Записки усопших

"Дыши, Дыши, Дыши..."

Три тихих слова проносятся рядом, исчезая в мрачной тишине.

"Прошу, Дыши!!..."

Проносится рядом с ухом, отдаваясь болезненным эхом. Хочется лишь продолжать лежать и не двигаться.

"Я прошу тебя, прошу!!!"

Это начинает надоедать... Голос, что раздаётся по комнате — раздражающе охрипший, высокий, практически писклявый, но...

Такой знакомый, такой родной...

Так хочется узнать, кто кричит, хочется подойти и обнять этого человека, хочется прекратить крики, ведь боль в голосе невыносимо... Но желаниям не сбыться: тело не слушается, глаза не открываются, рот не может произнести ни звука.

"Что происходит? Что со мной?"

Тело переполняет страх и ужас, заставляя закричать куда-то в потолок, но это лишь очередная немая сцена из кино...

"Сынок, прошу, очнись!!"

Из закрытых глаз одна за другой начинают стекать одинокие солёные слезинки, что в такой тишине слишком громко ударялись об пол.

Мама...

Это ты?...

Удар... Треск стекла... Слишком громко... Грохот бьёт по ушам, заставляя кричать от боли. Глаза резко открываются... Алекс вскакивает с кровати, замечая знакомую комнату, его комнату... Та, в которой парень провел все свою жизнь. Он осторожно встаёт на ноги, нужно ведь проверить, что это был за звук. — Да подождите вы, сейчас я... — неожиданно раздаётся голос за стеной. Страшно... Кто это? Как этот человек сюда попал? Алекс не успевает ничего придумать, как прямо перед его лицом предстаёт молодой высокий парень, явно, другой национальнности. — Эй, парень, не пугай так. Ты чего здесь делаешь? — по комнате вновь разлетается бархатный голос незнакомца, заинтересовывая его. Этот голос.... Так знаком... Он похож... На него... Глаза тут же закрываются, а ноги подкашиваются. Пять лет назад, этот же дом, запертая дверь, крики матери, незнакомец... Алекс, не произнося ни слова, срывается с места и несётся в сторону своей комнаты. — Парень, что с тобой? — слышит он за спиной, после чего чувствует чужую хватку на руке. — Ты чего? Ты живешь здесь? Алекс поворачивает голову, наконец замечая внешность парня: немного отрощенные блондинистые волосы спадали на лицо, закрывая красивые серые глаза, что светились на фоне грязной, старой стены; большой грубоватый нос выглядел опасно, но небольшая улыбка на тонких пересохших губах розовато-персикового оттенка придавала лицу дружелюбия. Хочется, правда хочется что-то сказать, но все, что Алекс сейчас может — стоять на месте и нервно дышать, смотря в глаза незнакомца напротив. — Парень, ты в порядке? С тобой все хорошо? — улыбка с лица парня исчезает, брови опускаются, черты лица грубеют. Страшно, грустно... Хочется ещё... Ещё этой улыбки... — Ау, парень, ты меня вообще слышишь? Алекс продолжает молчать, казалось бы, что он не здесь, или он и не человек совсем, а какой-то робот, или манекен. Лишь руки выдают его, когда те начинают медленно подниматься. Лицо парня напрягается, когда тот чувствует, что руки Алекса тянутся к нему. Они останавливаются на его щеках, осторожно их касаясь. После этого он приподнимает уголки губ незнакомца, заставляя на его лице вновь появиться улыбке. — Улыбайся... — шепотом произносит Алекс, задыхаясь напряжённым воздухом, что летал вокруг них. Из глаз начинают течь слезы, заставляя вновь сорваться с места и влететь в свою комнату. В этот раз успешно. Алекс закрывает дверь и падает на колени. В дверь стучат и кричат, но Алексу все равно. Ведь очень страшно, очень страшно, что перед глазами до сих пор эта нежная, какая-то особенная улыбка.... Глаза закрываются и Алекс падает на пол, теряя сознание.

"Надеюсь я больше не увижу этой улыбки..."

