Самбики-сару

Из ушей будто вылетели пробки, и всеобщий гул хлынул мощным потоком, стоило Долорес выскочить на свет площади. По телу отвратительными мурашками ползли чужие фантомные прикосновения, которыми ее “наградил” тот незнакомец в темноте. Долорес встряхнуло от ощущения собственной, как будто липкой, кожи. Хотелось сдернуть ее с себя, обнажиться до костей. Но и это вряд ли помогло бы избавиться от грязи, в которой она побывала. — Привет, куколка! — веселый оклик заставил Долорес отшатнуться. В городе стало слишком много чужаков, слишком. И незнакомые голоса лишь раздражали воспаленный напряженный мозг. — Слышала? Здесь странные люди, как наркоторговцы, — горячий шепот одной товарки на ухо другой. — Говорят, они пришли из-за гор… — Обещай никогда больше не плакать из-за таких глупостей, — назидательный тон чьей-то матери, поддерживаемый детскими всхлипами. — Какие у тебя красивые глаза! — восторженный голос и шорох цветочных лепестков. Долорес ощутила себя рыбкой, попавшей в аквариум, полный людских разговоров. Шум давил на голову терновым венцом, она даже была не способна контролировать и осознавать поступающую информацию. Долорес натыкалась на людей, кружа по площади и не зная, куда ей спрятаться, чтобы ее перестало, наконец, трясти от фантомных омерзительных пальцев, червями ползущими по оголенной коже. — Вот ты где! — сильные руки схватили ее, и Долорес в ужасе вскрикнула. Знакомое встревоженное лицо появилось напротив, и она (с облегчением?) узнала Мариано. — Что-то случилось? — Все нормально, — нет, ненормально. Плохо. До крика мерзко. Но Мариано ничего не заметил, только поднес к губам ее пальчики, глядя куда-то на сцену. Долорес едва не выпустила отчаянный стон. Она не хотела прикосновений. Не хотела людей вокруг. Не хотела голосов, разрывающих голову. Она слышала так много всего всю свою жизнь. И в этом было столько зла. И в том, что ее не услышал никто несколько минут назад в темноте, было еще что-то более ужасное. Колючее. Больное. Жгучее до костей. — Камило ушел искать тебя, — поделился Мариано, все стремясь прикоснуться, притянуть поближе. Долорес с трудом извернулась, отступая чуть в сторону. — Я так рад, что ты нашлась. Мое солнце, ты здесь со мной… Мариано мурлыкал что-то на ушко, пока Долорес пыталась уцепиться за хаотично скачущие мысли. В словах любви рассыпался Мариано. А спас ее Камило — дорогой младший братец. Хитрый, как лиса. Дурацкий, как веселье, которое он создавал. Он то и был теплым, как солнце. Не Долорес. А Камило. Наверное, только ему она могла бы сейчас довериться. Долорес сделала над собой усилие и прислушалась, вычленяя из общего гула голос братца. Ничего. Она тяжело вздохнула, повернув голову в сторону страшно темнеющей палатки, где ее… где она… Глаза защипало, и Долорес сжала кулачки. Не сейчас. Она напряглась, вслушиваясь в далекую тьму. Удар. Резкий. Беспощадный. Долорес вздрогнула, но продолжила слушать. Еще раз. Хлестко. Больно. Страшно. Но не страшнее, чем то, что случилось с ней. Если только страдал не Камило. Дол дернулась в сторону и замерла, не услышав продолжения. Все закончилось? — Но рождается солнечный свет во тьме и в сердцах слабых, — рождественская проповедь лилась вопреки творящемуся злу. Почему Бог допускает все это? — И из тишины возродится любовь. — Долорес, — руки коснулась холодная рука. Дол передернуло, и она стремительно обернулась. — Ты как? Долорес прищурилась, окидывая взглядом стоящую рядом Мирабель. В стеклах очков отражались огоньки многочисленных свечек, а в глазах — тоска. Мирабель вздохнула, и Дол уловила знакомый звук. Камило. — Я —ходячая катастрофа?... вопрос, слетевший с языка, уколол что-то в груди. Долорес не была идеальной, как Исабелла. Доставляла много хлопот своим даром, особенно, когда не могла удержать язык за зубами. В глазах бабушки, наверное, все еще была “разлучницей” Мариано и Исабеллы. Мама ее любила, но и она иногда говорила что-то вроде укоризненного “ты же старшая сестра!”