Самбики-сару

Понимал ли Антонио, что такое зло? Пожалуй, что нет. В свои пять он был смышленым, любопытным мальчишкой, который с интересом разговаривал с животными. Конечно, они иногда делились с ним рассказами о том, что кого-то съели. Но уловив суть пищевой цепочки, Антонио перестал так расстраиваться по этому поводу. Его не пугали ни ягуары, ни дикобразы. Животные, пусть и действовали на инстинктах, но все-таки слушались его и были дружелюбными. Гораздо больше беспокойства вызывали люди. Люди могли быть недовольными, злыми, агрессивными. И на них не действовало мысленное “Успокойся”. Еще люди могли смотреть так, что в груди поселялась тревога или тоска. От таких людей хотелось бежать как можно дальше. Но сейчас, во время праздника этих чужаков стало гораздо больше вокруг. Они пришли из-за гор и были откровенно неприятными. Не все. Но те, с кем малыш Антонио сталкивался — пугали его. Скалились зубами, вскидывали большие руки, говорили грубо, будто рыча. Хотелось безопасности. А безопасно было либо в папиных медвежьих объятиях, либо в руках сестры или брата. Мама была до того непредсказуемой, что с тревожащимся сердцем к ней не стоило подходить. Антонио оттеснили к самому краю толпы, и теперь он беспомощно вертелся на месте, пытаясь разглядеть высокую прическу сестры. Но, конечно, с его ростом это было большой проблемой. Максимум, что он хорошо видел, так это ноги и всякие цветные наряды, вроде сиреневой юбки у тетеньки впереди. Без любимых животных было не обойтись. Антонио закрыл глаза, настроился, сжав кулачки, и призвал тукана и ягуара. Через несколько тягостных минут над головой раздалось хлопанье крыльев. Пико опустился на его плечо и внимательно посмотрел одним глазом, склонив голову. — Нужно найти Долорес. Ну, или Камило, — почему-то смутился Антонио. К сестре хотелось больше. К тому же, внутри осела неясная тревога. Будто случилось что-то не очень хорошее. — Но потом обязательно Долорес. Пико издал понимающий клекот и взлетел, задевая крыльями головы стоящих впереди людей. Какая-то девушка недовольно фыркнула и пригладила растрепавшиеся волосы. — Осторожнее, мальчик. — Простите, сеньорита, — застеснявшись, Антонио сделал два шага назад и врезался в кого-то спиной. — Аккуратнее! — грубо рявкнули позади, и Антонио, вздрогнув, обернулся, чтобы встретиться взглядом с очень побитым дяденькой. Он прижимал к распухшему лицу огромную ладонь (даже больше, чем у папы!), и у него из носа, изо рта текли струйки крови. И одежда вся была вымазана в красных пятнах и траве. — Я не нарочно… — Антонио отшатнулся. — Может быть вам помочь… — можно было найти тетю Джульетту, наверняка у нее нашлась бы парочка ареп для этого бедолаги. — Я… — Иди отсюда! — злой человек замахнулся своим огромным кулаком, заставляя Антонио в страхе зажмуриться. Но тут же раздалось недовольное знакомое рычание. По ногам ударил мощный хвост. — Что за… Антонио распахнул глаза и, увидев Парса, стоящего впереди, провел рукой по пятнистой шерсти. Впрочем, это ягуара не успокоило, и он продолжал скалиться на чужака. — Не трогай его, — Антонио постарался вложить в голос всю уверенность и спокойствие, хотя сердце у него колотилось, как у маленькой птички. Парс, с недоверием глянув, скрыл клыки, но с места не сдвинулся, и, судя по лицу мужчины напротив, все еще сверлил его взглядом. — Один в людей превращается, этот с животными говорит… я думал, все слухи — шутка, розыгрыш… — побитый дядька попятился, утирая кровь рукавом. Со стороны сцены взорвались хлопушки да так громко, что и Антонио, и мужчина вздрогнули, а потом заиграла бодрая музыка, приглашающая всех на хоропо. И почти сразу же на плечо приземлился Пико и сообщил, что нашел и Долорес, и Камило. — Она плачет? — сердце сжалось от неясной боли. Антонио страшно расстраивался, когда кто-то рядом плакал. Особенно, если это была сестра или мама. Он, не раздумывая, вскочил на Парса. — Бежим! Огоньки свечей мелькали перед глазами, пока Антонио прижимался к чуть влажной шерсти. На одной из стен была нарисована Долорес цветным мелком — у нее были свои поклонницы в Энканто. Антонио пришпорил Парса, закусывая губу. Тревога внутри нарастала с каждым прыжком ягуара. — Долорес! Парс