***

Алекс делает глубокий вдох, прежде чем в очередной раз выгляднуть в разбившееся окно (Он так и не смог его починить, лишь оставил несколько глубоких ран, что так и не смог обработать, из-за чего они уже начинают гноиться). Яркое солнце бьет по глазам, заставляя, как blood from fangs стекать dirty tears, смешанные со страхом, что поселился в глазах еще в далеком две тысячи семнадцатом, когда он потерял мать: так глупо и обидно — до хруста костей в ногах, что тут же сгибаются, заставляя его упасть, ведь Алекс вновь увидел ту самую улыбку. "Снова он..." Алекс осторожно поднимается с разбитых колен, сжимая в руках раму окна, по которой стекают тонкие струйки крови, перемешанные с жалким, дешёвым коньяком, что стоял в его шкафчике со времен Фредерика Шопена. Стекло — красивый материал. Он позволяет увидеть то, что происходит за гранью жалкой жизни парня, то яркое и светлое, чего так боится Алекс. Все его стекла — грязные, старые, с мелкими трещинами, как и его сердце и душа, которую он продал дьяволу, за что получил на прошлый новый год пачку старых сигарет, что валялись в тумбе в ванной. Хочется курить, не останавливаясь. Вдыхать жалкое подобие табака, перемешанного с разрушенными надеждами на то, что он бросит. Он обязательно бросит... В будущем. Но сейчас вновь сжимает помятую сигарету то ли Мальборо, то ли Парламента, сотни раз проходя глазами по "Курение убивает". "Убивает совсем не курение..." — хмыкает парень, выкидывая на половину выкуренную сигарету в разбитое окно. Теперь хочется спать, спать сотни лет, и проснуться во время... Хотя... Лучше вообще не просыпаться. Сон — это хорошо, прекрасно. В нем нет того ужаса, что происходит в жизни. Вот бы остаться в нем навсегда, не обращая внимания на слишком надоедливое "You need to move on." — Алекс не хочет, значит не будет. Хочется утонуть, утонуть в грязном болоте, с перемешанными в нем его страданиями, ложью и ненавистью. "Поглоти же меня, ублюдское болото..." Алекс никогда не отрицал свою сущность, но в этот момент он возненавидел ее навсегда. Живот резко скручивает, как в тот день, три года назад, когда он наглотался таблеток... Так странно, таблетки созданы, чтобы помочь людям, но при этом они могут забрать жизнь у человека. В чем же смысл? В чем смысл существования человека?... Когда начинает тянуть в области копчика, ненависть к себе лишь возросла. Насколько же он ужасное существо, раз его заставляют так страдать? Или это у всех так? Нет, точно лишь у него. Таких мудаков, кроме него, в мире еще не было... Начинает ломить пальцы на ногах, те подкашиваются. Вот он, тот момент, когда он может просто упасть, удариться головой — и все, проблемы решаться. Но его руки рефлекторно хватаются рывками за раму окна, издавая болезненный стон... Так хочется своими же руками придушить себя. Расположить эти грязные пятипалые конечности на тонкую исхудавшую красную шею, изодранную едва отросшими когтями. Просто положить и нажать. Нажимать, не отпуская, наблюдая за страхом в глазах, отчаянием... И конечно же смотреть на этот блядский рот, издававший вздохи, и пищавший от страха, как маленькая девочка, кем Алекс и являлся. Хочется, как та Лиза, в реку и навсегда; туда, где его больше не тронут, где все будет хорошо, где он не сможет сожрать свое бедное исхудавшее тело, покрытое грязью и blood flowing from his eyes. Хочется как Катерина — головой об Волгу, в реку страха и ужаса, реку скорби и смерти, реку мусора, такого, как сам Алекс. Так хочется быть Катериной: до стекающих слез из глаз, что перемешиваются с грязной полосой смерти и обиды на лице парня; до крови, что стекает по ладони (Все-таки он схватился ни за раму окна); До безумия и смеха отчайного, как у безумцев шизофреников из фильмов и книг, что обычно погибают в конце. Тогда почему он не погибает?! Но стоит ему поднять взгляд, как все сразу становится понятно — он Варвара. Отчаяние в глазах сменяется ужасом, а по прокуренным легким протекает нефть, из которой позже вылупляются тёмные-темные вороны, что заклевывают парня изнутри. Никаких бабочек, те уже давно передохли от радиации в его животе, что сильнее того же Чернобыля. Хочется отправиться в Чернобыль, побродить по его улицам, порассматривать его окрестности, узнать, как сам Алекс выглядит изнутри. До стиснутых зубов, до сжатых пальцев на ногах, что уже давно не чувствуются, не хочется быть Варварой. Она, обманывает людей, живет среди людей, она любит людей. Она любит Кудряша. Именно Кудряш вызывает в Алексе такое множество ужасных чувств, заставляя лихарадочно плакать, куда-то в прекрасное далёко, которое на самом деле не существует, а на его месте покоится могила двух самых ужасных существ на земле — Адама и Евы, тех кто начал род людей — главной ошибки этого мира. Кудряш красивый, живой человек. Он разговаривает с другими, как хочет, он живет, как хочет, он делает все, что он хочет. А ещё... А ещё он улыбается... Улыбается так, что сердце сводит, заставляя Варвару, в лице Алекса, рыдать от безнадежности ситуации — они влипли. И сейчас этот Кудряш прямо там, по ту сторону окна, по ту сторону мира, по ту сторону жизни. Жизни, где можно все, где можно радоваться, где можно жить... Но Алекс смотрит на собственную руку, из которой торчит огромный осколок стекла, пропитанный алым соком жизни парня, которого с каждым годом становится все меньше. Там же он видит огромную рану, хочется потрогать ее, посмотреть, чем же таким ужасным он наполнен: опилками, иглами, огромным темным лесом, или же просто ничем, пустотой, в которой есть лишь отчаявшаяся вера Алекса в то, что скоро он правда отправится к матери. Он осторожно достает изо рта недокуренную сигарету (После выброшенной первой сигареты он сразу захотел ещё) и осторожно прикладывает её к коже, заставляя себя мычать и корчиться от боли. Наверно страдать у парня получается лучше всего, ведь это его хобби. Он осторожно оттягивает сигаретой, что уже потухла из-за тонкого слоя бурой жидкости, что наконец-то вышла на волю, часть кожи, рассматривая все, что находилось внутри. Белоснежные кости привлекали его внимание в первую очередь. Хотелось их испачкать, сделать такими же грязными, как и остальная часть парня. — Эй!! — голос в тишине раздается слишком громко, заставляя Алекса прийти в себя. "Снова он, только не это". — С тобой все в порядке? Извини еще раз за окно, — Алекс слышит тихие шаги парня, тот приближается. — Блять, твоя рука! Давай я тебе помогу, — Алекс истерически кричит, когда его холодной руки касается теплая второго парня, что резко тянет её наверх. — Так, ее нужно быстро обработать. Отойди, — Алекс, как в полудреме, выполняет все его просьбы, смотря как по его руке некрасиво стекает кровь — дажа такая эстетическая вещь в нем не красива... Неизвестный тут же залезает в дом через окно и тянет Алекса вглубь квартиры. Его тянут за вторую, относительно здоровую руку, и сейчас бы вырваться, накричать и выгнать, но почему-то хочется следовать. Особенно хочется поменять руки. Хочется чтобы он сжимал его раненую руку до невыносимой боли, до хруста костей. И главное — чтобы он улыбался, так ярко, будто Алекс — то, чего он желал всю жизнь. Но вместо этого его сажают на кровать, обрабатывая раны. Алекс внимательно наблюдает за большими руками незнакомца, что скользят по его ладони, то едва касаясь её, то наоборот сжимая. "Давай же, сожми сильней, сломай ее, прошу..." — плачет и кричит про себя Алекс, желая это всем своим разбитым сердцем. — Я закончил, надеюсь, поможет... — произносит тот, но не отпускает руки Алекса, сжимая в своих кончики его пальцев, поглаживая их. — Слушай, ты правда здесь живешь? Просто мне рассказывали, что этот дом пуст и заброшен, но после того, как я увидел тебя тогда, эти мысли не выходят из моей головы. Алекс замечает серьёзный взгляд незнакомца, что почему-то истерически ему не нравится. Очередной раз отдается в спине, невыносимо ноет копчик, хочется лечь и получить нежный массаж от какой-нибудь профессиональной массажистки. Но все, что он сейчас может — вскочить на ноги и прижаться всем телом к незнакомцу. — Прошу, обними меня, обними! Крепче! Крепче! Крепче! — по щекам Алекса начинают стекать слезы счастья, перемешанные с обидой на себя (Он сдался..), когда он слышит, как хрустят его кости в руках этого незнакомца, что оказался крупнее и опаснее, чем казался, когда он чувствует невыносимую боль в районе копчика, он радостно кладет голову на его плечо, оставляя на нем последнюю слезу. Укусив собственный кулак, Алекс наконец-то отпускает незнакомца, падая обратно на кровать, где он обнимает подушку, ту самую, самую больную, с котиками, что до сих пор пропитана кровью матери. Алекс улыбается, спина прошла.. — Улыбайся... — шепчет он хриплым голосом, поднимая взгляд на ничего не понимающего парня, на чьем лице разцветает та самая улыбка, что в нечестной схватке победила Алекса еще в тот день, когда они впервые встретились. Алекс плачет, плачет навзрыд и улыбается. Ведь эта улыбка... После нее он понимает, он согласен быть Варварой, но только если именно этот Кудряш увезет его куда подальше, например, из этого мира, где он не сможет жить, где он не сможет существовать, где он наконец прекратит ненавидеть себя...

