апноэ

Пробудившись после попойки, Хёнджин сразу же проклинает себя за то, что поддался уговорам и позволил себе выпить. Он пытался избегать этого довольно продолжительное время, потому что не контролировать своё тело, разум и язык – плохой расклад. Но невозможно отрицать то приятное чувство, когда спиртное, попадая в организм, расслабляет конечности, освобождает голову от бесконтрольного счёта секунд и дарует лёгким возможность выдохнуть. Это опасное состояние захватывает власть, свергая концентрацию и контроль, протягивая чернильные пальцы к ключу, сдерживающему зверя за замком. Стряхнув сонливость, парень резво соскакивает с кровати, не обращая внимание на стучащие молоточки в висках. Всё-таки неимоверно редкие возлияния дают о себе знать – он чувствует себя вполне нормально. Почти. Хёнджин понял, что уснул на диване после того, как выпроводил людей с милой улыбочкой, приклеенной на лицо, и убрал весь срач, что они оставили. Каким бы уставшим он ни был, оставлять грязной посуду, стоявшие где попало пустые бутылки, обёртки от чипсов он не мог. Быть невероятной чистюлей действительно утомительно. Именно поэтому он не любил гостей. От меланхоличного стояния посреди чистой комнаты его отвлекла настойчивая трель дверного звонка и последующая череда стуков, выбивающих определённый ритм. Ну, пожалуй, кроме некоторых гостей. Щёлкнув замком, Хван отпустил дверь, которая, беспомощно скрипнув, медленно открывала обзор на пришедшего. Заявившийся не спешил войти, не тянул железяку, не говорил. Он просто ждал, когда ручка ударится о стенку, в уже появившуюся ямку со стёртой краской. – Не устал от своего пафоса ещё? – Хёнджин нарушил тишину, покидая порог квартиры, удаляясь в сторону ванны. Это стало почти ритуалом – молчаливое приветствие без каких-либо признаков инициативности. Да, по-детски, но почему-то грело. Раздражённость была наигранной и оба это знали. – Для кого пафос, а для кого эффектность, – Ли Минхо опёрся на косяк, наблюдая за чистившим зубы парнем. Хван поймал его взгляд и, оперативно работая щёткой, демонстративно закатил глаза. – Смотрю, чувствуешь себя прекрасно, – продолжил Минхо, – хотя хотелось бы посмотреть немножко на твои страдания. Ты вчера так забавно пытался уклоняться от попыток сонбэ подлить ещё крапаль алкашки в стаканчик, мне стало тебя жалко. Почти. – И звание «Самый саркастичный ублюдок» получает… – вытирая лицо, Хёнджин кинул выразительный взгляд на улыбавшегося парня. Включив чайник, Хван пошёл на поиске телефона, коря себя, что всегда ставит его в режим «полёта» и при этом постоянно теряет. Обнаружив его на зарядке (молодец, чувак!), принялся сметать уведомления, не читая. Даже здесь ему нужен был порядок. Если понадобится что-то узнать, он просто зайдёт в нужное приложение, а эта шторка на экране просто выводила из себя. – Кстати, а чего это ты припёрся ко мне в воскресенье? Разве сегодня не твоя смена? Хёнджин плюхнулся на стул за барной стойкой, разделяющей небольшую кухню с гостиной, ожидая свою чашку чёрного чая без сахара, которая не заставила себя ждать, оказавшись прямо перед ним в следующую минуту. Усаживаясь на противоположной стороне, Минхо болтал ложкой в кружке, не касаясь стенок стакана, хотя там тоже не было сахара. Осталась привычка после того, как перестал есть сладкое вовсе. – Моя. Была. Но Куен попросил махнуться, поэтому я сегодня с тобой. Парни уже давно знакомы. Будучи на два года старше, Минхо почти заканчивает бакалавриат в их университете, пока Хёнджин учится на втором курсе. Живут в соседних домах, обучаются в