вторая скрипка

      Ему печально.       Это ощущение ново для него. Его хочется потрогать, изучить руками, как подарок или чужую вещь, которая досталась тебе случайно. Мцыри заглушает пессимистичные настроения, потому что зачастую они мешают работать. Люди куда менее охотно тянутся к тем, от кого веет душевными тяготами. Мцыри не сквозит. Он плотно закрывает дверь от своей души и проглатывает ключ, хитро улыбаясь.       Сейчас он позволяет печали разлиться перламутровым ореолом вокруг него.       Так Мцыри её видит — как нечто красивое, может, драгоценное даже. Как что-то, что поймёт и оценит не каждый, но на что всё же найдётся свой безумный коллекционер.       — Бродский, — зовет он приглушённо. — Ответь честно, ты вообще с кем-нибудь трахаешься? Или простые смертные страсти слишком низки для твоих аристократических нравов?       Бродский поднимает на него глаза тёмно-карего цвета, почти чёрные. Судя по всему, он ещё не решил, осадить ли его строго или всё же попытаться поддержать беседу.       — Мне малоинтересны кратковременные романы.       — Пытаешься найти родственную душу? — улыбается Мцыри.       В любом другом настроении он непременно стал бы над ним подтрунивать после такого открытия. Но сейчас Бродский — единственный, кто может разделить с ним печаль. А Мцыри до странного непривычно страдать подобными вещами в одиночестве.       — Ты уже знаешь, какой она должна быть? Глупо в таких вещах полагаться на интуицию — слишком большой ценой придётся платить за ошибку.       У Мцыри всё же получается оторвать Бродского от работы. Тот откидывает на кресло, оставляя без внимания цифры и записи, горящие бледно-жёлтым на экране его ноутбука. Мцыри прячет ухмылку в рукаве объёмного худи, пытаясь не так очевидно признать то, что он таким развитием событий очень доволен.       Бродский зачастую слишком собран. Отвлечь его от чего-нибудь — большая радость. Мцыри нравится думать, что беседы с ним важнее, чем что бы то ни было другое.       — Способность к состраданию — пожалуй, мой основной критерий.       — Хочешь найти себе маленького сочувствующего всем ангела? — это самую малость разочаровывает. Не тем, что такой типаж скучен для Мцыри, а тем, что он будет скучен для Бродского, и он сам должен это понимать.       — Не маленького, — не соглашается Бродский. — Не инфантильного взрослого, которого всё время придётся оберегать и успокаивать.       — А кого-то равного себе? Что ж, уже лучше.       Он рассчитывает, что Бродский продолжит свою характеристику, но тот, как обычно, оказывается немногословным.       — А кого ищешь ты? — спрашивает он после короткой паузы.       Мцыри не знает.       Он был с разными людьми — в этом, наверное, проблема. С каждым было хорошо по-своему, каждый что-то приносил в его жизнь и что-то забирал. Среди них трудно выявить конкретные приоритеты — отказаться от одного и сделать акцент на другом. Холодно, расчетливо, прагматично. С мыслями о будущем, а не о пережитом опыте.       — Было бы здорово обрести в отношениях стабильность. Заботиться о ком-то и принимать заботу в ответ. Иметь того, в чьих объятьях не страшно уснуть. При ком можно болеть и быть капризным, не думая о том, понравится ли это или вызовет раздражение.       Бродский смотрит внимательно. Мцыри не видит, но чувствует его тяжёлый взгляд на себе. Бродский согласен и от того не перебивает его, не вставляет своё слово. Ждёт, когда Мцыри озвучит злосчастное «но».       — Правда… — он улыбается. Выходит горько, печаль не сходит, а собирается внутри и тянет вниз, хотя до этого казалась вполне лёгкой и без трудностей переносимой. — Это хорошо в теории. А на практике мне в таких отношениях будет до смерти скучно.       Его сердце — жадный, ненасытный паразит, который пьёт чужую любовь пиявкой, а затем, понимая, что человеку больше нечего ему дать, отваливается, заставляя страдать их обоих. Поэтому Мцыри придерживается коротких связей. Нет глубокой привязанности — нет боли. Нет истерик, скандалов, бесконечных разговоров с лозунгом «что же я сделал не так и как и это исправить».       Всё сделали так. В этом и проблема — простой лаской паразита не выжжешь.       — Ты ещё юн, — подмечает Бродский, чем заставляет Мцыри скривиться.       — Ты прекрасно знаешь, что дело не в этом.       Миф о том, что со временем человек должен остепениться, подтверждается только на тех, кто изначально был к этому расположен. Мцыри не видит в своих эмоциях буйного подросткового начала, которое может пройти со временем. Мцыри видит кашу из самоцветов, которые тускнеют, потому что за ними плохо ухаживают.       — Кто-то тебя вдохновил на эти мысли?       Мцыри поднимает глаза на Бродского, смотрит впервые за долгое время озадаченно и несмело.       — Я знаю тебя, — Бродский опускает голову — как будто просит довериться, выслушать. Мцыри медлит. — Ты ничего не говоришь и не делаешь просто так.       С этим сложно согласиться. Наитие играет в его картине жизни далеко не последнюю роль.       Но сейчас Бродский прав. И Мцыри сдаётся, вздыхая тяжело и расстроено.       — Мне кажется, что во мне сидит какой-то разрушительный механизм. Взрывчатка с таймером.       — И сколько времени на нём осталось?       Мцыри смеётся. Мцыри нравится, когда Бродский ловит его аналогии на лету.       — Не знаю, — отвечает он. — Мало.       Мцыри закрывает глаза. В его воображении всплывают руки недавнего любовника — грубые и сильные. Они любят делать ему больно, любят давить, сжимать, принуждать к подчинению. Мцыри видит в себе зачатки мазохиста, и он бы даже смирился с ролью ведомого в их отношениях, позволил бы многое, в том числе вредное для себя.       Если бы ему так отчаянно не хотелось видеть в чужих действиях нежность.       Поцелуй в висок, аккуратный и трепетный. Чужие пальцы на его татуировках — медленные, тёплые, — обводят чёрный контур рисунков с любопытством и осторожностью. Мцыри плавится. Даже воспоминания мучительно греют его — он хочет быть в них сожженным заживо. Добровольно идёт на кремацию, лишь бы ещё раз почувствовать на контрасте себя таким нужным и ценным.       — Ты не ищешь середину — ты гуляешь по краям, — качает головой Бродский. — Человек может быть верным и надёжным, но при этом импульсивным и резким. Угрожающим в одних ситуациях и заботливым, нежным в других.       — Как Казбич? — воодушевляется Мцыри. — О, я бы завёл роман с Казбичем. Мучительно долгий и страстный. Но, к сожалению, его сердце полностью занято его собакой.       Ему необходимо перевести разговор в шутку, потому что иначе он проваливается в темах, о которых не готов ещё думать.       — Сколько живут далматины? Лет пятнадцать или двадцать, не больше. Возможно, после смерти Агнца я смогу придти к нему, чтобы утешить в своих тёплых ладонях.       Бродский ловит его манипуляцию, но не спешит тыкать в неё носом. Лишь фыркает.       — Осторожней. Если Казбич узнает, что ты думаешь о смерти его питомца в таком русле — не сносить тебе головы.       Мцыри смеётся.       — Но ты ведь ему не расскажешь, правда?       — В таком случае я пойду следом как соучастник.       Бродский поддерживает его улыбку.