***

— Ненавижу чёртового ублюдка... Ненавижу! — в стену летит недопитая бутылка красного полусладкого, разбиваясь на мелкие осколки, что позже слишком красиво, правильно, впиваются в гниющую руку подростка. С их последней встречи прошла неделя. Целую неделю он не видел его чёртову улыбку, в которой пряталась совсем другая, не такая однообразная жизнь Алекса. Он скучает, правда скучает по этому ебанному придурку, что очаровал, заколдовал и просто исчез. Хочется с ним так же, как с собственной душой: разорвать на части некрасивые, смешные, от которых по телу мурашки бегают — такие маленькие, маленькие, как клещи, что так и норовятся прокусить тонкий, бледный слой кожи, пропитанный дымкой табака дешевого, который ему друг Кудряша принес вместе с той бутылкой вина, что по полу растеклось, засыхая медленно. Хочется в этом вине искупнуться, потонуть. Хочется задыхаться от нехватки кислорода, плакать от отчаяния, а потом почувствовать её — крепкую хватку на руке, что вытягивает из пучины, спасая, но хватку не ослабляет. Сжимает сильнее, до отпечатков и очередных сломанных костей, на этот раз запястья. Во рту Алекса очередная сигарета, к счастью в той коробке осталось еще несколько, что он прокурил за эту неделю, а это была последней. Из рта грязного и такого же гнилого, как легкие его, наполненные соком гранатовым, да воронами дикими, такими, что пискнуть страшно — без глаз оставят, вылетают хлопья дыма, распадаясь перед ним в тёмные тучи, от чего взгляд мутнеет. И с каждым таким помутнением все сильнее мужчину того увидеть хочется. Алекс ненавидит, ненавидит это, но как же он скучает: по глазам чистым-чистым как сталь прочная и веками лежавшая в подвале мужика жадного, что делиться не хотел и с женою своею; Да такую сталь, за которую войны, бунты устроить не жалко, не страшно жизнь отдать, ведь такую сталь лишь в глазах его увидишь. А ещё по носу его скучает, по такому огромному, грубому носу, которого бы бояться, ведь такие обычно предают, убивают, надеждой спину протыкая, шепча на прощание: "Я не любил тебя". Но Алексу все равно. Этот нос.. Ах, этот нос! Его бы рассматривать под микроскопом, как сапфиров блеск; его бы расцеловать, как последнюю стопку водки, оставленную после годовалой туманной пустоши по прекрасным просторам гнилой душенки какого-нибудь докторишки, что деньги требует за убийство собственной дочери. Алекс плывёт, плывёт в озере из жёлтых полевых гвоздик, что он обязательно подарит какой-нибудь старушке из библиотеки. Его блондинистые, пепельные локоны завораживают, как немая сцена в фильме, когда герой умирает в собственных муках. Хочется провести пальцами сквозь его волосы, чтобы их испачкать, превратить в такие же грязные, бурые оттенки краски акварельной, что до сих пор на рукавах свитера подростка размазана, ведь рисовать он умел лишь картину собственной безнадежности. Хочется курить, хочется пить снова и снова, но бутылка разбита, а пачка пуста. У него не осталось ничего, ни матери, ни смысла жизни, а главное — ни того самого придурка, что обещал вернуться сюда с одеждой чистой и едой, такой, какую Алекс никогда не пробовал. Но подросток стонет от боли, ведь мечтает попробовать лишь собственную печень. Окно так и валяется осколками на полу, лишь некоторые, что по меньше, уже давно проросли в теле Алекса, после их посадки и поливки горьким, растворимым кофе которое на самом деле подросток ненавидит, плача и улыбаясь каждое утро, выпивая по 3 огромных чаши этой гадости, перемешанной с терпкой пенкой от сбитых с пути мыслей о правильной жизни. — Хей! — знакомый голос пролетает рядом с перебинтованным ухом, на котором Алекс однажды провел эксперимент, пытаясь его отрезать, чтобы не слышать свой ебанный внутренний голос. — Парень, ты здесь? — на лице Алекса улыбка натянутая, на обоих щеках гвоздями ржавыми прибитая. — Ничего, если я зайду? — Алекс лишь шепчет "Убирайся" и головой машет, приглашая войти. Мужчина в дом вновь через окно пробирается а в руках пакеты держит. На лице шрам небольшой, и губа разбита, через которую пробивается небольшая капля крови, которую выпить хочется так, как каплю воды в пустыне. Алекс тут же к нему подлетает и зубами в губы впивается. Кровь незнакомца по горлу течёт маленькими каплями, тем самым бурю эмоций вызывая. Ноги подростка подкашиваются, из-за чего он на колени падает, ногу стонущего незнакомца обнимая. На его выходки лишь смотрят, вздыхая с ноткой безнадеги и искреннего желания исчезнуть из этого места в ту же секунду. А Алекс плачет в чужую штанину, ведь тоже хочет, выкрикивая общую мысль вслух. — Убирайся, убирайся отсюда! — а на лице улыбка искренняя, когда его по лицу бьют: сильно, больно, воздух из легких выбивая, оставляя лишь трупы чёрных бабочек, что никак не могут исчезнуть, все ждут чего-то. — Я тебе тут еды принес... — шепчет мужчина, высыпая на стол камни всякие: от больших и мокрых, до маленьких и сухих. —Надеюсь, ты голоден, ведь еды у тебя нет, — а Алекс на это смеётся радостно и лишь губами произносит "Спасибо" нежное, что только ему назначается. — Ненавижу, — шепчет он чуть громче, вызывая на лице мужчины улыбку. — Как же я тебя ненавижу, — земля уходит из под ног, как вчера табуретка. Жаль, что веревку он так и не смог привязать, слишком низкий у него уровень нежности в сторону различных деревянных камней. Последние же слова Алекса тонут вместе с ним в таких обкусанных, совсем не сладких и грязных губах, что желают лишь одного — его смерти...