еще не успел остановиться, а Антонио уже начал слезать на полном ходу, едва только завидев сестру и брата, сидящих под деревом. Долорес уткнулась в плечо Камило, который обернулся в Мирабель, и, кажется, действительно плакала, но, услышав свое имя, вскинула голову и утерла глаза, будто ничего не было. Ноги сами несли его вперед, и трава обжигала голые лодыжки. Антонио почти с разбега впрыгнул на колени сестре и крепко-крепко обнял так, как обычно это делал папа. Ему такие объятия всегда хорошо помогали. — Почему ты плачешь? — он прижимался к ее плечу, ощущая чуть дрожащие руки на спине. — Все хорошо, солнышко, — сестрины пальцы чуть сжались, и Антонио вскинул голову. В уголках глаз Долорес скопились слезы. — Она плачет, — нахмурился Антонио, поворачиваясь к старшему брату. — Ее кто-то обидел, да? Камило отвел глаза за стеклами очков, которые отражали огонек свечки, стоящей справа. Потом встрепенулся и, обхватив Антонио за талию, потянул на себя. — Иди ко мне, дружок. Долорес… — он запнулся, прочищая горло, — не очень хорошо себя чувствует. Антонио позволил себя перенести на колени брата, но не отводил хмурого взгляда от сестры, которая сжимала кулачки, сминая красивую юбку. Ей было плохо, даже он это видел. И поэтому пошел ва-банк. — Братик… — это обращение действовало на Камило, как любой приказ Антонио любимым зверям. Старший брат почти не мог отказать, когда Антонио его так называл. Камило моргнул пару раз, и чуть напрягся. — Стань собой, — он должен был заглянуть в глаза брату, чтобы найти там правду. Ему Камило не мог врать по-настоящему (розыгрыши не в счет). — Нет, ну вы издеваетесь… — вздохнул Камило и бросил взгляд в сторону Долорес. Она слегка пожала плечиком и снова отвернулась. — Ладно… Вместо любимого лица дорогой кузины Мирабель возникло не менее любимое лицо старшего брата. Только оно было немного грязным и под носом уже подсохла струйка крови. В голове мелькнула догадка, которую Антонио не успел поймать за хвост. Поэтому он вцепился в плечи брата и снова настойчиво повернулся к сестре: — Тебя кто-то обидел? Почему ты грустишь? — Все хорошо, Тонито, — тяжело вздохнула Долорес, бездумно вперившись взглядом в маленькое зеркало, зажатое в руках. — Скажите мне! — Антонио очень редко кричал на близких, будучи вполне спокойным и даже стеснительным мальчиком. Но сейчас в нем поднималась волна беспокойства, и неизвестность все больше мучила. От него скрывали что-то очень плохое, а иначе — сказали бы сразу. — Это из-за того побитого дяденьки с большими руками?! Он и сам не понял, как эти слова выпрыгнули из его рта. Но эффект получился ошеломляющий. Камило вытаращил глаза, закашлялся и стал Долорес, потом тем самым дядькой (какой ужасный у него был взгляд), потом Антонио и снова собой. И все это за какие-то доли секунд. Долорес вскинула голову, прижала руки к глазам, выронив зеркало, и разрыдалась. По-настоящему и очень больно. Антонио искренне испугался, поэтому быстро переполз на колени сестре и попытался отнять ее ладони, чтобы расцеловать щеки. — Прости меня, пожалуйста, Долорес… — зашептал он, шмыгая носом. — Хочешь я тебе арахиса принесу? Ты только не плачь… — Да, тот мужик обидел Долорес, — Камило сжал кулаки. Он явно точил зуб на этого нехорошего дяденьку. — Мы с ним немного поговорили… — он разжал ладони и тут только Антонио заметил окровавленные костяшки. — Постой, а ты откуда знаешь? — кудряшки брата подпрыгнули от того, как он резко повернулся. — Видел на площади, — теперь Антонио аккуратно поглаживал пальчиками волосы сестры, которая повесив голову, тихо плакала. Парс ткнулся в его ногу и мурлыкнул. — Нет, Парс, его нельзя съесть. — Ну пусть хоть покусает, — предложил Камило. — Или змею наслать. — Дядя Бруно говорит, что людей нельзя убивать, — покачал головой Антонио. — Бог все видит. Он обнял сестру обеими ручонками и затих. Долорес в конце концов успокоилась и замерла. Камило раздраженно дышал, а потом подсел ближе и обнял их обоих. Антонио не говорил зла. Оно не должно было продолжаться в этом мире. Где-то есть Бог, который защитит всех, если ему хорошенько помолиться. Тем более накануне Рождества. Огонек маленькой свечи дергался в темноте, обещая успокоение.