежу за тем, как Грейнджер делает ещё несколько шагов, пока не понимает, что я оставляю её. Она поворачивается и вопросительно смотрит. Даже если она прикончит бутылку прямо здесь, её, вероятнее всего, уже не стошнит в канаве. Какой впустую потраченный вечер.       — Мне сюда, — говорю я, кивнув.       — О, точно. — Она идёт вперёд и останавливается перед воротами.       Я пялюсь на неё.       — Ну? — спрашивает она.       — Что ты делаешь?       Она медленно моргает.       — Разве мы не заходим?       Мы? Брови в который раз взлетают. Я вглядываюсь ей в лицо, но её улыбка уже исчезла. Она это серьёзно.       Осознание обрушивается на меня ударом бладжера. Чёрт возьми, Грейнджер думает, что я подцепил её. Протираю глаза рукой, когда понимаю, что всю ночь покупал ей выпивку, а потом проводил до своего порога. Что ещё она должна была подумать?       Резко поднимаю голову, как только до меня доходит, что Грейнджер на это согласна.       У меня новый план.       Конечно, единственное, что может быть хуже чудовищного похмелья, — это сокрушительное сожаление о том, что ты по пьяни переспала с Пожирателем Смерти.       Сужая взгляд, снова пялюсь. Она наблюдает за тем, как я смотрю на неё, и слегка покачивается на каблуках. Делает два крошечных шага вперёд, опасно шатаясь. Я хмурюсь.       Какой в этом смысл, если она даже не вспомнит?       — Ты слишком пьяна, — решительно говорю ей.       Она тоже хмурится. Делает ещё один непроизвольный шаг и на этот раз тянется к забору, чтобы не упасть.       — У тебя нет отрезвляющего зелья?       Я возмущён. Я зельевар — конечно, у меня есть отрезвляющее.       — Я зельевар — конечно, у меня есть отрезвляющее.       Она не отступает.       Чтобы провести Грейнджер в дом, беру её за руку — она мягкая и тёплая. Не знаю, почему меня это так удивляет. Каблуки стучат по полированному полу, и звук кажется невероятно громким в пустом пространстве.       По какой-то причине я всю дорогу держу её за руку, но отпускаю, как только мы добираемся до спальни.       — Туалет? — она икает. Я указываю на дверь в другом конце комнаты и ухожу готовить зелье.       Отмеряю две дозы и принимаю свою, пока ещё стою в лаборатории. Я не настолько пьян, но мне нужно будет кончить как можно быстрее, если я хочу, чтобы Грейнджер была абсолютно уверена, что её целиком и полностью использовали. Что я, собственно, и хочу сделать.       Когда возвращаюсь в комнату, она стоит в дверях практически без сознания. Опирается плечом на дверной косяк, рукой сжимая проём. Грейнджер поднимает на меня взгляд и улыбается. Интересно, что за чёрт с ней?       В одну руку она берёт зелье, в другую — стакан воды. Зелье легко проглатывается, Грейнджер причмокивает губами и ставит флакон на комод. Она смотрит на меня поверх края стакана с водой — да, добавил я мяты, и что? Плевать мне на одобрение Грейнджер.       Пока она делает глоток, вижу, как сознание медленно возвращается в её глаза. Стеклянный блеск исчезает, янтарь светится ярче, чем мне помнится. Расслабленное выражение лица тоже исчезает. Щёки приподнимаются, становясь полнее. Даже кудри кажутся более живыми.       Твержу себе, что это хорошо. Это только облегчит задачу.       Грейнджер отставляет пустой стакан. Даю ей десять абсолютно трезвых секунд на то, чтобы передумать. Она не двигается.       Следит за моими руками, пока я снимаю куртку и начинаю расстёгивать пуговицы на рубашке. Глаза Грейнджер расширяются при виде шрамов от Сектумсемпры, а я ухмыляюсь, думая, как бы Поттер сейчас посмотрел на свою порочную Золотую девочку.       Снимаю рубашку и бросаю её на стул. Поворачиваюсь к Грейнджер, выставляю вперёд предплечье. Хочу, чтобы она точно знала, с кем трахается. Она долго смотрит на Метку, как я и предполагал, но не двигается. Снова встречаясь с ней взглядом, делаю шаг и прижимаю Грейнджер к стене.       