Солнце новой жизни

Резкий щелчок закрывающейся железной решётки, да и предшествующий ему надрывный скрежет, сами по себе звуки не самые приятные, сколько бы ты их не слышал, всегда больно режут по ушам, заставляя содрогнуться или хотя бы поморщиться, что уж говорить про смысловую нагрузку - после подобной сонаты в исполнении стального маэстро ничего хорошего не жди… Но, справедливости ради, всё не так однозначно, бывают моменты, когда они звучат, словно райская песня. Ознаменовывают долгожданную свободу. Так, по крайней мере, они прозвучали для Мори Огая. Позади захлопнулась железная дверь, впереди маняще слепил огнями вечерний город. Такой изменившийся, местами почти неузнаваемый, но в глубине своей всё тот же, знакомый с детства и прошедший сквозь всю жизнь красной нитью. Глубокий вдох, медленный выдох, даже безвкусный воздух словно искрился, обретая какие-то чудесные нотки. Мори медленно двинулся в направлении сияющих маяков воскресающей из пепла жизни. Не то чтобы он не спешил скорее убраться подальше от высоких стен, беспринципных надзирателей и круговорота не успевающих толком зажить ран, просто быстрее не мог. Теперь не мог. Свежий ветер, которого здесь и в помине быть не должно, насмешливо прошёлся по сухой коже, заставляя слабо ухмыльнуться, растрепал смоляные волосы. Хотелось податься навстречу, окунуться в объятия древнего вестника перемен, непокорности и свободы, но стоило подобным мыслям проскользнуть в измученном сознании, как он пропал. Пропал так же резко, как и появился, словно не появлялся вовсе, не теребил ещё секунду назад полы лёгкого поношенного плаща. А заодно унёс с собой и весь цвет влекущих огней. Всё вокруг в миг оказалось таким пустым и бестолковым. В сознании разразилась жуткая неразбериха мыслей. Во время его двухлетней пытки все планы, тактики, размышления о будущем и прошлом, а также душевные метания, если таковые ему вообще присущи, были так добры и отошли на второй план, позволяя заниматься задачей на тот момент первостепенной важности, а именно – выживанием. Сейчас же они вырвались на свободу. У него всегда была цель, грандиозный план, некая великая миссия, которая хоть и не была самой гуманной, но, по его мнению, являлась злом гораздо меньшим и вела к благому, поэтому, ради её воплощения, он привык выживать. Всеми возможными способами: проходя, а порою и пробегая по чужим головам и судьбам, то изворачиваясь ужом, то играя павлиньими перьями, то скалясь, обнажая зубы шакала. Он выжил и в этот раз, по привычке, а может и по инерции, и только сейчас наконец осознал, что то самое важное, ради чего всегда стоило прогрызать путь к жизни и свободе, у него теперь отсутствовало. Впереди был лишь блёклый город и пустота. После произошедшей два года назад глобальной катастрофы, половина планеты была стёрта, общество откатилось на век назад, почти во всех оставшихся странах сменилось правительство, а эсперы стали восприниматься самой гадкой и болезненной язвой на теле человечества, о существовании которой теперь знали все, её боялись, а, следовательно, и ненавидели. Многие были убиты ещё в первое время всеобщей паники, когда власть толпы порабощала, провоцировала кровопролитие ради кровопролития. Самосуд встречался повсеместно, казнили с равным рвением как «виновных», так и «невинных». Словно они в средневековье: обвиняют в колдовстве каждого встречного за косой взгляд или не тот цвет волос, а после судят, не давая возможности оправдаться, лишь пытая до утвердительного ответа, либо сразу оглашая смертный приговор. Позднее, когда общество поутихло, а новые власти набрали силу, скооперировались и взяли ситуацию под контроль: эсперов стали методично вылавливать и заключать сначала в импровизированных, а после старательно перестроенных под эти цели лагерях, где человек со способностью полностью лишать дара (за возможность самому остаться свободным и получить спокойную, обеспеченную старость) их «обезвреживал». Казалось бы, на этом можно и закончить, но обществу всё ещё нужен был козёл отпущения, поэтому всех оставляли в заточении, выясняли «степень вины» и назначали соответствующее наказание. Стоит заметить, что данная «степень вины» к той самой катастрофе не имела никакого отношения, ведь никто на самом деле так и не понял, что это вообще было. Просто третьего марта в семь часов вечера, без объявления