одном заведении, работают в одном месте – что это? Зависимость? Неужели они действительно так нуждаются в присутствии друг друга рядом? Хёнджин сверлит взглядом руку сидящего напротив парня, продолжающего мешать несуществующие бисеринки сахара в чае, пока в его мыслях в лихорадочном темпе проносятся бесконечные вопросы, на которые он, впрочем, знает ответы. Если бы Хван был Атлантом, то Минхо подставил бы свои плечи, чтобы держать небосвод вместе. Связь соулмейтов так велика, что даже тишина разбивается о её силу. – Тц, опять с тобой, – пробурчал Хёнджин, громко всасывая тёплый чай, издавая мерзкий бурлящий звук, выбешивая своего друга в доли секунды. – Остановись, блять, так делать. Хван, разумеется, повторяет. Наигравшись, парень поворачивает голову в сторону окна и всматривается в расплывчатое отражение. Точно, надо подкрасить корни. – Мой люби-и-имый хё-ё-ёнчик! Взгляд прищуренных глаз Минхо, брошенный через плечо, пока он моет посуду, заставляет Хёнджина рассмеяться. – Ты же мой самый родненький, помнишь, да? И ты не позволишь мне быть уродцем, я знаю! – Хван игнорирует «как будто что-то тебя спасёт» и, широко улыбаясь, направляется за краской.

* * *

Выйдя из душа, Хёнджин сушит феном волосы, слегка пахнущие аммиаком. Минхо часто ему говорит, что именно его золотые локоны по плечи являются причиной вереницы гостей на месте их работы. Усмехаясь, он укладывает свою шевелюру, собрав верхнюю часть в хвост, а нижнюю оставив распущенной, короткие пряди у лица самовольно выбиваются из тугой резинки и нежно обрамляют лицо, выделяя льдисто-голубые глаза в линзах на бледной коже. Натянув бесшовные плавки, Хван надевает кожаные штаны, выгодно подчёркивающие его упругие ягодицы, перекатывающиеся мышцы бёдер и являя похотливым взорам холм спереди. Чёрная полупрозрачная шёлковая рубашка, летающая при каждом шаге и обнажающая острые соблазнительные ключицы и ярёмную ямку, находится в топе среди вожделеющих взглядов. Закрепив широкий ремень, вставив в уши серебряные серьги-кольца и на левый хрящик каффу в форме зажима, перекинув через шею простую цепь с крупным плетением, Хёнджин смотрит в зеркало. Можно ли считать, что он продаёт свою внешность? Или продаётся из-за неё? Он работает в закрытом клубе «Dolls». Это очень популярное заведение среди богатеньких карманов. Забавно, что большинство думает, будто это просто место, где девочки танцуют на сцене и дяденьки пихают им в трусики долларовые купюры. Забавно. Только из девочек там только леди, показывающие на входе золотые членские карты. Весь персонал – парни от девятнадцати до двадцати семи. Бармены, танцовщики, официанты. Таких можно встретить в дневное время в каком-нибудь кафе. Но навряд ли кто-то из них участвует в оргиях или БДСМ-играх. Хёнджин думал, что всё добровольно. Хочешь заработать больше? Трахни вон ту женщину в белой шубе, надетой на голое тело, с бриллиантовым колье, сверкающем в полумраке помещения. Или позволь трахнуть себя сидящему в углу стареющему донжуану, докуривающему третью сигарету за последние пять минут и высматривающим, словно коршун, очередную жертву для воплощения своих грязных мыслей. Или всё вместе. Бондаж звучит не страшно за полторы тысячи долларов, верно? Облизывание пальцев твоих ног не мерзко же за тысячу долларов? Сам он участвовал только как смотрящий. Пару возбуждал тот факт, что за ними из-под опущенных век наблюдает молодой, горячий парень. Они попросили его обнажить торс и сесть на стул с высокой спинкой, обитой красным бархатом, что создавало впечатления трона, а сами, как