Погибель моя

— Сжечь ведьму!

— Но она красивая…

— Ладно. Но потом сжечь!

Комментаторы ПнФ

Ведьма действительно многих дев прекраснее. Даже сейчас, в подвальной камере, без еды и воды. «Как будто сама чем поживиться не найдет» — сказал брат. И правильно — кто ее знает, на что способна. Ведьм же Тьма порождает. Они хуже демонов, хуже чертей и бесов. Хуже всей на свете нечистой силы, и это любой вам скажет. Потому что ведьмы — люди. И вот она тоже — человек. — Кто явился? — поднимает глаза. Из-под растрепанных прядей смотрят две серые льдинки. — Чего хочешь? О, Хуайсан знает, чего. Неземная красота ведьм — вещь всеизвестная. Они и на костре на ангелов похожи. Пока не начинают кровавыми слезами рыдать. Но то потом. Сейчас перед ним совершенная женщина. Можно сказать, падший ангел с обугленными крыльями. На их перьях пепел и копоть рисуют узоры, а кровь дополняет картину. Жестокую, мрачную — но картину. — Поймешь сейчас, — ласково. Нет, боль он причинять не собирается. Ей предстоит еще натерпеться, он не станет первым. Потому к фарфорово-белой щеке прикасается бережно, нежно. Никто пострадать не должен от его восхищения. Он не собирается разрушать — только лишь ощутить. Она сопротивляться и не думает. Наверное, как все. Боится. Хуайсан отводит пряди волос назад. Хочется все-таки полностью лицо видеть. Бледное, светлое, даже почти без синяков-царапин. Только кровоподтек над правой бровью, но он своеобразно красит. Красный-белый-черный. И серые глаза-льдинки. Медленно проводит по подбородку, заставляя глаза поднять. Пусть хоть посмотрит на него. Не зачарует, сил не хватит, но вот взглянуть, запомнить — запросто. Она молчит все еще. Не вырывается, не застывает камнем. Но и не думает что-нибудь сделать хотя бы. Резко вздергивает вверх — ну, подними глазки! Подними, посмотри, не ему одному же… — Хоть слово бы сказал. Неинтересно. Дрожью прошибает. Глаза ее будто видят насквозь. Сквозь маски, сквозь тело, сквозь душу и мысли. Ничего нет, что от них скрылось бы, спасти ничто не сможет. Ледяной дождь, снежный вихрь — и вместе с тем адское пламя. В этих глазах нет Тьмы — понимает про себя Хуайсан. Нет Тьмы, нет ненависти-злобы. Ничего нет из того, что брат опасным называл. Сплошной лед. Горячий лед. Он уходит в этот раз ни с чем. И не знает, будет ли второй. Будет. И случается недели через две. Спать невозможно, когда перед глазами холодный взгляд. Холодный — и уставший. Отравленный, покинутый. Не пустой, но лучше бы был пустым. Лучше бы и оставалась ведьма ведьмой. Лучше была бы и дальше в глазах его темной тварью, а не человеком в очередь первую. Человеком — то есть таким же, как Хуайсан. Таким же живым. Таким же, какому бывает больно. Больно, и никак больше. Что хочешь делай, дай только отмучиться. Он не встречал еще таких, что на костер добровольно бы взошли. А вот она — взошла бы. И взором своим бы потушила огонь. А он имя не спросил даже. Ему и нужно-то не было, но… Человек без имени — что за человек? — Опять пришел? — на этот раз сама на него смотрит. Не пронзительно, изучающе. — Таки хочешь взять свое? — безнадежная, пустая совсем усмешка. — Не думаю, — улыбается ей в ответ. Легко, непринужденно — но он один знает, насколько внутри все натянуто. Она его боится. Он ее тоже. — Пф, — так и слышится «размазня» в тоне. И куча еще иже с ним, но больше по привычке. Потому что надо. Иначе… Иначе — «угроза». Пусть лучше уж размазней остается. Он же не собирается на самом деле…сейчас так точно. Потом тоже вряд ли, но признаваться в этом не хочется. Садится рядом с ней. Чтобы глаза в глаза, а не сверху вниз. — Как хоть тебя зовут? — выпаливает она, окидывая взглядом. Оценивает. — Не Хуайсан, — без запинки выдает он. Сам не знает, зачем. — Сын Не Минцзюэ? — безразлично. — Брат, — как должное. — Понятно. — А ты? — в ответ. Молчание. Непонятное. Но не неприятное. — Он тебе не сказал? — поворачивает к нему голову. — Я опаснее всех существующих ныне ведьм, меня каждой собаке положено знать. Хотя кем положено… — снова усмешка. Горькая, опустошенная и — Хуайсан почему-то уверен — выстраданная. — Старейшина Илина. — А имя? Интерес загорается, снежинками на снегу переливаясь в глазах. Первый раз он видит, чтоб это лицо живым было. Не маска, не воск и не мрамор. И как-то