. А теперь вот это… была невнимательна, слишком ярко оделась, позволила себя схватить… И подставила младшего брата… — Не больше, чем я — монстр, — хмыкнул Камило-Мирабель. Он попытался увести все в шутку. Но Долорес уловила те самые нотки горечи. В каждой его шутке была доля правды, которую он допускал. И в этой — больше, чем где-либо. — Уведи меня отсюда… — прошептала Долорес, протягивая руку. — Здесь мне не хватает воздуха… Камило кивнул, схватил ладонь ледяными пальцами и утянул Долорес в толпу. Мариано даже не обернулся. ————— Они сидели под раскидистым суаром. Прямо на траве, прижавшись друг к другу и глядя на маленькую свечку между ними. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил Камило, повернув кудрявую голову и блеснув стеклами очков. — Мертвой внутри, — вот так просто. Наверное, это было самое точное определение. — И живой снаружи. Даже не знаю, что из этого хуже. Хочется снять с себя кожу. — Прости, что не смог прийти раньше, — Камило тяжело вздохнул, а потом сжал кулаки. — И куда Мариано смотрел! — Никуда… Он и сейчас ничего не заметил, — Долорес прислушалась. — А, нет, все-таки заметил. Снова зовет меня. Можно я к нему не пойду? — Разумеется. — Стань собой… Не то, чтобы Долорес имела что-то против Мирабель. Кузина была забавной, теплой, несущей радость. Но сейчас гораздо важнее казалась близость родного брата. Хотелось посмотреть именно на него. Вот уж кто точно мог снять с себя чужую кожу. Только был ли он доволен этим? Лицо "Мирабель" исказилось в муке, но, выдержав ее умоляющий взгляд, "она" перевоплотилась. Долорес в ужасе ахнула, разглядывая окровавленную одежду и разбитые кулаки. Наверное, от перенапряжения из носа Камило текла тоненькая струйка крови. Или все-таки он тоже пострадал? — Долорес, — недовольно прошипел Камило, пытаясь увернуться от ее пальчиков, ощупывающих нос. — Не трогай. — Я схожу за тетей, — Дол вскочила на ноги, но Камило дернул ее за руку вниз. — Все нормально, — пробурчал Камило, хмуро наблюдая, как она снова садится. — Никуда ты больше одна ходить не будешь. А мне сейчас идти лень. Лучше послушай, что там этот ублюдок делает? Не сдох случайно? Долорес поморщилась, но все-таки прислушалась, напрягаясь. Между сопением сидящего рядом брата, призывами Мариано, треском свечек, музыкальными инструментами, топотом ног она все-таки уловила хриплый шепот и болезненные стоны. — Жив. Жалуется кому-то. Говорит, что не понял, кто это был. — Ты слышала… нас? — аккуратно уточнил Камило, наклоняя голову. — Слышала. — Не выдавай меня. Долорес раскрыла рот от возмущения, но Камило ее опередил: — Да, я знаю, что ты не выдашь специально. Просто не проболтайся случайно, если это станет известно. Они все-таки гости. И если он начнет трепаться о том, что кто-то стал им, то быстро вспомнят обо мне. Придется мне, видимо, почаще бывать в чужой шкуре следующие пару дней, — поморщился он, прислоняясь спиной к дереву и разочарованно выдыхая. — Говнюк. — Все зависит от Бога и немного от нас, — голос пастора влился в уши. Долорес нахмурилась, садясь поближе к брату. Раз все зависит от Бога, почему он все это допускает? Разве недостаточно страдал Иисус, пытаясь искупить грехи человеческие? Почему теперь должны страдать невинные? И кажется, он них самих зависит гораздо большее. Камило успел спасти ее, предотвращая преступление. А Долорес смолчит о том, что он сделал, защищая ее. Если это было "зло" (ей тоже хотелось, чтобы тот человек умер), то она больше не будет его слышать. — Я не выдам тебя. Если будут тебя искать, скажу, что у меня ухудшился слух. — И Абуэла снова запаникует, что волшебство гаснет, — хмыкнул Камило. — Я расскажу правду. Если смогу… — А ухудшение слуха спишешь на нервное потрясение? — брат очень хорошо ее понимал. По части обмана ему не было равных. — Да… — Ты можешь на меня положиться, — Камило накрыл холодной, с кровавыми подтеками рукой ее ручку. Долорес повернула ладонь и они сплели пальцы. — Я с тобой. — Спасибо… Огонек свечи дергался в окружающей их темноте. Если и был где-то островок спокойствия и безопасности, то это был Камило. Брат не даст ее в обиду. А она — не выдаст его. И все будет хорошо. Ведь так?