животные, совокуплялись у его ног. Он равнодушным взглядом бродил по изгибам плоти, слушая нарочито громкие стоны, имеющие цель, очевидно, разбудить в нём желание. Кончая, они смотрели на него. А он ни разу не отвёл взора, потому что деньги важнее его подавляемой тошноты. Хван работает помощником бармена. Он понял в первый день: ни в коем случае нельзя выходить в зал, ведь если выйдешь – гиены нападут и потащат в тесные комнаты, просить и молить разрешить пососать яички [такое было] или вылизать подмышки [и это тоже]. Каждая смена – невероятный стресс. Смотря на мальчиков, бродящих в ничего не скрывающей одежде, которых тут же сцапывают и уносят, как волки овец, в приватные места, в нём просыпается мясник. Начищая стаканы до скрипа, он представляет, как ловит уже закрывающуюся дверь, скрывающуюся за тяжёлыми шторами в стене, выхватывает безвольное, уже обнажённое, тело из пары рук, оставляющих синяки на тонкой коже, и уносит прочь. Он воображает, как вбивает носы в черепа всех этих до одури богатых, но прогнивших до костей, людей. Ему хочется подвесить их самих под потолок и хлестать прутом, что есть мочи, пока не останется лишь кровавое месиво. Да, каждая смена действительно больно давит на человечную часть, но ему нужны деньги, поэтому приходится сказать себе завалить хлебальник и продолжать с улыбкой разливать напитки, флиртовать и оставаться равнодушным к измученным созданиям с пустыми глазами. Оторвавшись от созерцания своего наряда, Хёнджин накидывает кожанку, подхватывает небольшой рюкзак, телефон с ключами и, глубоко вздохнув, выходит за пределы своего ровно бьющегося сердца.

* * *

Клуб открывается в полночь и работает до семи утра четыре дня в неделю. Персонал приходит к одиннадцати, кому что надо подготовить. Нырнув в здание через задний вход, Хёнджина моментально обволакивает медленная, тягучая мелодия, приглушённо танцующая среди теней. Разумеется, интерьер выполнен в благородном винном цвете, скользящим, словно змея, между чернильно-чёрным. Кто вообще придумал, что именно эти два цвета способны передать порочность подобных мест? Человек сам придаёт всему определённый смысл. И здесь, сами того не желая, багряный пробуждает в людских душах желания подавлять, наказывать, вынуждать. Брать. А полумрак придаёт уверенность, прижимаясь к роговице глаз, шепча «можно». Встав у края порога, Хван обвёл взглядом основную часть зала. Если он спустится на десять ступеней вниз, то окажется возле длинной барной стойки, занимающей добрую часть правой стены. Повернув голову налево, увидит в середине широкую округлую сцену, подсвеченную тусклым белым светом снизу и сверху. Она специально стоит обособленно, чтобы парни не могли сразу скрыться. Им придётся спускаться и идти за кулисы, но никто не доходит – их хватают, как только носочки пальцев ног касаются последней ступени сцены. Дальше площадки похоти находятся полуприватные кабинки, огороженные друг от друга стенами. Вход обрамляется шторами. Ничего не мешает хищникам ринуться к гибкой, раненой лани. На равном расстоянии располагаются три лестницы, ведущие на второй, третий и четвёртый этажи. На первом же прямо возле каждой скрываются двери в тон стене с золотой ручкой. Если комната занята – на двери появляется надпись «Gameplay». Хёнджин с минуту смотрит на самый дальний от его места кусок дерева с горящей фразой. Встряхнув плечами, он идёт к парню, смешивающему напитки. У главного бармена, стоящего спиной, светло-русые вьющиеся волосы средней длины, разделённые на ровный пробор посередине. Одет он в длинную чёрную хлопковую