сразу верится, что она, на самом-то деле, вряд ли его старше. Она тоже…жить умеет. — Вэй Усянь. Если хочешь, Вэй Ин. — Вэй Ин подходит лучше. Она улыбается. На миг, на секундочку, но улыбается. И все мысли Хуайсана о совершенных женщинах-ангелах трещину дают. Совершенная. Но — настоящая. Тут не так что-то. А что? Хуайсан поначалу гадает. Потом ищет в книгах. В знакомых, незнакомых, и даже в тех, которые сроду бы не взял. Собирает все слухи по двору, а потом и по крепости. К брату пойти не решается, но и без того чуть-чуть — и будет достаточно. От некоторых вещей плакать хочется. А от других кровь стынет в жилах. Старейшина Илина. Сильнейшая ведьма последнего столетия. Переступившая все черты, какие вообще можно. Она поднимала тысячи трупов, взмахом руки губила сотни. Купалась в крови врагов и зелья варила из слез девственниц. Заставляла умирать в страшных, ужасающих муках, заживо разрывая несчастных. Предала всех родных своих, родной клан и семью приемную. Кого-то свела в могилу, кому-то сломала жизнь. — Не женщина, бес, — сказал один воин. — Адская тварь, судачат, что сам Дьявол, — и сплюнул. — Но красивая, сучка. Ни один еще не устоял. Столько слухов, что страшно. — А лет-то ей сколько? — Да хрен ее знает. Вроде как тебе, младший господин. Что-то там на войне случилось, и вот. Что-то ломается внутри. Так не должно быть. Так не может из ничего произойти. Только вот из-за чего да как не удается разузнать. Кого ни спроси, ни у кого не сходится. Даже двух одинаковых историй нет, у всех разное. В следующий раз Хуайсан зачем-то берет в камеру яблок. Свежих, сладких. Целую корзину. Старейшина Илина — Вэй Ин — на него как на идиота смотрит. — Это что? — Это тебе. — Не отравлено? — с подозрением. — Ладно, какая разница, — берет цепкими пальцами одно. Сочное, красное. Смачно откусывает кусок. Еще один, еще и еще. Неаккуратно, размазывая сок по подбородку — но у Хуайсана только что не текут слюнки. Ни один…не устоял, значит. Целует. Беспорядочно, сумбурно, ни на что не взирая. Горечь и сладость, липкий сок и пепел. Чары, не чары, но никак. Не сразу понимает, что ему отвечают. Отвечают со всей страстью, на какую способны, со всей чувственностью, какая в сердце бьется. В этот раз они только целуются. Много и долго. Но и разговаривают потом столько же. Или пока не кончаются яблоки. — Почему все позволяешь? — закономерный вопрос. Может, хоть она понимает, что они только что… — Знаешь, — с каким-то безнадежным наслаждением. — Было бы преступно почти что нетронутой помереть. Особенно мне. Хуайсан давится яблоком. Почти?.. — Лицо попроще сделай, — смеется Вэй Ин. — И меньше слухи собирай. У него, видать, все на лбу написано… — «Ни один не устоит» вообще забудь, — отводит взгляд. Смотрит пустыми глазами на колени свои. — Один только не устоял. Ну, кроме тебя. — И что с ним? — срывается с языка. Ну кто такое спрашивает, конечно, вот ведь умник. — Ничего, — таким же пустым тоном. — Что сейчас будет-то с мертвым. Молчание. На этот раз — другое. Для каждого из них разное. — Он сам. Но мне никто не верит. В эту ночь Хуайсан снова не спит. Размышляет обо всем. Кем он был, это чертов «один»? И как… Интересно, любил ее? — Лань Ванцзи, — отвечает брат. — Благороднейший из благородных. Поддался ей, и с обрыва, — и наклоняется к Хуайсану. Ладони свои огромные на тонкие плечи кладет. — Что хочешь твори с этой девкой. Не поддавайся только. — Не поддамся, — «давно поддался». Давно сдался чарам. Если это, конечно, чары. Брат не узнает. Брату незачем знать, как часто в камере Хуайсан бывает. Как целует, ласкает, и то же получает в ответ. Наваждение, не иначе. Наваждение, желание — и только. Только это. И вместе с тем…помочь все-таки хочется. Чем может, как может. Если он что-то может. Нельзя ведьмам помогать. Нельзя вообще с ними разговаривать, запросто погубит. Спутался с ведьмой — нашел свою гибель. А даже если и нашел, Хуайсан не против. Его гибель прекрасная, хоть и в копоти вся. У его гибели глаза горят холодом, а руки нежнее нежного. И голос — не ангельский, но живой женщины. Спасения нет. Прощения нет. И не надо. — Ты вот зачем это делаешь? — недоумевает Вэй Ин. — Жить расхотелось? — Не знаю, — да если б он знал. Если б понимал, что творится с ним! Все мысли, все на свете — только о Вэй Ин. До того уже дошло, что умереть вместе с ней готов. Или не вместе, но ради. — Ну и дурак, — кладет ему на колено руку. — Но хотя бы красивый, — призывно пальцами проводит по бедру. — Не как Лань Чжань, конечно, но тоже. И по-хозяйски садится к Хуайсану на колени, раздвинув ноги. Ему ничего не остается, как взять за талию и к себе прижать. Так тесно, как можно. Так сладко, как никогда ни с кем. Он боли не причинит. Всего лишь несколько мгновений разделит с ней. Со своим наваждением. Со своей гибелью. Срывая с губ вздохи и стоны, сжимая бедра и прижимаясь к груди. Пусть. Пусть исчезнет в эту же секунду. К черту. — А что за… Лань Чжань? — закончив. — Предыдущий, — задумчиво. — Ханьгун-Цзюнь, Лань Ванцзи. Не смог между мной и кланом выбрать. Долг ему не позволял на ведьме жениться. — И что он?.. — С обрыва бросился. Даже не успели… поговорить. — О чем? — снова срывается непроизвольно. О чем можно тут говорить?.. Да обо всем на свете, чтоб его. И еще о чем-нибудь вдогонку. — Он упорный был, — грустно. — Жениться на мне хотел. Сгореть на одном костре предлагал… — А хочешь, я с тобой сгорю? Вэй Ин, кажется, дар речи теряет. И так смотрит, будто он непонятно что предложил. — Я Лань Чжаня после этих слов послала. И тебя сейчас тоже пошлю. Не обижайся, — вопреки словам обнимает, прильнув. И Хуайсан обнимает, прижав к себе. — Не надо тебе сгорать, — тихо. — Ты жить должен. — Никому я не должен, — целует в лоб. — Сам себе ты должен. — Пусть. Пусть брат накажет. Пусть все веера сожжет и воевать заставит. Пусть жизнь адом станет, бездна под ногами разверзнется. Пусть в легких осядет пепел, а тело сожрет огонь. Он не отпустит. Ни за что. — А что про тебя говорят…правда? Про реки крови? — До единого слова, будь оно проклято, — непринужденно. — Я топила в алом кипятке, Хуайсан. А ему плевать. Сам в ужасе, но — плевать. — Значит, они заслужили. Конечно, нет. Конечно же, чем можно утопление в крови заслужить? Но если и могли, то единицы. Не сотни тех, кто был утоплен. Но неважно. Ничего не важно, никто не важен. Кроме Вэй Ин. Самой прекрасной, самой чудесной. Здесь и сейчас. Наутро на стол падает сабля. — Отрежешь ей волосы сам, — припечатывает брат. — Ждать нельзя уже, — «хватит, наигрался». — Мы не Цзинь, чтоб до последнего, сам знаешь. Внутри что-то падает камнем. Свист стоит в ушах. Ему — и отрезать ей волосы. Подписать приговор, самолично столкнуть в костер и поджечь. Оборвать ей жизнь, вырвать подпаленные крылья с корнем. Растоптать, уничтожить. То, о чем ее глаза только перестали молить. Хуайсан волосы на себе рвать готов, но приказ есть приказ. Саблю в руки, любовь заткни за пояс. Ты сын клана Не, хочешь того или нет. Молитвы не помогут, можешь не пробовать. И что, что любишь?! Плевать. «Плевать-плевать-плевать» — твердит себе, выходя во двор. Но бесполезно — пальцы рукоять сжимают до крови. Того и гляди, предательски слезы польются. — Ты не посмеешь, — на Вэй Ин сил нет смотреть. Поэтому Хуайсан просто делает. Свист лезвия — и длинные волосы на траву падают. Не заплести больше кос, не вплести в них лент и заколок. Да она и не хотела, наверное, никогда. — Ублюдок, — а это еще лучшее, что можно сейчас сказать. Он как только себя не называет, но перебивает одной мыслью. Приказ. Клан. Брат. Дороже ведьмы. Дороже сердца. Дороже счастья. — Зажечь костер. Но куда ж от этих глаз денешься, которые в душу смотрят. Огонь топит в них лед, и остается горечь, и пламя похлеще костра, и… И боль. Так много, что впору самому захлебнуться. Каждый огонек, каждый всполох высвобождает океаны. А когда лед окончательно тает — слезы. Стеклянные, чистые ручейки на грязных щеках. Маленькие, не холодные уже капельки не в силах пламени погасить. Туман застилает глаза. Страшнейший грех — он ведь не убийство, не измена. И даже не сквернословие, не чревоугодие, не избиение ближнего. Предательство. Нельзя так. Невозможно, не нравится, не нужно, неправильно! А в голове только одна мысль бьется. «Лань Ванцзи не сделал выбор». Шаг к костру. Обдает — почти опаляет — дымом, горячим воздухом, духом горелого дерева. «А я сделаю». Еще шаг. Крики за спиной. Медленно тлеющий подол одежд. «Правильно сделаю». Адское пламя.

«Заслужил. Хоть и дурак, не спорю».

«А зачем?».

«А иначе — никак».