войны, всю Землю содрогнул какой-то странный гул, секундой позже миллиарды ярких белоснежных вспышек с зелёным отливом ослепили, звон в ушах заглушил размеренное течение жизни вокруг, люди начали массово терять сознание. Когда выжившие пришли в себя, было уже семь утра четвертого марта. По всей территории планеты, словно огромными когтями, были буквально выдраны куски, а на их месте остались лишь голые полосы искорёженной земли. Некоторые дома, парки, улицы и даже небольшие поселения полностью исчезли вместе с людьми. Было много случаев, когда кто-то приходил в себя на самом краю между этими аномалиями и нетронутыми участками, одни оказывались висящими на краю перекошенной арматуры, другие ощущали на себе тяжесть обломков раскрошенного асфальта. Никто ничего не понимал, но методом исключения, так как объяснению в рамках обычной науки это событие не поддавалось от слова совсем, всё свалили на эсперов. Эсперов, которые сами были в полнейшем шоке. Те, кто не поддавался первым же слухам и до некоторой степени мог осознать происходящее, отчётливо понимали, что определить, кто виновен, невозможно, но широкая общественность была не способна просто принять тот факт, что нечто неведомое поломало их жизни за жалкие полдня. Так лишь страшнее, так есть вероятность повторения, так некому высказать претензии, не на ком выместить злость. Им нужен был виновник. Или виновники, по правде говоря, чем больше, тем лучше. Поэтому, дабы избежать абсолютной анархии, пальцем указали на эсперов, а голодная свора послушно накинулась со всей своей свирепостью. Так что, возвращаясь к «степени вины», речь шла не про это непомерно-глобальное покрытое поволокой неизвестности преступление против человечества, а про непосредственное использование собственной способности, ведь сам факт наличия дара в сознании людей теперь превратился в страшный грех. Устанавливали суть способности, степень её опасности и то, как человек ей распоряжался. В зависимости от полученных данных, его могли освободить, казнить или назначить N-ное количество лет лишения свободы. Хотя, в отношении лиц, особо отличившихся, имелся и 4 вариант – пытки для уточнения обстоятельств. Мори как раз находился в числе последних. Когда он очнулся в реальности «нового мира», то сразу примерно представил, как могут развернуться события и что могут ему предъявить. Дело тут, конечно, не в использование Элис, а в том, что он являлся главой самой большой преступной организации одарённых в Йокогаме, за что его казнят без задней мысли. Стереть свою отнюдь не маленькую персону отовсюду было физически невозможно, но, позаботившись об архивной документации, людях, до которых в подобное время дотягивались руки, где-то добавив, где-то убавив, а также пустив слухи о смерти главы Портовой мафии, ему удалость создать запутанную, то изменённую, то пустую, то совершенно переписанную историю, которая даже его самого могла бы ввести в заблуждение. В идеале, конечно, было бы скрыться, но в условиях первых волнений попытка бегства равнялась самоубийству - неуправляемые толпы на улицах сносили всё на своём пути. Позднее же режим стал до невозможности строг, а все связи, что могли предоставить ему хотя бы шанс на красную ковровую куда подальше, были либо уже схвачены, либо притихли от его руки. Да и бежать особо некуда: мир был един в своём безумии и ненависти к одарённым. Так, в один прекрасный день, он попался, а дальше начались два года попыток хоть как-то разъяснить его витиеватую и абсолютно нечитаемую биографию. Законы были относительно демократичны: нельзя было выносить наказание без достаточных оснований; пытки не должны были переходить определённую военным уставом черту; если человек не признавался в течении двух лет – обвинения с него снимались. Таким образом, Мори требовалось продержаться два года. Он никогда не был из тех, кого просто сломать, но подобная жизнь и ему мёдом не казалась, а порой представлялась уж совсем невыносимой, спасало лишь то, что в моменты, свободные от насилия над телом, разум молчал, и можно было просто сидеть в баюкающей тишине камеры, зализывая раны. Вернёмся же к сегодняшнему дню. Огай не проболтался, и вот, он свободен. Но зачем? Только сейчас этот вопрос свалился на него с неба, а ослабевшие разум и тело растерянно распластались под его напором. Что он сейчас из себя представлял? Физически – калека. После нескольких лет заключения и сопутствующих ему истязаний он стал ужасно бледен и худ, получив возможность красоваться впалыми фарфоровыми щеками; на теле, в том числе и на лице, имелось множество шрамов, зашитых как попало, а поэтому откровенно уродливых; на боку клеймо эспера: отвратительная дань тому средневековью, в котором они сейчас частично пребывали, говорившая о его гадкой для нынешнего общества натуре. Если кто-то увидит – могут избить, изнасиловать, убить, да что угодно, а получат лишь штраф. В целом Огай внешне выглядел лет на десять старше, на висках невзначай проступила седина... Что ещё… Причина, по которой быстрее идти он теперь не может. В процессе пыток ему подрубали сухожилия и мышцы, а заживляли неверно, отчего подвижность их заметно сократилась, от чрезмерной нагрузки они довольно быстро начинали ныть и с большой простотой могли защемить. Способности у него теперь не было. Конечно, Мори оставался крайне прозорливым, рассудительным и саркастичным человеком со складом ума стратега, навыками хирурга и опытом управления мафией, но в тоже время психические больным. Теперь больше, чем когда-либо, ведь к его мании достижения какой-то высшей цели, значимости перед обществом и грузу бытия главой вышеупомянутой мафии на него снизошли боязнь людей, громких звуков, тяжёлых шагов в армейских берцах за стеной, а ещё страх одиночества. Тишина камеры обычно успокаивала… Но в редкие дни осознанности - сводила с ума. И вот, он шёл, позади лагерь для эсперов, впереди долгожданная свобода, которую, оказывается, и ждать-то было незачем. У него не было никаких целей или желаний, хотя… Амбиционных не было. Вообще Огай чего-то да хотел: он в кои-то веки хотел мира, спокойствия и хотел он этого с кем-то. Конечно, имелся один весьма определённый кто-то, с которым их теперь теоретически ничто не разделяло, ведь организаций, да и причин для споров касательно гуманности сейчас не осталось, но вот фактически… Он понятия не имел, где сейчас Фукудзава. Использовать старые связи было опасно, да и по большей степени бесполезно, ведь это были те самые связи, что уничтожил два года назад частично он сам, частично общество и правительство. С таким чёрным комом на душе Огай миновал черту теперь уже совершенно никакого для него города, отыскал среди безликих жилых районов нужную многоэтажку и, еле разобравшись с заедающим в дверной скважине замком, оказался в крохотной квартире. Это самое странное правительство, что пытало и клеймило, всё же предоставляло некую программу реабилитации: бывшему заключённому на 2 месяца давали жильё и месяц обеспечивали. Грошами, понятное дело, но всё же не просто выбрасывали на улицу. Мори, конечно, успел перед арестом оставить кое-где заначки, некоторые из них уже оприходовали, до других он более не мог добраться физически, но и то, что получилось добыть, могло позволить спокойно прожить ещё несколько месяцев, поэтому вместо поиска работы он начал поиск Фукудзавы. Хотя скорее то была вера в невозможное и безутешная ностальгия. Первым делом он побывал на месте старой квартиры Юкичи. Но на улице N не было ни квартиры, ни дома, даже самой улицы не было, вместо неё красовался молоденький сквер. Картина до ужаса странная, словно какой-то мираж, ведь ты точно знаешь, как должно выглядеть место, поворачиваешь за угол знакомой кофейни, а единственное, что совпадает с твоими ожиданиями – рельеф высоток следующего квартала. Ощущение, будто над тобой подшутили, к тому же очень зло. И вроде день светлый, пахнет полностью вошедшей в свои права весной, тот самый приятный ветерок снова играется прядями, молодые деревья вторят ему листвой, а на душе холодно-холодно… до мурашек на коже. Прошлой ночью Огай не раз задумывался: «Вообще не факт, что Юкичи ещё в городе», - а теперь до его старательно отторгающего подобную мысль сознания в полной мере дошло: «Вообще не факт, что Юкичи ещё в живых». Почти десять минут, прожигая пространство стеклянным невидящим взором, он простоял напротив сквера. Так же светило солнце, так же гулял ветер, бежали куда-то прохожие, зачем-то летели птицы, только он был где-то далеко... Наконец резко дёрнулись ресницы, закрылись и снова отворились веки, голова мотнулась из стороны в сторону, отгоняя дурные мысли. Всё может быть. Однажды, может, и «луна упадёт». А первым делом всегда