рубашку, завязанную на торсе плетёной верёвкой и чёрные джинсы. – Привет, хён, – Хван здоровается, падая на стул и ждёт, когда тот повернётся, чтобы получить свою дозу тепла. Названный оборачивается и одаривает сидящего самой яркой улыбкой, вселяющий в растрёпанные чувства весь уют мира. Если бы комфорт был человеком, то он стал бы Чаном. Хёнджин с жадностью всматривается в искреннее лицо подошедшего, в ямочки на щеках, в блестящие от радости глаза, превратившиеся в полумесяца, в оголившийся ровный ряд зубов. Как человек, сияющий ярче тысячи солнц, способен работать здесь? Он всегда первый заботится о мальчиках, замазывая их раны; помогая подниматься с кроватей, вынося на руках; леча их своей аурой бескомпромиссной любви; держа в объятиях, пока те бьются в истерике. Для всех находит слова поддержки. Приносит вкусняшки, треплет по голове. Прикасается без омерзения или вожделения. Он никого не осуждает и не поучает. И всегда смотрит прямо в глаза, показывая, что в них нет и толики порицания. Все его невероятно ценят. Он – нескончаемый источник подзарядки. Мальчики тянутся к Чану. Ну, кроме одного. – Привет-привет, принц, как дела? О, смотрю, обновил цвет волос! Сегодня точно от этой стойки не отойдут, а я так хотел отдохнуть, – парень смеётся, по привычке натирая и без того сияющую столешницу. – Ой, не ври, поспаивать людей для тебя лучше любого праздника. – Каюсь, виновен! Хм, а ты чего один? Разве у твоего друга сегодня не смена? Хёнджин внутренне глубоко вздыхает. Он чувствовал себя заложником между этими двумя. Каждый раз накалённый воздух, стоило их взглядам пересечься, обжигал его лёгкие до жжения в горле. Почему Минхо сопротивляется очевидному сексуальному напряжению, крутящемуся змеёй подле его ног и соблазняя, маня, очаровывая? Почему Чан не предпринимает попыток сблизиться, издалека посылая абсолютно однозначные флюиды? И почему Хёнджин должен быть их личным буфером? Он неоднократно говорил Ли: «Просто потрахайтесь уже», но парень только отмахивался. Набивает цену? Разве она и так уже не непомерна высока? Идеальное лицо с высокими скулами, вечно полуприкрытые пухлые губы, будто нарывающиеся на поцелуй, прямой нос. И совершенно бешеный, наэлектризованный взгляд агатовых глаз исподлобья, от которого трясутся внутренности. Подтянутое тело, сшибающее с ног своей статностью. Только эти бёдра чего стоят! А в сочетании с огненной шевелюрой возникает желание специально поднести ладони к огню, заранее зная, что получишь ожог. Окей, так-то есть, за что платить. И продавец вправе устанавливать цену такой, какой посчитает нужным. По коже, не защищённой полупрозрачной рубашкой, прошёлся холодок, и на плечо мягко легла рука. Явился. – Моя персона никак не оставит тебя в покое, – Минхо намеренно делает паузу, а Хёнджин как бы невзначай растягивает ладонь на губах и подбородке, словно пытаясь защититься от взревевших в воздухе искр, – Кристофер. Опять. Опять, блять. Ли прекрасно знает, что Чан не любит, когда его называют полным именем, но что? Правильно, зовёт его только так. Такими темпами он когда-нибудь будет трахнут на месте. А может он именно этого добивается?.. – Рад видеть тебя, Ли Ноу, – Чан моментально меняется, стоит появиться Минхо. Его движения становятся плавными, взгляд одновременно томным и дерзким, весь он – готовящийся к прыжку зверь, дразнящий свою наивную жертву заранее отобранной возможностью спастись. Хёнджин косится на друга, добровольно-принудительно варясь в этом котле из обжигающе-жгучей похоти, раскалывающей все существующие молекулы в его