***

Они валятся на кровать, проломив ту самую нить, что хоть как-то связывала их, оставив между собой лишь ненависть да тонкую полосу слюны, что тут же исчезает, стоит мужчине повторно напасть на губы подростка. Алекс сразу вспоминает про свой страх воды, страх потонуть. Сейчас же он тонет в собственном отчаянии, что смешивается с невероятным чувством возбуждения от желания воткнуть старый ржавый нож, что он нашёл в комнате матери, в спину этого парня, пачкаясь в сахарной крови, что, он уверен, на семьдесят процентов состоит из ненависти к самому Алексу. Такой ненависти, что убить хочется, чем он сейчас и занимается. Алекс тонет в мужчине напротив, в его прикосновениях, Кудряш решил взять на себя полный контроль над слабым тряпичным тельцем, совсем не давая делать хоть что-то, как кукловод, всю судьбу куклы выбирая. А сделать что-нибудь ой как хочется, например, в лицо его плюнуть, размазав, чтобы смыть всю эту маску с улыбкой этой убийственной, что на прищепках для одежды держится. На таких старых, деревянных, которые выкинуть бы уже пора, но жалко выкидывать собственное чудовищное прошлое. А парень лишь продолжает глотку подростка разрывать, руки под футболку огромную отправив. Ту самую футболку, что он сам младшему тогда оставил, ведь ненавидел ее всем сердцем. А Алекс лишь плакал, из этой футболки не вылезая, свой маленький кривой нос к воротнику преподносил, вдыхая аромат ужасный пота и секса да парней других, от запаха которых Алекс лишь складывался вдвое, душу в унитаз выворачивая. Горячие руки касаются девственной неприятной на ощупь кожи, мурашки отправляя и слезы по щекам да крики о помощи. А он лишь этого и ждёт, заставляя смех разлететься по всему дому, когда Алекс в его руку когтями впивается. — Ненавижу, как же я тебя ненавижу, — шепчет подросток, не прекращая смотреть на мужчину глазами, полными восхищения и крови грязной от сердца его, что уже в который раз растоптали да похоронили на заднем дворе школы, рядом с матерью и его желанием жить. — Прекрати, прекрати это!! — истерически кричит он, руки в сторону мужчины протягивая. А тот все понимает, говорить повторно не надо. Вновь впившись в губы подростка, он язык до крови прокусывает, вдыхая этот аромат ненависти к себе, что до оргазма доводит. А Алекс дышит прерывисто, жидкими пальцами, по которым бесчеловечная жестокость течет, за рубашку мужчины пытается схватиться. —Ты ужасен, — произносит старший, Алекса из хватки своей крепкой отпуская. — Я тоже тебя ненавижу, — удар по лицу приходится, заставляя парня без сознания упасть. — Милый... — мужчина его в лоб целует и дом покидает, молясь, что больше туда не вернется... Алекс же так и не смог закрыть глаза и навечно уснуть. Он открывает свои уставшие тёмные глаза спустя пять минут после ухода мужчины, обнимая подушку, что пропахла ужасным одеколоном этого ужасного человека. Хочется вдыхать его бесконечно, заменить его на кислород, чтобы он сжег все легкие изнутри, чтобы весь кисель из воронов и сока гранатового вытек, а парень умер наконец, да как-нибудь по больней, чтобы ещё неделю в муках страдать да в боли невыносимой голос срывать от криков. И чтобы этот мужчина наблюдал за этим да улыбался искренне, как умеет лишь он...

***

Следующий приход мужчины был самым ненавистным для Алекса. Он, улыбаясь, хватает подростка и на стул ставит, из петли доставая, а Алекс лишь мычит обиженно, куда-то в его плечо прячась, пока тот в его в комнату несет и на пол роняет. Алекс спиной ударяется об шкаф и смеётся, улыбаясь широко, на что мужчина шипит и на колени падает, заставляя младшего остановиться. Подросток дышит прерывисто и плачет от счастья, замечая отчаяние и боль на лице напротив. По его щекам так же слезы течь начинают, пока он Алекса слишком сильно к себе прижимает, позвоночник ломая, а хруст костей лишь успокаивает обоих. Особенно младшего, что вновь на плече старшего располагается, напрягаясь каждой клеткой тела собственного, чувствуя спину крепкую под руками своими, что трясётся, не переставая. — Ударь меня... — шепчет Алекс старшему. — Прошу, ударь, — голос дрожит, отчаянием наливаясь, пока все органы внутри перемешиваются и уничтожаются, не желая жить в этом прогнившем теле. Или же это Нагито постарался, уничтожая все на своем пути, в поисках надежды, что никогда внутри парня и не гостила. — Прямо по лицу... Да посильнее... Прошу, сломай меня!!! — Алекс кричит истерично, по спине мужчину ударяя, активируя что-то не то. Мужчина слова Алекса, неожиданно, лишь игнорирует, вновь обнимая его, но без хруста в костях, наоборот, кости восстанавливая, как какой-то целитель древний. Алексу же это панически не нравится. Он вновь по спине старшего ударяет, заставляя его отпустить себя, а также пытаясь вывести из себя, чтобы по лицу получить, чего он так искренне желал. Но старший лишь осторожно отпускает его, ладонью синяк на щеке подростка поглаживая, да губами одними "Прости" произнося. А Алекс атаку паническую ловит и кричит на дом весь. Мужчина на это лишь лицо его ладонями хватает и в губы впивается: снова нежно, чувственно, без укусов и ненависти, без того, чего так желал сам Алекс. Младший мужчину от себя отталкивает и в угол отползает, в коленях слезы пряча. Страх с головой накрывает, а перед глазами улыбка этого чудака да поцелуй и объятья его нежные, что заставляют бабочек внутри оживать, чего Алекс совсем не хочет. Но похоже старшему все равно, ведь он лишь напротив садится, да добивает контрольным:

— Я люблю тебя...

