Солнце новой жизни

- Добрый день, можно, пожалуйста, килогра… - грубый толчок в бок, чуть не отправивший его в объятия замызганной плитки, прервал на полуслове. - Посторонись, убогий! Позвольте, миледи… - дальше Огай не слушал - омбал щеголеватого типа с парой подобных дружков, старательно кадрившие девушку из магазинчика и выбивавшие тем самым скидку на лучший окорок, ничего хорошего своим появлением не предвещали. Есть он совершенно не хотел - просто не чувствовал голод, и делал это лишь из понимания, что иначе умрёт, хотя не сказать, что жить тоже больно хотелось, поэтому встревать даже не стал пытаться, а идти куда-то ещё отбилось последнее желание. Оставалось лишь вернуться домой. - Ну куда ж ты поплёлся, старая кляча! – раздалось над самым ухом, когда Огай прошёл почти квартал от того места. Он не почувствовал даже малейшего укола оскорбления, ему было всё равно, да и не так уж, наверное, это описание было далеко от истины. Не оглянувшись, Мори продолжил идти дальше, но крепкая рука сжала плечо и потащила в ближайшую подворотню. Следующий кадр был почти красив, или, по крайней мере, не лишён некоторого шарма. Три огромные фигуры, возвышаясь над его ссутулившейся, закрывали собой слабый свет закатного солнца и казались окружёнными нимбами на манер святых, тогда как лица их были черны, а глаза, наполненные насмешкой и чувством собственного превосходства, светились недобрым блеском. - Чего же ты так спешно ушёл? Мы ведь просто вежливо попросили подождать, хехе… Неужели испугался? - Но деньги у тебя, однако ж, есть… Дашь нам взаймы немного, а? Очевидно было, что «взаймы» здесь употреблялось исключительно в качестве фигуры речи, но сопротивление не могло иметь и шанса на успех, поэтому Мори послушно вынул бумажник и протянул центральному. Тот довольно ухмыльнулся, оценив улов, и повернулся, кивая остальным. Троица двинулась прочь, а Мори то ли нервно, то ли вымученно ухмыльнулся вслед грубоватым кожаным курткам. Было время, когда после подобного вопроса они бы более не покинули эту злосчастную подворотню. У него была охрана, Элис, извечные скальпели, ловкость рук… Наконец, он мог пристолбить их к месту одним только холодящим душу, пропитанным кровью взглядом. Пожалуй, тогда подобных ситуаций вообще не могло возникнуть. А сейчас… Из раздумий вывело резкое движение, замеченное боковым зрением: главарь волчком повернулся, в один прыжок преодолел расстояние в пару метров и замахнулся. Мори отчётливо разглядел весь манёвр, он прекрасно понимал, куда ударит свинцовый кулак, но тело не реагировало. Словно скованное, оно осталось стоять истуканом, видимо, надеясь выдержать натиск. Совершенно напрасно. Солнечное сплетение разразилось вспышкой боли, которая тонкими молниями расползлась по всему телу, перед глазами запрыгали искры, вдох застыл где-то в лёгких. Его отбросило к стене, где после удара о землю жалобно хрустнул позвоночник. Голоса раздавались откуда-то издалека и словно из бочки: - Что, думал, мы так просто уйдём? Подобным жалким червям жить ещё не надоело? Мозолите глаза прекрасным дамам и нормальным людям, не стыдно? - Гляньте, да это отрепье ещё и меченый! - Что? – один из прихвостней сел на корты и поднял задравшуюся после падения ткань рубашки сильнее. Ромбовидное клеймо с иероглифом «грех» обнажилось во всей красе. - Тем лучше! - облизнулся главарь, глаза его потемнел. Он схватил Огая за предплечье и прижал лицом к стене. По телу Мори всё ещё отдавалась боль, в ушах шумело, сознание путалось, но резко обострилось, когда он почувствовал, что грубая рука намеревается рывком стянуть штаны. Этого ещё не хватало. Даже его