организме. Он даже не занимается сексом, но чувствует, как в данную секунду плавится кожа. – Я вроде просил называть меня Чаном. – Разве? – Минхо скучающе пожимает плечами, переводя взгляд на застывшего Хвана, толкает его в плечо и, не дожидаясь, вальяжной походкой, покачивая бёдрами, направляется в сторону раздевалки. Две пары глаз падают на блестящие чёрные кожаные штаны с прозрачными вставками под ягодицами и белый кроп-топ, обнажающий при ходьбе поясницу. Хёнджин снова скашивает взгляд. В полуприкрытых глазах Чана, неотрывно глядящего вслед уходящему парню, отчётливо виднеется принятый вызов и обещание. Ну, пора ретироваться, кажется. – Я пойду, хён, увидимся, – Хван делает резкий полупоклон и спешит за другом. Вероятно, это ему почудилось, но он как будто услышал: «Какой непослушный котёнок». Влетев в помещение для персонала, Хёнджин с разбега прыгает на растянувшегося на небольшом диванчике Минхо. Тот кряхтит от неожиданности и пытается убрать острые конечности от своих мягких мест. – Какого хуя это продолжается, а? Ты зовёшь его полным именем, он тебя псевдонимом, это что за странное противостояние? Я там, блять, чуть не сгорел в пожаре вашей страсти, а вы сказали всего пару предложений! – Не спрашивай меня ни о чём, я сам не ебу, что это, и это пиздец бесит. – Так ты собираешься поддаться? – Когда это я поддавался? Разговор прерывает ввалившаяся компания из трёх человек. Парни здороваются и обсуждают отвлечённые темы. Они никогда не касаются того, что происходит в пределах этого заведения. Даже если кого-то пятнадцать минут развязывают из сложных узлов и превращают из гульки назад в человека. Даже если кого-то держат под струями воды, пока другой смывает пот, слюни и сперму. Даже если кому-то делают промывание желудка в частной клинике ночью, потому что «гостю» нравится трахать бессознательное тело. Хёнджин наблюдает за взмахами тонких запястий, за выступающими венами, прозрачно-голубыми линиями вьющимися по бледной коже, за потрескавшимися алыми губами, напрочь замазанными восстанавливающим гелем, за бесконечно-синими морями под глазами, за отсутствием блеска в уставшем взгляде. Он в который раз прокручивает в голове: это же добровольно? Какие обстоятельства должны быть у человека, чтобы пойти работать сюда в качестве, ну, вот в этом? В «Dolls» 12 парней – из тех, что соглашаются на... разное. Охрана (на самом деле, просто красивые мальчики, следящие за временем, проведённым в приваткомнатах и помогающие в случае «неожиданностей»; Минхо один из них) – 6 человек. Бармен и его помощник. Есть ещё работники кухни, уборки, но с ними мало пересечений и они отрезаны от происходящего. Хван попал сюда два месяца назад, когда стоял вечером на углу клуба, ожидая Минхо, устраивающегося туда по знакомству через одногруппника. К нему подошёл Чан, поинтересовавшись, не замёрз ли он. Они разговорились и вот он здесь. Видел ли Хёнджин хоть раз владельца? Нет. Говорят, он большая шишка, раз смог открыть это заведение в центре Сеула. Сюда действительно попадают исключительно влиятельные люди с огромными залежами денег. Казалось, что таких много и их правда достаточно, но не все, видимо, проходят отбор. Только самые отмороженные извращенцы, а у таких, как правило, и бабла гора, и связей, и самые отбитые желания. Каждая смена – это прыжок в неизвестность. Парней всего три, а гостей может быть пятнадцать. И как делить? Хван поёжился, сотрясая лежащего под ним Минхо, отчего тот столкнул его, зажав между спинкой дивана и своей спиной. Как хотелось бы остаться так лежать до утра.