Алекс глаза полные боли поднимает и на мужчину с ужасом смотрит. — Ты шутишь?... — шепчет он с надеждой и улыбается глупо, точно так, как этот незнакомец ненавидит всем своим грязным сердцем. — Это ложь, жалкая ложь... Мужчина в глаза мальчика заглядывает и улыбается, так, как сам Алекс просил его когда-то и руки расставляет, прошептав "Люблю..." А Алекс ведётся, ведётся на улыбку, на объятия так ему необходимые и шепот его, как песнь ветра на прибое. Он прыгает в объятия старшего и замирает, понимая, что вновь попал в капкан, что ногу сжимает жадно, не думая отпускать, заставляя Алекса умирать от болевого шока в руках мужчины. — Сломай... Сломай мне руку... — в бреду шепчет младший, пока мужчина несёт его в собственную комнату и кладёт на кровать. — Ну же ударь меня! — холодные, обрубленные пальцы подростка хватаются за рукав рубашки мужчины, пытаясь хотя бы с помощью этого оставаться в своем уме. —Давай,прошу!!! Ударь!! Но мужчина лишь смеётся и в нос чмокает, в очередной раз произнося "Люблю". А Алекс кричит истерично, на что старший рот ему заткнуть пытается. И тогда подросток понимает одно. Алекс чувствует грубую мужскую грудь, к которой прижата его небольшая, поломанная спина, и понимает. Он все понимает. — Ты должен, сделать мне больно... — шепчет в очередной раз парень, отталкивая от себя мужчину. — Должен!! — кричит он и падает с кровати, согнувшись пополам. Из глаз текут ручьи слез, по которым на маленьких корабликах парня покидают его нервные клетки. Мужчина осторожно подходит ближе, рассматривая младшего. "Пора" — пролетает в голове Алекса, после чего он сквозь боль принимает сидячее положение, обхватывая своими прокусанными до мяса, маленькими ладошками ногу старшего, упираясь в нее лбом. Старший же хмыкает, подозревая наконец, что происходит, когда в нос ударяет сильный запах ненавистного им коньяка терпкого с ноткой табака и земли сырой после дождя. Алекс время не теряет, двигаясь чуть ближе, лицом об пах мужчины трется и вдыхает через раз. — Нет! — строго произносит старший, но Алекс его не слушает. — Лучше тебе прекратить, — подросток лишь хихикает, руки к ширинке потянув. — Да,блять! — широкая твёрдая подошва ботинка проходится по ребрам парня, из-за чего тот валится на пол, смеясь. — Ты, ты ударил меня... — шипит от боли Алекс, но смеяться не перестаёт, на боку руку держа, ребра прощупывая, надеясь найти сломанное. — Ты..Ты не любишь меня, да, не любишь!!! — по всему дому разлетаются крики. — Не любишь... — Ублюдок... — шепчет мужчина и к парню подходит, за волосы хватая. — Этого ты хотел? — лицо мальчика проходится по грязной бетонной стенке, что получает еще и красно-бордовые оттенки. — Ненавижу тебя! — и снова ногой по ребрам, что скрипят, на последнем издыхании спасения прося, но похоже они его так и не найдут. — Чтоб ты сдох, как мать твоя! — Алекс глаза широко раскрывает и на мужчину смотрит, когда тот по его лицу кулаком своим огромным проходится, все мысли вышибая. Мальчик на пол падает, не думая ни о чем. Лишь о крови, что текла по лицу его раздробленному и на пол старый, деревянный капала, лужу образовывая, в которой бы утопиться лучше всего. Мужчина вздыхает тяжело и по стене рукой проходится. Он поднимает мальчика на руки и в гостиную несёт. Алекс же на плече нежно устраивается и шею губами бледными касается, шепча куда-то в ухо старшего: "А я ведь люблю..."

***

Алекс веки поднимает, что весом с его отчаяние бешеное, прокуренное до дыр тернистых, глубоких, лишь к вечеру следующего дня. Его глаза пробегаются по знакомой убогой комнатушке, что пропахла коньяком и табаком, взгляд на шкафу небольшом и пыльном останавливая. Он осторожно встаёт на ноги ватные, в собственной крови испачканные, что, как река из своего устья, из ушей течет, пока он продолжает крики собственные пятилетней давности слушать, и к шкафу этому медленно движется, ожидая подвоха. Вот, прямо сейчас в комнату волк влетит и загрызёт его к чертям собачьим, поедая каждый сухой кусок его внутренностей, соком гранатовым запивая, чтобы потом выблевать это за углом ближайшего гипермаркета. На шкафчике записка валялась скомканная, вся в крови испачканная, написанная в попыхах. Алекс к ней протягивает руку свою заржавевшую, гнилую, которую отрубить бы, в лезвия изуродовать, да псам бродячим скормить. Записка перечёркнута чернилами, как душа его непоправимая, сжатая в хватке руки мускулистой, что вместе с тем и шею его сжимает, дышать не давая, пока ногти под кожу тонкую пробираются, кончиками по костям проходятся, оценивая на степень счеславия его. Алекс глазами безумными, красными, что в огне бензиновом сгорают вместе с легкими его, которые давно сгнили под слоем мусора неперерабатывающегося и кваса некачественного, брезгливого, что течёт по кошкам лысым, горделивым, которые таким псам, как сам подросток яблоки глазные вырывают с корнями, по тексту пробегается, сдерживая ее в пальцах дрожащих от кайфа сильного, посредственного, что вызван дыханием сбитым и сердцебиением диким, опасным для существования людей обычных, гадких и мерзких, что за жизнь когтями хватаются, мальца на куски разрывая.

"I DON'T LOVE YOU! I DON'T LOVE YOU! I DON'T LOVE YOU! I DON'T LOVE YOU! I DON'T LOVE YOU! I DON'T LOVE YOU! I DON'T LOVE YOU! I DON'T LOVE YOU! I DON'T LOVE YOU! I DON'T LOVE YOU! I DON'T LOVE YOU! I DON'T LOVE YOU! I DON'T LOVE YOU! I DON'T LOVE YOU! I DON'T LOVE YOU! I DON'T LOVE YOU! I DON'T LOVE YOU! I DON'T LOV...."

