вторая скрипка

      Бродский — пунктуальный до чёртиков, ненавидит, когда кто-то опаздывает. В его крови строгая аристократия и бунтарское начало мешаются на грани снобизма. Мцыри помнит это, и всё же, когда хищные пальцы Яшмы ползут по его плечу, он уже знает, что не сможет ей отказать.       — Отдашься мне на один номер, котёнок? — спрашивает она, улыбаясь ярко-красными от помады губами. — А то в гримёрке сегодня пара туфель пропадает без хозяйки.       Пиранья, затесавшаяся в аквариум к золотым рыбкам. Блестящая алая чешуя и словно лезвие острые зубы.       — Что за кощунство? — притворно возмущается Мцыри, отражая, подобно зеркалу, выражение её лица. Ему нельзя терять расположение Яшмы — она хороший информатор, трудолюбивый и откровенный, каких сейчас редко найдёшь даже среди проституток. Поэтому Мцыри решает, что Бродский подождёт. Информация — это всё, что имеет значение в их бесконечной сети из острокрылых бабочек и ядовитых пауков.       Он выходит вместе с Яшмой на сцену, слегка подбитые стрипы плотно обхватывают подъём его стопы. Толпа нечленораздельно возбуждено шумит. Для них Мцыри не более, чем проткнутое шпилькой экзотическое насекомое. Слишком феминный для мужчины, слишком мускулинный для женщины. Он по жизни криво склеенный пришелец, чудовище, сделанное в пробирке по образу и подобию человека, но сделанное провально, неудачно. С заедающими шестерёнками и смазанными гуталином швами.       Мцыри позволяет сдёрнуть с себя цветастый пиджак, Мцыри крутится на пилоне, Мцыри целует Яшму в обманчиво хрупкую шею и крадёт её бюстгальтер. Мцыри забывается в возбуждённом пьяном угаре, подхватывая настроение толпы и не беря при этом ни капли спиртного в рот.       Когда выступление заканчивается, Бродский уже ждёт его у гримёрки. Недовольный, со сдвинутыми к переносице тёмными бровями.       — Уединимся? — предлагает Мцыри. — А то выглядишь напряжённым. Только учти — у меня рента большая, можешь не потянуть.

***

      Когда они с Бродским решаются разойтись, Мцыри не уверен, что одержал победу в их споре. С непроницаемым с виду Бродским вообще сложно быть в чём-то наверняка уверенным. Он когда на человека смотрит не ясно даже, презрение во взгляде плещется или глубокая симпатия. Но Мцыри всё равно произносит:       — Ты сильно не высовывайся, — потом добавляет, — на всякий случай.       — Говорит мне тот, кто сегодня в стрипах отжигал на потеху толпе.       Мцыри смеётся.       — Я-то ладно. Поймают — не страшно. А тебя если накроют, кто за старшего будет?       Это шутка только частично. Он действительно не знает, что будет с движением без Бродского. У них много активных ребят, много тех, кто сейчас отсиживается в запасе. Но они без должной организации — пешки, которых сметут, не подавившись.       Бродский останавливается, смотрит на него тяжело, исподлобья. Говорит, почти угрожающе:       — Мы напарники, Мцыри. Если у нас не получается беречь самих себя, то придётся пахать друг за друга. Так что, будь добр, не попадайся тоже — я не хочу ходить с открытой спиной.       — Хорошо, — Мцыри обнимает его, обжигая ноздри едко-сладкими духами с горькой ноткой осевшего на губах табака. — Приказ принят. Немедленно начну исполнение.