* * *

Раз. Наливая в гранёный стакан на глаз шотландский виски, Хёнджин подхватывает бутылку ликёра амаретто, смешивая алкоголь и дополняя щедрой порцией кусочков льда. Два. Поставив напиток перед мужчиной, он улыбается, чувствуя, как сходит кожа от пристального, немигающего взгляда. Этот ублюдок всегда берёт только «Крёстного отца», выжигая «трахать» на теле парня. Чёрные волосы с тонкими нитями серебра в них, зализанные назад обильным количеством лака, глубоко посаженные глаза с массивными надбровными дугами и изогнутые в полуухмылке тонкие губы, каждый раз касающиеся границы стакана, будто обхватывают член. Дорогущий красный костюм, по несколько золотых перстней с драгоценными камнями и раздутое самомнение. Ничтожество. Три. Уже прошло пять часов смены и никаких эксцесов не произошло. Ну, кроме очевидного. Мальчики выходят, когда заканчивается время, на своих ногах. Четыре. Хёнджин смотрит на Чана, смеющегося с двумя женщинами. Сначала бесило, что такой светлый человек распыляет свою положительную энергетику, словно из пулевизатора, на всех подряд. Чуть позже только пришло осознание, что он намеренно дарит улыбки. Так он отвлекает змей, чтобы кролики могли сбежать. Он как маяк, зазывающий радостным лицом заблудившихся. Чем он щедрее, тем быстрее идёт время. Пять. Готовя очередной коктейль, Хван чувствует, как волосы на затылке встали дыбом и послали мощнейший импульс в солнечное сплетение. В эту же секунду он видит Минхо, идущего вдоль стены с Тху на руках, чья голова безвольно лежит на согнутом локте Ли. Шесть. Хёнджин отмечает мягкую поступь друга, тело, расположенное на вытянутых, словно палки, дрожащих руках и невероятную осторожность Минхо, входящего в дверной проём. Взор притягивают свисающие лоскуты когда-то белого жакета с яркими красными пятнами. Семь. Восемь. Девять. Хван считает вздохи. – Ой, а что это с малышом? Ему плохо стало? Мелодичный голос, прозвучавший с таким искренним сожалением, ударяет по нервам Хёнджина, как два стальных меча, встретившихся в схватке. Где-то внутри зреет чувство, тёмное и влекущее, молящее откликнуться на свой немой зов. Как его не глуши, оно рвётся на волю, словно Кронос, запечатанный в Тартаре. Заманивая и соблазняя, оно шепчет близь сердца, обещая и клянясь. Парень чувствует, как бурлит кровь в ушах, вздыбливая вены своим бурным потоком, как головная боль от напряжения взрывается, отдавая в глазницы. Ещё секунда и... На плечо падает, крепко стискивая, тяжёлая рука. Чан улыбается сидящим у барной стойке нескольким оставшимся людям, слегка подталкивая парня к выходу. – А, да, всё-таки уже почти семь утра, все немного устали. Очевиднейшая ложь. И все это знают, но продолжают прятать оскал за фальшивым сочувствием. Хочется выдрать их глаза голыми руками. – Хорошо постарался сегодня, можешь идти, мы с Джин-Хо сами проводим гостей, – Чан неопределённо машет в сторону сегодняшнего напарника Минхо и заглядывает в лицо Хёнджина, пытаясь понять, слышат ли его вообще. Хван кивает и торопливым шагом удаляется, позорно бросая хёна. С затуманенным странной пеленой взглядом он идёт по кровавому следу. Парни оказались в большой душевой. Минхо притащил стул с мягкой обивкой, посадив Тху, пришедшего в сознание, задом наперёд. Орудую ножницами, он лихо разрезал ставший тряпочкой пиджак. Рядом стоял среднего размера чемодан-аптечка. Десять. Спина