сломленное и растерявшее последние крохи веры в лучшее существо было глубоко против подобного надругательства. Он дёрнулся, попутно стараясь ударить противника ногой, но эту попытку вырваться жёстко пресекли, уже откровенно впечатав в стену. Чужие сухие губы почти коснулись уха: - Куда собрался? – слова словно цедили через плотно сжатые зубы, – Теперь мы тебя уж точно миром не отпустим, выродок. Чужая пятерня на предплечье сжалась сильнее, а вторая на затылке, кажется, почти впилась в череп. Через секунду послышался странный смешок, а гнев сменился на милость вперемешку с похотью и, видимо, любовью самоутверждаться за счёт страданий других. Голос чуть смягчился: - Да ты не бойся, если не будешь брыкаться, то это ведь вполне приятно. Хехе, или тебя ещё так никогда не оприходывали? – торжествующие нотки растворялись в чём-то тёмном и тягучем, - Тем лучше. Мы ведь не абы кто, как следует тебя отдерём! Раньше в опасных ситуациях разум Огая порождал всяческие варианты побега, контратаки или отвлечения, но сейчас он был парализован, в мозгу нарастала паника, сердце бешено колотилось… Дело дрянь. Обматерив весь мир, а себя более всего, он закрыл глаза, ожидая худшего. Худшего не произошло. Ничего не произошло. Барабан в ушах затмевал звуки извне, но Мори всё же уловил неподалёку два глухих удара, словно тела о землю. Через секунду исчезла каменная хватка чужих рук. Слух уловил очередной удар, дальше тишина. Наконец позади раздался голос: - С вами всё в порядке? Огай вздрогнул. Голос, который он хотел услышать весь этот месяц, обладателя которого он уже отчаялся найти, прозвучал наконец на расстоянии пары метров. Хотелось рвануть в том направлении на пределе изувеченных возможностей, но он медлил. Он был всё так же совершенно парализован. Парализован страхом, но теперь совсем другого толка: а если это ошибка, лишь бунт воспалённого воображения? Ему здорово так досталось, слух ещё не очень восстановился, он вполне мог ослышаться. Или, что хуже, если его не примут? Кому нужна «старая кляча»? Он бы сам снизошёл до такого? Или, может, Фукудзава будет смотреть с такой же жалостью, как другие? Из жалости возьмёт с собой, из жалости будет рядом… Ещё хуже. Лучше умереть, чем так… Пока он размышлял, цепенея с каждой секундой, человек позади подошёл ближе и аккуратно повернул спасённого к себе. Глаза пересеклись. Потускневшая, почти прозрачная, когда-то насыщенно винная радужка встретилась с серебристой, чуть притупившейся, но всё ещё достаточно острой. Фукудзава замер в шоке. Перед ним стояло приведение, вид у Огая был именно такой, да и сам Юкичи считал его погибшим (сказались слухи, пущенные самим мафиози). Одними губами он произнёс имя и с какой-то опаской, наверное, полагая, что это в сомнительной степени живое существо сейчас рассыплется, приблизил руку к лицу и аккуратно коснулся щеки, оглаживая выступающую скулу большим пальцем. Огай, пристально смотревший в чужие глаза, наконец начал расслабляться. Во взгляде напротив не было ни капли жалости или отвращения, лишь удивление, постепенно смягчающееся теплотой, что засияла отблесками последних лучей заходящего солнца и показалась Мори первым поистине прекрасным явлением за последние несколько лет, в разы превосходящим первичный обманчивый блеск ночного города. Огай чуть наклонил голову, поддаваясь ласке знакомой руки, которую секундой позже накрыл своей ладонью. Юкичи придвинулся ближе и коснулся губами виска, от нежных прикосновений пробирала дрожь, слишком ярко вспыхивали сейчас эмоции и ощущения по сравнению с их почти полным отсутствием до этого. Фукудзава не думал останавливаться, проходясь