Записка оборвана на середине, создавая края неровные, кривые, уродливые, как лицо подростка, по которому слезы стекают, смывая слой грязи неподступимой, вредной, как деревенская сумасшедшая, что обожает Алекса искренне, всем сердцем разбитым, что на клей ПВА склеено так же криво, как края записки. Алекс на пол валится грязный, холодный, как зима любая, что покрывает все дома инеем страшным, да покрывалом белым, заставляя вместе с парнем всю растительную живность помереть под ним, кроме Сакуры цветущей на холме небольшом, что такая же странная, психонелогичная, как шизоидные приступы экстанционарного кризиса паренька одного странного после укуса какого-нибудь клеща. Он руку кусает гадкую, грязно-персикового оттенка, до крови прокусывая, заглядывая внутрь, где просыпаются ростки розы черной, что плоть парнишки разрывают до криков бешеных, неповторимых, что эхом по дому разлетаются, как вороны стремные, дикие, поедающие зайцев живьём, мозг клювом пробивая. — Почему?... — шепот проходится по всей комнате, разбрасывая удобрения из отчаяния кислого, как месть дикая, жидкая, как сироп яблочный из глаз страдальцев слепых слепленный и надежды сладкой, скрипучей, как старое дедушкино кресло-качалка, на котором он любил надругаться над внуком перед ужином семейным на глазах отца, что с улыбкой наблюдал за процессом быстрым, диким с ноткой садизма во вздохах старого урода. — Он не любит меня... Не любит.. Он на пол валится, в истерике извиваясь, как змея гремучая, эстонская, что три раза выиграть не смогла, в отчаянии жалком, крепком, как слово наркомана в секте своей, содрогаясь, оплакивая свою безалаберную, безудержную никчемность с примесью овощей замороженных, что на костре сжигаются с ведьмами рыжими, как сама эта эстонская змеюка. Алекс глаза в сторону двери деревянной, старой, как и мозг его вытекающий из черепа раздробленного мечтами несбывшимися и желанием дичайшим быть полноценным, кидает и на ноги вскакивает, покидает комнату никчёмную, как телевидение Российское, наполненное шлаком стремным и не интересным, таким же скучным, как чтение старых, ОБЖных буклетов, Перед ним вид на гостиную открывается, в которой его два дня назад и оставляли, когда он шею родную целовал, улыбаясь впервые искренне, засыпая в объятиях нежных, что на писчинки уничтожали, заставляя захлёбываться в чувствах таких новых, нечестных и глубоководных, как полоса на ноге парнишки левой, что осталась после того самого ножа ржавого, что он нашел в комнате матери сдохшей, как и любая бабочка в его брюхе небольшом, дряхлом, которое еда не навещала уже века три, с момента крещения Руси. Алекс пощёчину себе прописывает за познания собственные в истории, такие же ничтожные, как его шансы зажить наконец, и на колени валится, уши закрывая, тем самым перекрывая неприступный путь нежным, манящим и цветущим крикам мужчины знакомого, что эхом хайповым, фейковооднобразным и дешёвым разлетаются по комнате, ударяя парня тихими, жалкими и шадкими "Люблю..." Глаза на часы поднимаются, на которых тёмные, жалкие цифры в две тысячи двенадцать выстраиваются, в год конца смерти великого, необыкновенного и так необходимого. Хочется планетой стать, чтобы в нее метеор влетел, все кишки по стенам разбрасывая, а лицо на потолок закидывая, такой высокий, непристойный и червивый, как яблоко, что совсем недавно подросток из рук мужчины получил, активируя функцию "Зависимость", что по всем нейронам тела пробегается, загоняя под последнюю модель решётку кристаллическую в его графитном поле, что где-то в области таза протекает, кожу изнутри в черноту гречистую, отсталую перекрашивая, образуя новую формулу химическую HCl + CO2 = смерть от перевозбуждения всех парофинов удивительных, что вытекают из формулы Пифагора в треугольнике бессмертия всех живых алкоголиков в хлористых связях углерода и Алексовой печени, что совсем скоро пропьёт всю ипотеку. Подросток на ноги вновь поднимается и подходит к окну разбитому на хрупкие куски бабушкиного теста дрожжевого, из которого хлебушка бы напечь, но вместо этого ужасную жидкость тёмную создают, что квасом кличут. Алекс в тёмноту уличного неба заглядывает, рассматривая звезды сияющие, что целую головоломку образуют: на небе красивая стрелка вверх появляется, над которой отстойная дикая вишня проживает, а вместе они образуют целую картину отсутствия образования в ортериальной области подростка, выставляя его язык врагом народа куртизанского, а на небе надпись "Сдохни" пропевая, самые высокие ноты на "Сука" взяв. Тонкие пальцы проходятся по засохшей крови на стекле, пробитом апельсиновой зависимостью от ржавой нотки гибискуса где-нибудь на окраине средиземного моря, солнце в красный перекрашивая своим грязным, натуральным ароматом. Тонкие конечности стекло обхватывают крепко, заставляя его в кожу жадную, захлебывавшуюся впиваться, вынуждая окровавленный букет хронических усталости, депрессии и бессонницы выйти наружу, растворяясь в тумане вечернем. — Нет, это я его не люблю, — скулит Алекс, кончая обильно в штаны пижамные, что он так же от мужчины того получил. — Я его ненавижу! — стонет он отчайно, не выдерживая собственного ничтожества. — Он не мог так поступить со мной! — истеричный крик прерывается болью чесночной с горчичным оттенком и капанием крови на пол, что трупами одноклассников Алекса переполнен, пока он продолжает собственные руки в мясо стеклом разрезать. — Не мог! — стекло неприятно, гадко в живот впивается, распарывая, откуда вместо пуха гвозди масляные и гири тонные выпадают, фигуру парня уменьшая, как матрёшку дикую, на части разрывая в поисках дитя своего. Стекло проходится по всему телу парня, помогая повару при приготовлении этого куска мясо сырого, гиблого, что пока и собаке скормить гадко. Все тело парня становится тяжелее, пока по нему капли крови щиплистой, кусачей стекают, перекрашивая футболку белую в нечто бурое, ужасное, смертельно удивительное своей глупостью и нелепостью. Парень рыдает отчаянно, от себя стекло откидывая, и на дверь широкими, безумными глазами смотрит, что под херовыми наркотиками лишь сужаются до размеров микрочастиц, которые Третью Мировую инфузориям проигрывают, отдавая им всю свою геоциновую водку, что он у повстанцев украл с помощью полей морфогенетических и шатких нервных мотельков, заставляя их в покер играть с членами центра помощи солям диазониевым, что умирают от нехватки хлорида в собственных разодранных глотках. Дверь манит безумно, как одуванчик весенний заманивает в свои сети детей, уничтожая их полноправные обязанности на жизнь отстойную, горючую, как бензин квадратичный, залитый в автобус ржавый, что может довести лишь до срыва нервного во время очередного пьянства минутного перед свадьбой Андерсена и Коллина во снах тупого школьника. Алекс не выдерживает спустя секунд пятнадцать безумно длительных, как Блокада Ленинграда со всеми своими смертями нежными и искренними, как валентинка на четырнадцатое февраля, что романтично подписана: "Сдохни, тупая шлюха". Подросток к двери бежит, падая на середине своего отчаянного пути, на стекло наступая, пятку по частям распарывая. Алекс тихо стонет, возбуждаясь в очередной раз лишь от осознавая кончины скорой, но плачет, когда вновь слышит где-то рядом с ухом зовы двери, что пытается изнасиловать его грубо и дерзко. А подросток ведётся, к двери подбегая и открывая ее. Алекс смеётся истерически, впервые за пять лет за порог дома ступая ногой раскрошеной, что и ногой не назовёшь — оливье. Он глаза красные поднимает и резко в "Море волнуется раз" играть начинает, как пугало на месте застывая. Глаза вновь застилаются слезами, когда он перед собой видит ту самую улыбку на знакомом лице. Перед ним стоял тот самый мужчина, такой же, каким он помнит его с последней встречи. Алекс на колени падает, широко раскрытые глаза на ногу кровавую опуская, что выглядела точно так же, как все тело мальчика. Мужчина хромает в сторону парня, останавливаясь в метре от него, произнося: — Люблю... — и валится без сознания в собственное отчаяние.