сидящего была исполосована многочисленными тонкими, неглубокими линиями, образовывающими картинку рваного полузакрашенного сердца. Какого. Хуя. Заметив пялящегося Хвана, Минхо подбородком указывает на лейку для душа. Очнувшись, Хёнджин включает холодную воду и подносит к стулу. Беззвучно вздохнув, Ли осторожно прикасается щекой к голове Тху на некоторое время и мажет губами по виску, отчего того перестаёт сотрясать такая крупная дрожь. Минхо черпает немного из жалобно журчащей струи и аккуратно промывает раны. Слышно только как разбиваются капли об кафель под глотаемый плач мальчика с прозрачной кожей. Выключив кран и поставив насадку на место, Хёнджин подаёт перекись водорода другу, а сам достаёт широкий бинт. Говорили, что наносить увечья можно только с согласия. Неужели Тху позволил это? Сколько ему пообещали? Может, его шантажируют? Какими бы убитыми парни не были, ни у кого на теле не было глубоких шрамов, все следы проходили через неделю-две. И это ёбаное сердце тоже побледнеет, но исчезнет ли он полностью? Минхо, закончив обрабатывать повреждённый участок спиртовым антисептиком, помог встать парню, пока Хёнджин принялся резво превращать Тху в мумию. Одиннадцать. Связав концы, Хван за подбородок мягко приподнял лицо парня, отчего тот вздрогнул и попытался уклониться от прикосновения. Чуть надавив, Хёнджин уставился твёрдым, прямым взглядом, не моргая. Казалось, будто смотришься в разбросанные осколки разбитого стекла. Глаза Тху заблестели и начали медленно наполняться слезами. Всхлипнув, он весь сжался и стал опускать голову, оседая. Минхо, стоявший позади, за локти подхватил его и прижался лбом к затылку. Хёнджин, положив ладонь дрожащему парню на шею, большим пальцем продолжал поддерживать подбородок в одном положении. Сохраняя зрительный контакт, пока это было возможно, Хван прижался губами ко лбу Тху, второй рукой обхватив его щёку. Так они и стояли, пока громкие рыдания звонко отражались от стен и со свистом влетали в кровоточащие сердца парней. Ты не грязный. Ты не шлюха. Ты не мерзкий. Ты не мусор. Ты не отталкивающий. Ты не отвратный. Слова жгли язык, стремясь вырваться, желая залатать сквозившие бреши, запускающие ледяные ветра и отмораживающие чувства. Хёнджин, почувствовав в невероятно затёкшей руке ещё большую тяжесть, немного отодвинулся и понял, что Тху уснул. Стоя. Минхо нежно переложил руки парня на плечи Хвана и, поддерживая за поясницу, помог другу подхватить Тху на руки. В клубе есть довольно большая комната с кроватями. На случай если кто-то захочет «передохнуть» от «перебежек по залу». Уложив спящее тело на живот, Хёнджин какое-то время смотрел на равномерно поднимающуюся спину. Он дышит. Сердце бьётся. Но легче от этого не стало. Гнетущее чувство просто осталось на месте, не дрогнув. Наверное, в данном случае это даже хорошо – пройти оно не может, только усугубиться, поэтому пусть этот червь продолжает прогрызать дыры в его костях. Услышав тихие шаги, Хван обернулся, наткнувшись на Чана, несущего лекарства, пододеяльник, какую-то еду и вещи Тху. Слабо улыбнувшись, Бан Чан потрепал Хёнджина по плечу, шепнув: «ты молодец, иди домой, отдохни». Бросив ещё один взгляд на лежащего, он сглотнул образовавшийся вновь ком и, попрощавшись с Чаном, выставляющим на прикроватную тумбочку барахло, быстрым шагом поспешил уйти. Опять. Опять он позорно сбежал.