поцелуями по двум пролегающим через глаз шрамам. - Тебе не противно? - Что? - Я Юкичи посмотрел на него как-то странно, качнул головой и поцеловал в губы. Огай отвечал, настолько, насколько позволяло совершенно ослеплённое этим моментом сознание. Когда они разорвали поцелуй, он безвольно повис на Фукудзаве, ноги подкашивались от подкатившего к горлу чувства наслаждения. - Мы десять лет играли в какие-то несвязные кошки-мышки, а последние два я считал тебя погибшим, разве могут шрамы или бледность лица меня смутить? – помолчав ещё немного, Юкичи добавил, - Нынешний мир во многом ужасен, но он вернул мне сейчас тебя. Это заставляет верить в лучшее. В сознании Мори невольно мелькнул день, когда они признались в чувствах и впервые поцеловались. Фукудзава тогда всё продолжал мяться и отрицать, мол, глупости, хотя сам тянулся руками, так и норовил коснуться и, наконец, первым проявил инициативу, полушёпотом прямо в губы величая Огая «проклятьем» и увлекая в поцелуй. Забавное всё же было время… А забавнее всего молодой и до жути упрямый мечник, который и после того дня всё огрызался, ворочал нос, отказывался говорить три приевшееся слова, но обходился крайне бережно, словно Мори был какой-то стеклянной вазой, смотрел с теплотой и обожал целовать тонкие губы и такие же руки. Огай моргнул, возвращаясь в сегодня, и не удержался от напоминания: - Вернул меня... Заставляет верить в лучшее... Какой вы, право, романтик, Фукудзава-доно. А раньше тебя хватало только на то, чтобы называть меня проклятьем, - было буквально слышно, что Огай улыбается. И действительно, уголки губ, казалось, почти забывшие эту эмоцию, послушно ползли вверх, а в глазах плясали оживающие бордовые огоньки. Юкичи на подобное заявление усмехнулся, поцеловал тёмную макушку и спокойно ответил: - В любом случае, я сам позволил себя проклясть, – он аккуратно обнимал тонкое тело, одной рукой поглаживая спину, а другой перебирая волосы, – Пойдём домой. - Как давно я хотел это услышать… Огай сильнее расплылся в улыбке, тлевшие в нём угольки жизни разгорались, просыпалось всё больше ощущений и эмоций, но, увы, в их числе были не только положительные. На него внезапно навалились вся усталость и истощение, до которых он сам себя довёл, а также ноющая боль от недавней потасовки и холод (на улице было 10 градусов, на нём одна рубашка). Мори ближе прижался к Юкичи, вдыхая чужое тепло и запах. - Тебя понести? - Глупости, – невозмутимо, с нотками насмешливости, возразил Огай, хотя понимал, что и шагу ступить не сможет. Фукудзава уткнулся носом в шею, немного подразнил, легко целуя, и подхватил на руки. Огай был до неприличия лёгким. Сначала брюнет хотел взбунтоваться, но порыв быстро сошёл на нет, и вместо этого он лишь устроился поудобней. - Юкичи… - Да? - Ты слишком яркий… - на этих словах Мори заснул. Фукудзаве не оставалось ничего, кроме как поцеловать его в лоб и унести прочь из этих богом забытых мест. Через какое-то время они уже лежали в кровати. Мори в домашней юката мирно посапывал в объятиях Юкичи, который ещё не спал, а размышлял, невесомо поглаживая тёмные пряди. Переодевая, он смог обозреть весь спектр приобретённых шрамов, ясно понимая степень их болезненности и предполагая проблему с подвижностью. Это для него было фактом, не более, не менее. «Противно» - какой вздор. Когда-то его заманила и одурманила некая внутренняя изюминка, добила внешность и манера движения, приковал смех, искры в глазах и столь разные, но оттого постоянно подстёгивающие интересы. Он не оставит так просто того, кто не выбирается из его головы десятилетие, ну или того, кого он сам из неё не выпускает.