***

Алекс глаза страдальческие открывает под натиском ярко светящего солнца, что лишь убить подростка желало, замечая перед собой всё ту же собственную уродливую комнату, что похоже ещё хуже выглядеть стала: труп гигантского мятного медведя валялся по середине комнаты, расположившись на небольшом пушистом ковре малинового цвета. — Мама выбирала... — шепчет паренёк про себя, голос собственный не узнавая. — Что происходит? — из пересохшего голоса чуть ли не писк вырывается, даже с условием, что он лишь проснулся, что смущает сильно, что-то тут явно не так, особенно с ним самим. Он вновь глазами по комнате пробегается, доску для рисования на стене замечая знакомую, чертовски надоедливую и глупую. Алекс на ноги неожиданно зажившие встаёт, удивляясь кругозору собственному, похоже вчера он перестарался и обрезал себе ноги вместе с ужасным, гиблым способом ценить себя — попыткой все отпустить. Он все же к доске подходит, записку замечая небольшую, что почерком аккуратным написана и родным таким, роднее его собственного, ведь писал он лишь жалобы собственному мозгу на слишком слабую систему нервную. Он записку небольшими пальчиками хватает и читает настороженно: "Завтрак на столе, скоро буду, мама..."

Мама...

Алекс взгляд сломанный в сторону кидает, где зеркало его старое стоит, собственному отражению ещё больше удивляясь. Это же он, покалеченный судьбой семнадцатилетний подросток, покрытый бинтами и бедами с башкой, что лишь бесячую игру программируют, где ты на первой же секунде умираешь вместе с собственным персонажем, но...

Но!!

Он вновь взгляд на зеркало поднимает: в нем не труп подростка, в нем мальчик маленький в любимой розовой пижамке и волосами растрепанными, что глаз после сна длительного трёт, почесывая живот, что уже начинает просить есть. — Я... Только не это... Только не снова... Пожалуйста... — плакать хочется невыносимо, по слезам у подростка ломка начинается, но он ничего не может поделать. Мальчик лишь улыбается своему отражению и умываться идёт, за собой уводит и Алекса, что получил лишь роль "Наблюдателя" в любимой сцене из собственной жизни. Он слышит звуки за дверью, а так же голос, что напевает что-то тихо, чтобы самого мальчика не разбудить. А голос так дико любим подростком, как наркотик какой-то, в душу проникает, очередную бабочку из сна вечного возвращая. А подросток лишь стонет беззвучно от безнадёжности. "Этого не может быть..." А мальчик лишь фыркает и в сторону звуков движется. "Нет, Нет, Нет, только не туда!!!". Алекса паника волной накрывает и топит, не давая и глотка воздуха сделать, отправляя его на дно морское, где его труп сгниет изнутри и покроется самыми что ни на есть мстительными мурашками, превратив его в бумагу пупырчатую, что так любит все земное население. Может хотя бы тогда и самого подростка хоть кто-то полюбит? Правда ведь?... Тем временем мальчик уже к кухни такой яркой подходит, что вся искрится настроением ее хозяев, которых на вечеринку звать страшно, все разгромят. Но между тем, в доме всего двое живых существ: мальчик а так же тот, кто все это время издавал этот бархатный нежный голосок, что как торт бисквитный, что ванильным кремом идеальным покрыт. Его так любила готовить мать Алекса. Кстати о ней... Мальчик на кухню влетает и глаза поднимает на женщину, что танцует, по всей комнате двигаясь. Мальчик смеётся и к матери присоединяется, пока та ему руки протягивает, в собственные объятия захватывая. А Алекс глаза отвести не может, перед ним его мать, что погибла пять лет назад. "Это она..."