* * *

Двенадцать. Когда они вышли в холл, направляясь к выходу из задней части здания, никого уже не было. Свет погашен, музыка выключена. Соблазнительная темнота под руку с ухмыляющейся тишиной вальяжно расположились на кроваво-чёрных диванах, смердящих влажной похотью. В здании не было окон. И Хёнджин чувствовал, что задыхается от незримых прикосновений всех когда-либо присутствующих здесь людей. Минхо опередил его шагов на пять. Открыв дверь, он не увидел, как его друг вобрал всеми фибрами кожи влетевшие лучи рассветного солнца. – Ты сегодня к себе? Ли бросил взгляд на Хвана, отрывисто кивнув. Ночевать у Хёнджина после работы уже вошло в привычку Минхо. Это было забавно, учитывая, что они как бы буквально живут в соседних домах, но Минхо капризничал, говоря, что слишком устал, чтобы идти вдоль целого дома. Да действительно, ха. Но после тяжёлых смен они иногда хотели побыть одни. Попрощавшись возле подъезда, Хёнджин решил пройтись пешком до своего этажа (всего лишь девятый). Медленно передвигая ногами, он достал чёрный матовый портсигар. Он очень редко курил, да и не то, чтобы ему очень нравилось пахнуть табаком. Но когда голова наполняется бесконечным потоком мыслей, которые даже не успеваешь думать, приходится переключать своё же внимание. Почему-то мозг реагировал на щёлкающий звук зажигалки и прикосновение фильтра к губам, как собака на слово «гулять» – так же мгновенно возвышая происходящее сейчас над всем остальным. Дойдя до седьмого, Хван зажёг сигарету, не поднося ко рту. Продолжая идти, он какое-то время просто смотрел на горящий огонёк, не щадящий бумажный цилиндр, растворяя его в ничто. На его этаже был балкон, там он и планирует оставить накопленную чернь, сожранную пламенем маленькой уничтожительницы лёгких. Повернув за угол, Хёнджин увидел возле соседней от своей двери человека, одетого в чёрный спортивный костюм с накинутым капюшоном. В этой квартире раньше жил одногруппник Минхо, поэтому последнее время она пустовала. Хван поднял глаза к потолку. Сейчас вот вообще не хотелось никого приветствовать и улыбаться. Тем не менее, бесшумно ступая, он встал возле входа в свою обитель. Подойдя ближе, он понял, что это парень. Почему ты не шевелишься? Замершая в полусогнутом состоянии рука с ключом висела в воздухе, пока её обладатель пялился на замочную скважину. Из-за разлетавшегося ли ментолового запаха сигарет или услышав всё-таки шаги Хёнджина, парень резко повернул голову в сторону подошедшего. – Привет, я... Тринадцать. Гуляющие по стенам золотистые полосы осветили лицо прятавшегося в тени капюшона толстовки, нежно касаясь волос цвета пепельного блонда, настороженного взгляда серых глаз, полуоткрытых пухлых бледно-розовых губ с ярко выраженной дугой купидона и маленького носа с вкраплённой солнечной пылью, переходящей на щёки. Небольшое личико отвернулось, прогоняя застывший взор Хвана и проворные сверкающие блики. Он спокойно вставил ключ и, даже не взглянув на Хёнджина, закрыл дверь, демонстративно щёлкнув затвором три раза. – Ну, вот и познакомились, получается. Хван вспомнил про сигарету в руке. Естественно, беспощадный пожар сожрал всё до фильтра и еле тлел, не в силах превзойти столько мощного противника. Хёнджин наблюдал за тонкой вьющейся дымкой, растворяющейся, не успев пожить и жалкими попытками остатками огня прожечь то, что ему не под силу без помощи. Поднеся окурок ко рту, парень резко, со всей мощью лёгких, втянул в себя то, что осталось от сигареты. Ожив, пламя затрепетало и продолжило свою миссию. Пальцы и губы мгновенно обожгло, глотка наполнилась горечью, глаза заслезились. Закашлявшись, Хёнджин вышел на балкон, выкинув бычок в урну. Глядя на оживлённую улицу, он подумал, что отношения людей похожи на сигаретный фильтр, воздух и пламя. Пытаясь помочь человеку, ты вкладываешь в него себя, а он причиняет тебе боль. И люди делятся на два типа: либо терпят, сжав челюсти, либо смотрят, как другой догорает, не предпринимая попыток помочь. К кому же относишь ты, Хван Хёнджин?