Пальцами перебираю ряд пуговиц на её пальто — когда Грейнджер успела их застегнуть? — и слышу, как её дыхание прерывается, как она втягивает воздух.       — Боишься, Грейнджер? — спрашиваю тихим голосом.       Она смотрит на меня сквозь ресницы и поднимает подбородок. Прикусывает нижнюю губу, замирая на мгновение, а затем шепчет:       — Да.       Это она так со мной флиртует? Интересно, получается ли.       Касаясь её пальто, понимаю, что у медных пуговиц форма сердечек. Я чуть было не начинаю жалеть о том, что собираюсь сделать.       Стягиваю одежду с её плеч, ткань струится по ногам. Наклоняюсь и кладу руки на талию. Грейнджер резко втягивает воздух. Между блузкой и юбкой небольшое пространство, где пальцами можно почувствовать кожу. Сначала я думаю, что мои руки, наверное, холодные, но Грейнджер краснеет и снова кусает губу.       В глубине сознания мелькает кое-какая мысль, и, чтобы её проверить, я скольжу ладонями вверх по пояснице. Грейнджер практически стонет. Бросаю взгляд на пустой флакон с зельем, и мои подозрения подтверждаются. Учитывая уровень алкоголя в организме, она должна была полностью онеметь, но у неё, наоборот, внезапно пробудилась гиперчувствительность. Я о таком читал, но никогда раньше не сталкивался. Говорю себе, что это исключительно из научного интереса я большим пальцем провожу по её нижней губе. Грейнджер прикрывает веки и жмётся ко мне бёдрами.       У меня другой новый план.       Конечно, единственное, что может быть унизительнее, чем быть использованной Пожирателем Смерти, — это насладиться этим.       Тепло её дыхания омывает мне руку. Как только кончик языка слегка касается подушечки, убираю палец. Я заменяю его губами. Грейнджер тяжело вздыхает, целуя меня, и я знаю: она попалась.       Сначала её руки неуверенно скользят по моей шее, плечам и рукам, но я всё сильнее толкаюсь языком ей в рот, и движения становятся смелее: пальцы сжимают и сдавливают мне грудь, живот, спину. Я тоже двигаюсь постепенно, внимательно отмечая особенно чувствительные места. От прикосновений вдоль бёдер Грейнджер извивается, от прикосновений к рёбрам — скулит, а к центру спины — прикусывает губу. Я расстёгиваю лифчик, Грейнджер прерывает поцелуй и стонет мне в шею. Соски твердеют под моими ладонями, я чувствую всё большее и большее давление на плечи. Одним из колец задеваю заострённую плоть, и Грейнджер резко вскрикивает.       Я подхватываю её под колени и после пары коротких шагов бросаю на кровать. Пальцами забираюсь под блузку и стягиваю ту через голову — Грейнджер не жалуется. Она сама откидывает лифчик и ложится на спину, я даже не приказывал. Смотрю на неё и отчётливо осознаю нереальность происходящего: её кудри разметались по моим подушкам, раскрасневшаяся кожа жмётся к одеялу, юбка задрана — Гермиона Грейнджер совершенно не против, что я вижу её голубые кружевные трусы, и этот момент кажется мне нереальным.       Наклоняюсь снять с неё туфли и глажу лодыжку. Слежу за тем, как грудь Грейнджер вздымается, а кожа покрывается мурашками, становлюсь на колени и поднимаю её ногу к своему плечу. Её глаза широко раскрыты, пока языком я касаюсь икры, но, как только добираюсь до колена, они закрываются и её руки опускаются на грудь. Я облизываю её под коленкой, нежно покусывая чувствительную кожу, а Грейнджер ворочается. Она чуть не пинает меня. Прижимаю её к матрасу и проделываю со второй ногой то же самое. Просто дотошность.       Опускаю обе ноги. Её бёдра извиваются, а груди вздрагивают и…       — Пожалуйста…       Отрываюсь от колена.       Да. Вот оно. Как хорошо. Грейнджер не просто наслаждается… Грейнджер умоляет. Повинуясь импульсу, кладу руку ей на голову. Ищу её взгляд и быстро скольжу вверх по бёдрам. Грейнджер выгибается навстречу, когда пальцами я захватываю трусы.       — Как же ты возбудилась, — бездумно говорю я, и она со стоном прижимается промежностью к моей руке.       Отчаявшаяся шлюшка.       Переворачиваю Грейнджер на живот. Тихо расстёгиваю молнию и стягиваю юбку вместе с трусами.       Время применить исследования на практике. Опускаю ладонь на середину спины — Грейнджер стонет, поднимая ногу и прижимаясь к матрасу. Какая же она нелепая. Провожу языком между лопаток — она стискивает руки в кулаки. Просовываю пальцы между ног, оставляя ряд красных отметин вдоль позвоночника. Чувствую, как она сжимает меня. Интересно, может ли она кончить от одного пальца. Спина — какое глупое место. Сомневаюсь, что кто-то другой догадался бы…       Прикусываю тонкую кожицу зубами. Мне вдруг становится ясен следующий шаг плана.       — Я тебя разрушу, — бессвязно бормочу, пока она насаживается на мой палец. Я держу его неподвижным, а голову уже наклоняю к другому найденному месту. Провожу языком по выступающим рёбрам, и Грейнджер почти кричит. — Для всех остальных ты будешь уничтожена.       Ввожу второй палец и начинаю двигать им в медленном ритме, а она поворачивается, обнажая перед.       Бедняжка.       Провожу ртом по линии рёбер, пока не добираюсь до груди, и чувствую, как она дрожит.       — Никто другой никогда не даст тебе таких чувств.       Пока даю ей время перевернуться на спину, мне приходит в голову, что, вероятно, не стоило рассказывать о своём плане, но я не уверен, что Грейнджер вообще меня слышит. Сжимаю клитор, и её глаза закатываются.       — О боже, — стонет она, я снова чувствую её дрожь. Возвращаюсь к рёбрам. — Вот чёрт, боже, пожалуйста, — повторяет она снова и снова, пока я двигаюсь вверх, обрамляя грудь, — вверх, вниз, к центру. Дыханием касаюсь соска.       — Никто другой никогда не заставит тебя так кончить.       — Пожалуйста, прошу, прошу тебя, — лепечет она, покачивая бёдрами в такт моей руке. Я ухмыляюсь, обхватывая сосок губами.       Она кончает с гортанным стоном, я пробираюсь пальцами сквозь волны спазмов. Впервые я в полной мере осознаю, насколько же она тугая, отчего член нетерпеливо дёргается. Прижимая язык к соску, вижу, как второй сотрясается от оргазма.       Крики медленно затихают, и я выпускаю сосок изо рта. Ещё раз надавливаю на клитор, чувствуя сильный импульс, и отнимаю пальцы. Просто потому, что могу. Грейнджер довольно вздыхает, но я не сдаюсь.       Скольжу вниз по её телу и смыкаю рот на верхней части таза. Грейнджер распахивает глаза и хватается за мой затылок. Она снова вскидывает бёдра, но теперь ей зацепиться не за что.       — Такое дурацкое место, — шепчу сквозь плоть, зажатую между зубами. Грейнджер скулит.       Прокладываю дорожку поцелуев вниз, от груди к изгибу бёдер. Внезапно её руки сжимаются в моих волосах.       — О, эм…       Поднимаю взгляд, слыша её нерешительный тон, пока рот зависает прямо над влагалищем.       — Ты не… э-э… ты не должен…       Моргаю, глядя на неё. Она ошибается. Я абсолютно точно должен. Если я хочу уничтожить все её шансы на сексуальное удовлетворение в будущем, то, безусловно, должен лизать клитор до тех пор, пока она не забудет собственное имя. Пока не забудет всё, кроме моего имени.       Но если она не хочет…       — Ты не хочешь?       — Э-э… — Грейнджер откидывает голову на подушку, но я всё же вижу, как на её щеках появляется румянец. Она крепко зажмуривается. — Просто… никто никогда…       Я рад, что она не смотрит на меня, потому что не могу контролировать поистине злорадную ухмылку, которая расползается по моему лицу. Слишком хорошо. Слишком просто. С Грейнджер покончено.       — О, Грейнджер, — шепчу ей, — ты мне позволишь?       На миг она замирает, но потом поднимает голову, встречаясь со мной взглядом.       — Да.       Умница.       Тепло улыбаюсь ей, устраиваясь между ног.       — Я начну медленно.       Она слегка кивает и опускает голову.       Осторожно раздвигаю складки, блестящие после первого оргазма. Рот по какой-то причине наполняется слюной, но я противлюсь желанию погрузить язык прямо внутрь. Провожу подушечкой пальца по одной из губ.       — Сначала я лизну тебя здесь.       Её голос звучит хрипло:       — Хорошо.       Прокладываю путь кончиком языка. Грейнджер вздыхает от тепла и влажности. Смыкаю губы, посасывая. Нежно ласкаю. Её грудь снова вздымается, а я злорадствую, потому что мы даже близко не подошли к приятному. Провожу пальцем вдоль другой стороны и следую за линией ртом. Грейнджер стонет почти при каждом вдохе. И пока я наслаждаюсь её шёлковыми губами, мне приходит в голову, что, возможно, побочный эффект зелья уже прошёл. А может ли Грейнджер быть такой чуткой и без него?       Эта мысль меркнет, стоит только языком ощутить её сладкий привкус. Обхватываю руками бёдра, погружаясь между складок, и Грейнджер кричит. Ласкаю её снова и снова, с каждым разом толкаясь всё глубже. Теперь её бёдра дёргаются при каждом толчке. Она трахает себя моим лицом. Её крики и вибрации моего стона. Я жмусь к матрасу и чувствую влажное пятно спермы на боксерах.       Плевать.       Снова издаю стон. Грейнджер выгибается, не переставая подставлять мне промежность. Такую мягкую, сладкую и совершенную. Я облизываю, глажу, целую, посасываю каждый сантиметр её тела. Она умоляет, но я едва слышу её из-за своего же прерывистого бормотания:       — …чертовски восхитительная пизда, Грейнджер…       — О чёрт…       — …как блядский рай…       — О боже…       — …грёбаное преступление, никто не пробовал тебя на вкус…       — Драко, пожалуйста…       А это я расслышал. Чётко. Огонь во мне разжигается, и в мозг поступает сигнал: я вспоминаю задачу заставить Грейнджер забыть всё, кроме моего имени.       — Скажи ещё раз.       Её стон раздаётся из самой глубины горла. Но она подчиняется:       — Пожалуйста, Драко.       Я наконец прижимаюсь губами к клитору и с трудом могу поверить в звук, который она издаёт. Не могу придумать подходящего слова. Что-то отчаянное и необъяснимое.       Веду кончиком языка в такт движениям бёдер и уже знаю, что она близко. Подумываю ввести в неё палец, но нет, я хочу, чтобы она знала: ей это не нужно. Раз уж она дала мне поступить по-своему, я растерзаю её одним только ртом.       И когда Грейнджер кончает, то звучит именно так, как должна. Я не выпускаю клитор из губ, а она так крепко тянет меня за волосы, что могла бы снять скальп. И мне плевать.       Пульсация её оргазма отдаётся эхом, точно грёбаный камертон. Чувствую каждый импульс на подбородке, даже если смазка приглушает их. Всё тело Грейнджер гудит от удовольствия, пока она не опускает ноги на кровать. Я запечатлеваю последний поцелуй на клиторе, улыбаясь тому, как он пульсирует от моих прикосновений.       Внимательно слежу за ней, соскальзывая с кровати, чтобы снять брюки. Грейнджер ещё извивается, путаясь ногами в простынях, вздыхает и проводит руками по телу. Её волосы…       В панике смотрю вниз. Передняя часть боксеров полностью промокла. На одну нелепую секунду боюсь, что уже кончил. Что был незаметно уничтожен блядски идеальной пиздой Грейнджер. Но член жадно пульсирует в руке, а прозрачная капля собирается на головке ещё до того, как я сжимаю кулак.       — Ого.       Грейнджер смотрит с широко раскрытыми глазами. Её губы сложены в форме «о». И хорошо, что её внимание отвлечено, потому что так она не видит, как я ухмыляюсь при мысли, что мой член явно больше, чем у всех её бывших любовников. У неё ни единого шанса.       