***

"Итак сегодня одна тысяча тридцатый день с моего прибывания здесь..." — вздыхает Алекс, наблюдая за собой, мальчишкой, которому при пробуждении стукнет двенадцать лет. Подросток же глаза сонные чешет, которые он так и не мог сомкнуть за все эти три года, что он тут находился, точнее, это было невозможно. Каждый раз, стоило ему глаза закрывать, как те кровью наливались, наровясь выпасть и сбежать от хозяина, чтобы тот точно не мог видеть весь этот ужас. Алекс все эти дни в своей дырявой голове высчитывал, пытаясь понять хоть что-то, находиться три года в собственном прошлом — это чушь. Но он лишь на себя молодого глаза кидает, ведь тот просыпаться начинает. Подросток же ногтями в ладони впивается, все молитвы, что он самостоятельно сочинил, вспоминая. "Сегодня тот самый день..." Он внимательно наблюдает, как мальчик завтракает вместе с мамой, как всегда: танцы, смех, веселье, а потом угрожающие "Ешь скорее, пока не остыло, или не получишь мороженое", и он всегда получал его, несмотря на то, успевал ли он доесть завтрак горячим или нет, мать всегда покупала ему какую-то вкусняшку, за что мальчик всегда благодарил ее от сердца всего и поцелуй в щёку дарил, сбегая в комнату свою, краснея полностью, ведь мать любительница пошутить. "Будешь так подружек своих благодарить после прогулок..." Время становилось к моменту Х все ближе, что Алекса не радовало совсем. Все мысли были переполнены лишь одним - лучше его глаза вытекут, и он не увидит это вновь. Когда часы пять вечера пробивают, он глаза как можно сильнее зажмуривает, но к его удивлению ничего не происходит. Подросток их осторожно приоткрывает, но больше не чувствует тело мальчика, он больше вообще ничего не чувствует. Он, как небольшое дождливое облако, нависает над гостиной, наблюдая, как маленький Алекс играет в машинки, провоцируя их аварии, опасные, страшные аварии, в которых бы в живых никто не остался. И подросток лишь смеётся горько над этим, понимая, что никогда не попадёт в такую, и вздыхает расстроено. По тихому дому раздаётся стук в дверь. Из спальни матери доносится взволнованный голос: "Сынок, ступай в свою комнату". Маленький Алекс же не слушает женщину и бежит к двери, открывая ее. Глаза ужасом наполняются, когда он хватку крепкую на шее чувствует, что дышать не даёт, пока рядом с ухом мерзкий хохот проносится и тихое: "Я не знал, что у Джесс есть такой милашка сын". Мальчик глаза широко раскрывает, что происходит и с глазами подростка, на что он удивлённо крутится, замечая образовавшееся из того странного облака тело, которым он двигать не может совсем, лишь головой. Алекс хочет вернуть взгляд на мальчика, но его путь что-то перекрывает. Перед ним такой же облакообразный мужчина находится, тот самый, что душит его маленькую версию. Мужчина смеётся неприятно и из-за спины достаёт руку, в которой он держит ножницы, резко воткнув их в глаз подростка. Алекс лишь задыхается, не понимая, что делать, ведь боль как реальная чувствуется. Неужели он умрет? Тем временем к мальчику мать подбегает, выхватывая его из лап мужчины сумасшедшего, который на женщину смотрит и слюни кровяные пускает, как зверь, что только-что жертву разорвал свою и сразу нашёл следующую. Мать лишь руку мальчика сжимает крепко, под кожей которой кости скрипеть начинают, не выдерживая хватки сильной, чья сила увеличивается под чёртовым адреналином. Мальчик кричит громко, второй рукой шею сдерживая, на которой след бурый остался, пока по щекам слезы текут кровавые, образовывая на полу обряд жертвоприношения девственниц. Женщина же несколько шагов назад делает, после чего мальчика в его собственную комнату толкает и дверью слишком громко хлопает, услышав заветный щелчок. Подросток лишь хмыкает: дверь его комнаты всегда была сломана, если ей хлопнешь слишком сильно, просто так не открыть. Подросток вновь внимание на мужчину обращает, что ножницами во второй глаз целится, но тот, к счастью, успевает за его руку схватиться, сдерживая его попытку, но его хватка слишком слаба, что все же позволяет мужчине впиться ножницами и во второй глаз, что отправляет подростка в кромешную темноту... Он слышит лишь крики Алекса младшего, а так же смех маньяка безумного, что протыкал подростках в тех же местах, что в реальности проткнули и мать, пока та не погибла. Алекс желает лишь одного — погибнуть поскорее, как и мать его, но он лишь неожиданно дышать нормально начинает. Кислород вновь попадает в лёгкие, а глаза самостоятельно открываются. Подросток взгляд опускает, что вызывает лишь истерику очередную, которую не остановить уже нечем: Он видит его, того самого мужчину с улыбкой, что мать его с пола поднимает и из дома на улицу выволакивает. И тогда Алекс вспоминает все, он вспоминает, что его мать пытались спасти, он вспоминает, кто пытался, он вспоминает их взгляд через окно... На улице осень, дует осенний ветер, парень с пробитой ножницами ногой женщину на руках несёт, пока мальчика в окне этого же дома не замечает. Он на пару секунд останавливается, в глаза его болезненные, заплаканные через окно заглядывая... "Осень, время цветения. Так может и этот прекрасный цветок когда-нибудь зацветёт" — шепчет парень и уходит, оставляя мальчика догнивать в полном одиночестве.

В одиночестве, построенном на лжецветении. Он не может...

Он не может зацвести, пока вновь не встретится с тобой...

***

Алекс скатывается по стене собственного дома, оставленного позади вместе со всей его прошлой жизнью. Он смотрит на мужчину, что перед ним без сознания лежит, и улыбку вытянуть из себя пытается. Перед ним картина пятилетней давности, только не в окне, а перед его глазами. Слезы на щеках с дождём смешиваются, пока он слушает шорох шагов, оставленных босыми ногами. Алекс смотрит вдаль и видит силуэт женщины, что направляется в его сторону. Он на ноги поднимается и бежать пытается, но приземляется на колени, чувствуя боль во всем теле. Мать продолжает двигаться, останавливаясь лишь перед мужчиной, что начинал приходить в себя. Он на женщину с улыбкой смотрит, пока она его в объятиях сжимает, растворяясь в нем. Алекс не замечает, как в объятиях ее оказывается. Он смотрит на руки свои на спине мужчины, которые начинают покрываться аллергией на улицу. Ему хочется кричать от страха и ужаса, но приходит покой, стоит мужчине сжать его сильнее. Алекс поднимает взгляд на серые глаза мужчины и кричать "Спасибо" начинает, мечтая лишь о том, чтобы птицей взлететь в небо. Но парнишка лишь Варварой на землю падает, в объятия Кудряша попадая. Алекс не замечает, как полностью на асфальт падает, когда мужчина отпускает его. Парнишка не может двигаться, поэтому лишь наблюдает, как Кудряш в дом заходит, впервые через дверь. Алекс плакать продолжает и ждать его: минуту, две, тридцать — Кудряша все нет. Алекс наблюдает за разбитым окном, что не разбито совсем, за дверью, что почему-то закрыта. Алекс смотрит на дом и видит, что он полностью досками заколочен, а перед ним табличка: "Сдаётся в аренду". Алекс делает глубокий вдох и вместе с болью по всему телу смотрит на свою жизнь прошлую, что вместе с мужчиной пропала куда-то. По нему продолжают стекать капли дождя, прячась в темноте ночи. Алекс глаза жмурит и думает о том, какой же выдумкой была его жизнь: не было никакого дома, никакого мужчины, не было смерти матери, не было его самого. Он делает глубокий вдох очередной и глаза открывает, чтобы посмотреть на тело собственное, что прочнее любой стали. Но взгляд падает лишь на кровавые куски мяса вперемешку с его любимой кофтой, на которой изображён неизвестный ему мужчина, то ли из Древней Греции, то ли из Древнего Рима. Он взгляд поднимает и видит разбитое окно, что в крови его собственной, открытую дверь, из-за которой выглядывает голова Кудряша, который показывает найденный им бинт и вновь исчезает. Всё вернулось, у него были глюки, наивные мечты о том, что его жизнь — выдумка, что ничего не случилось, что он самый обычный человек, способный на нормальную жизнь. Он смеётся, лёжа на асфальте, а потом раздаётся кровавым кашлем, задыхаясь из-за нехватки кислорода. Он поворачивается на бок, выплевывает кровь, а потом падает на спину. Алекс смотрит на тёмное небо, осыпающее его каплями дождя. Его жизнь течёт тем же жалким и побитым ручьём, он попал на улицу, от которой прятался годами, он вновь встретил Кудряша, который сломал ему позвоночник. Он достиг своего лимита, он расцвёл...

Сентябрь, третий час ночи, забытая всеми улица и окровавленный паренёк из раны на животе которого цветёт лотос, любимый цветок его матери