стоит опробовать простейшие пути – повезти ведь… тоже может. Огай рванул, словно ошпаренный, в направлении центра и тут же пожалел о столь необдуманной вспышке, получив в награду ноющее колено. «Да чтоб тебя…!» - пронеслось в голове, отдаваясь шипением вслух. Неприятно. Зато привычно. Бодрит и возвращает в реальность, так сказать. Мори выдохнул, успокаиваясь, при этом слегка массируя сустав, и, распрямившись, размеренно продолжил путь. С этого момента началось брождение по городу. Он прошёлся по нескольким любимым ими в молодости улочкам, старательно подмечая, насколько всё изменилось даже в нетронутых районах. Забрался на крышу старой, чудом уцелевшей и видимо крепко вцепившейся в эту жизнь девятиэтажки (кажется, она была единственным, что ничуть не поменялось с его последнего визита). Раньше они вместе частенько сюда приходили, да и после размолвки тоже, только приходилось подгадывать дни, чтобы не встретиться. «Помнится, когда-то с неё открывался чудесный вид…» - пожалуй, вид и теперь был не хуже, только Огаю было как-то совершенно не до него. Потом заглянул в любимый рётэй Фукудзавы (*от автора - традиционный крутой японский ресторан) и, чёрт знает зачем, зашёл в забегаловку рядом с собственной бывшей подпольной клиникой. Там Юкичи не мог оказаться ни при каком раскладе, но Огая ноги сами туда принесли. Под конец своих изысканий он обошёл кругом набережную и принялся просто слоняться по улицам, но знакомый силуэт не появлялся. Точнее как… Чёрное хаори и характерная походка виднелись ему в каждом третьем, но всегда лишь виднелись, не более. Это было бы слишком просто, слишком… чудесно. Так, безрезультатно проходив по городу с неделю, Мори решил немного отвлечься и хоть попытаться пообщаться с кем-то другим. Смотрели на него либо с равнодушием, либо с презрением, либо с жалостью. Он терпеть не мог проявления последней, но говорили с ним только такие. К тому же строить диалог оказалось невероятно трудно: ему всегда что-то чудилось, мерещились шпионящие военные, не отпускал страх проболтаться. А порой он совершенно терял суть разговора, каждый словно говорил о своём, даже не пытаясь услышать второго. Всё от того, что Огай хотел обсудить те вещи, которые все уже давно обсудили и смирились. Он хотел отрефлексировать всю эту ситуацию, вспомнить прошлое или просто поболтать ни о чём, забыться, а люди, лишь недавно в полной мере отошедшие от шока, стремились к восстановлению, обновлению, деятельно обсуждали планы, прожекты и, что понятно, ворочали нос от скальпеля, который норовил снова распороть только затянувшуюся рану, если подобная вообще могла затянуться. Поиски Фукудзавы казались более и более безнадёжными - у него просто опускались руки, а голова совершенно не изъявляла желание работать. Всё же, Огай был сломлен, он потерял способность выкручиваться и психологически казался себе таким же слабоподвижным, каковым стал физически. Мир с каждым днём представлялся всё серее и беспросветнее, как и он сам себе. В первые дни Мори не хотел смотреть в зеркало: его самолюбивая натура не могла стерпеть подобного вида. Сейчас ему было всё равно. Он мало ел, мало спал, словно на этой свободе отнюдь не стало лучше, она лишь душила, глумясь лозунгами «Делай что хочешь!», при этом сковывая по рукам, ногам и вбивая гвозди в темечко. Человек, который всегда шёл куда-то или, более того, вёл за собой огромную организацию, теперь потерялся, забрёл в какую-то жуткую чащу и совершенно не мог найти выход, хоть она и состояла из трёх сосен, но в уставших глазах двоилось, троилось… Чёрные тени липли, связывали, лишали сил. Лишали остатков нелепой жизни. Каждую ночь ему снились сны. Нет, то были кошмары. Разные. Хотя на деле один. Порой всё начинались неплохо, иногда даже очень хорошо, то мелькало прошлое, то Юкичи, но конец всегда был один – он задыхался в пустой серой комнате в полном одиночестве, от того, что чёрный, режущий своим блеском мазут, медленно, но неотвратимо затапливающий всё на своём пути, дошёл до его дома, облепил со всех сторон, закрывая пути к отступлению, опускаясь затмением на окна, закупоривая щели и перекрывая тем самым ход кислороду, который нещадно быстро заканчивался, будто Огай дышал за десятерых. Каждую ночь он просыпался в холодном поту, но, открыв глаза, видел ту же пустую серую комнату, опечатанную клеймом одиночества.