Снимаю боксеры и опускаюсь на колени рядом с ней. Грейнджер ни разу не взглянула мне в лицо, а я продолжаю ухмыляться и направляю её ладонь. Сначала её пальцы обводят головку, смешивая свежую жидкость с уже стекающей по низу. Зубы скрипят от ощущения её кожи, и я прерывисто выдыхаю при воспоминании о том, как туго она сжималась вокруг моих пальцев. Слежу за её рукой — она медленно надрачивает мне и поднимает взгляд только тогда, когда я кладу руку на её мягкий живот.       — Чары?       Она кивает и тут же снова смотрит на член. И вот тогда я понимаю. Не хорошо я ей сделаю. И даже не великолепно. Это будет уничтожительно.       Я сжимаю её кудри в кулак, заставляя встретиться со мной взглядом.       — Я вытрахаю из тебя каждый сантиметр жизни.       И по какой-то причине она говорит «да».       Я намереваюсь удерживать взгляд, пока вхожу в неё, но, когда чувствую, как её бёдра раздвигаются, не могу удержаться и не посмотреть вниз. Не могу удержаться и не провести ещё раз пальцами по влагалищу, не погрузить их, совсем чуть-чуть, просто попробовать, что меня ждёт.       Раздвигаю промежность и смотрю, как головка скользит внутрь. Грейнджер напрягается, но я удерживаю руки на её бёдрах. Я неспешно толкаюсь и смотрю, как она раскрывается для меня.       — О боже… чёрт, вот так.       Пальцами впиваюсь ей в ноги. Двигаюсь, толкаясь неглубоко, заставляя её сжиматься снова и снова. Там чувствительная точка — я трогал её пальцами и знаю, что головка сейчас трётся именно в этом месте.       — О боже мой… это… это…       Её глаза зажмурены, а руки прижаты к моему животу. Удерживает меня, удерживает на месте, пока я вбиваюсь в неё.       — Вот чёрт, Драко, не останавливайся…       Ей не нужно переживать: я точно знаю, что делаю. Я трахаю её так, как никто другой никогда бы и не подумал — едва входя. Трахаю так, как никто другой никогда не смог бы. Требуется всё самообладание, чтобы не вонзиться глубоко в идеальную, тугую, влажную пизду, но всё это не ради меня. Ради уничтожения.       Именно уничтожение я вижу в глазах Грейнджер. Она смотрит на меня с открытым ртом — я довожу её до оргазма даже не половиной того, что могу дать. Я больше не держу её — позволяю самой двигаться подо мной так, как ей нужно, чтобы покорить волны удовольствия. Она не перестаёт сжиматься при каждом толчке. И вдруг это. Этого я не учёл.       — Блядь, — выдавливаю я.       Я думал подразнить Грейнджер ещё немного, прежде чем дать остальное, но я не могу больше сдерживаться. Мысль о том, чтобы вытащить член, слишком болезненна, чтобы даже думать об этом. Так что я толкаюсь в неё безудержными ударами, сотрясающими меня, и она снова кричит. Погружаюсь внутрь полностью и нахожу её глаза.       Интересно, что читается на моём лице, когда мой рот открывается? Знает ли она, что пробуждает во мне… столько всего.       Думаю, она знает, когда я всем весом падаю на неё. Думаю, у неё есть какой-то план, когда она кладёт обе руки мне на подбородок и целует меня так, будто от этого зависит её жизнь. Думаю, не может такого быть, чтобы она не знала, когда я так вращаю бёдрами и стону ей в рот.       Грейнджер крепко придавливает меня к своей груди, но я прерываю поцелуй. У неё есть ещё одно местечко. И раз уж до этого она зависала с парнями с маленькими членами, которые пизду не едят, я знаю, как велик шанс, что и этого она прежде не чувствовала. Грядёт её падение.       Я ищу в складках лба. Прислушиваюсь к её вздохам. Чувствую, как её ногти впиваются в кожу.       Я нахожу. И знаю, что всё кончено. Вколачиваюсь и даже смеюсь, когда Грейнджер понимает, что я сделал.       — Чёрт, да! Там!       Какая глупая ведьмочка.       — Нравится? — спрашиваю, потому что не могу сдержать злорадства.       — Да, да, да.       — Как ощущения? — не понимаю, зачем спрашиваю. Я же знаю, что ей хорошо.       — Охренительно. Твой член…       Мой член? Что с ним? Мне вдруг отчаянно захотелось узнать.       — Расскажи мне, что ты чувствуешь.       — Боже, он такой… большой.       — О! Какая ты сладкая девочка.       — Как же глубоко.       — Верно, прими его.       — Хочу почувствовать, как ты…       — Да, чувствуй.       — …кончаешь в меня.       Думаю, в мозгу происходит небольшой взрыв, когда я вспоминаю, что мне тоже нужно кончить. Это её последний оргазм. Как только я почувствую, как она сжимает член на этот раз, наполню её так сильно, что Грейнджер даже на языке ощутит…       — Блядь, — снова бормочу я. Эта мысль чуть не сбивает меня с ног. Грейнджер так громко стонет. Интересно, чувствует ли она, как я пульсирую… Мотаю головой. Речь не обо мне.       Я смотрю вниз, туда, где мы сплетены, где я врываюсь в неё. Её грудь подпрыгивает при каждом рывке, и я толкаюсь чуть быстрее.       — Никто больше не трахнет тебя так.       — Как же хорошо, — снова она шепчет что-то.       — Каждый раз, когда внутри тебя будет член, ты сможешь думать только обо мне.       — О боже, я сейчас кончу.       — Никто…       — Боже, Драко, пожалуйста, не останавливайся.       Как будто я смог бы. Сначала мне пришлось бы умереть. Глаза закрываются, я позволяю себе по-настоящему почувствовать, как её стенки обхватывают меня. Податливая растяжка. Идеальное сжатие.       — Я кончаю! — её голос звучит истерично, на грани между плачем и смехом, но мне плевать.       Я отпускаю её, как только меня сотрясают первые судороги. Удовольствие ослепляет, пронзает, как молния, — вверх по бёдрам и вниз по позвоночнику. Влагалище неумолимо сжимается снова и снова, долгие низкие стоны срываются с губ, и я чувствую, какая она внутри становится скользкая. Она содрогается от всхлипов облегчения.       Наконец, после того, что кажется минутами исступлённой пытки, пульс затихает, и Грейнджер замирает подо мной.       Я перекатываюсь на спину, и мы пялимся в потолок. Ну, я предполагаю, что она пялится. Возможно, её глаза закрыты, но я не знаю, потому что не смотрю. Пытаюсь успокоить дыхание, чтобы услышать её, но лёгкие жадно втягивают воздух и задыхаются в тихой комнате. Сердце колотится о рёбра — растущий в груди трепет от предвкушения не даёт успокоиться.       Затем она садится. Я краем глаза слежу за тем, как Грейнджер соскальзывает с кровати. Стоит ко мне спиной, собирая одежду по всей комнате. Губы мои кривятся в усмешке.       Теперь нет смысла прятаться от меня, говорю её сгорбленным плечам. Я видел каждый сантиметр, — её скрещённым рукам. Я знаю, как ты выглядишь, — её прядям волос, закрывающим лицо.       Я даже удивлён, что сожаление настигло её столь быстро. Не проходит и пяти минут после упавшего ей на плечи сокрушительного груза. Интересно, что сейчас у неё в голове? Мысли, пропитанные стыдом и…       Она поворачивается ко мне лицом и бросает кучу одежды в изножье кровати. Грейнджер поднимает руки над головой и издаёт отчётливый восторженный стон, вытягивая позвоночник. Она замечает, что я наблюдаю за ней, и улыбается.       Мне не хватает духа нахмуриться. Неужели она не понимает? Теперь для неё всё кончено. Никто и никогда не сравнится со мной. Впереди её ждут только разочарования.       Она заправляет волосы за ухо и облизывает губы. Думаю, её улыбка излишняя и не смягчит удар. Возможно, она скажет, что это ошибка. Что нужно притвориться, будто этого никогда не было. Что она не знает, о чём думала. Что…       — Когда увидимся снова?       Слова, сказанные будто на иностранном, бьют в уши. Я чуть не прошу её повторить их. Я почти уверен, что ослышался. Потому что это. Это не входило в план.       Открываю рот с твёрдым намерением спросить, почему она вообще захотела увидеться снова, но по какой-то причине говорю:       — Останься.