Не смотрите вниз

Вот существуют черные полосы, да? Юнги кучу лет был уверен: существуют только они, потому что те, что вроде как не черные — та же хуйня, только наивно закрашенная детским мелком. Первый же дождь ― и до свидания, сути не меняет. Был уверен, то есть был? Да, правильно поняли. Белая, то есть реально белая началась? Вряд ли. Маловероятно. Пугающе похоже. Где-то подвох, должен быть, где? Черт его знает. Юнги кучу лет был уверен: день прожил ― на том спасибо. Был уверен, что лучший рассвет ― тот, который ты проспал, а, оказывается, солнце по утрам не обязано пробивать череп до желания заколотить к черту окна фанерой. Сюрприз: оно умеет в мягкость и предвкушение. Новый день? Юнги нравится. Потому что не нужно будет ни с чем бороться. Не придется терпеть человеческую тупость, выдавливать из себя коммерчески-звучащий шлак, раз аренда сама себя не оплатит, париться о дедлайнах, встречах, душащих рубашках для встреч, а то метро в час пик ― видимо, недостаточная пытка. Вся борьба осталась в прошлом, которое будущее, там, в Сеуле. Здесь новый день ничего не потребует. Последний раз Юнги так долго отдыхал примерно никогда. Ему нравится. Больше всего ― что не приходится бороться даже с самим собой. Хрен признает вслух: да, всё началось, когда решил сдаться Чимину, примите и распишитесь. Хуже всего, что это уже даже не пугало. Разве что иногда пугало как раз это. Смирился, сдавался раз за разом, проще простого, и так увлекся, отвлекся, что не сразу заметил главное. Вместе с Юнги заебавшее тёмное оно, кажется, сдалось тоже. Заткнулись стуки со дна азбукой морзе «давай вспомним все твои факапы по-порядку, первый, второй, третий», почти пропали шершавые щупальца, залезающие в сны. На их место влез Чимин и, сам того не понимая, начал день за днем наводить внутри собственный порядок. Крошечными ладонями помогал оттирать копоть, которой тонны налипли за годы пиздеца, в смысле жизни, и оттуда, из-под толстого слоя черноты, по кускам проступило забытое кое-что. Светлое, как кое-кто. Чимин? Юнги нравится. Вот этот напротив, со слипшимися от речной воды ресницами. Промокшее создание гоняет воздух краснеющими губами, о боже, дай сил, и с непередаваемым выражением лица зависло на татуировке. — Хватит на сегодня впечатлений? — поддевает Юнги, не удержавшись. Да ясно, что за ступор. Сигануть в воду, сорваться с тормозов, наброситься, раздеть и, естественно, себя же испугаться. Классика. В этой паузе весь Чимин, и, черт возьми, в нём даже это нравится. Пара секунд ― на плечо Юнги падает холодный лоб, а ключицу обдает рваным горячим выдохом. Да чтоб тебя… То есть обычно нравится. Не в тот момент, когда мозг и так всё, готов свалить в закат со словами «мой дозор окончен». Спокойно, тариф на терпение же безлимитный, да? Да щас. В договоре было четко прописано: Чимина не трогают, пока тот не трогает первым, и угадайте, кто себя за это решение сто раз проклял. Юнги, кто. Тот, у которого сейчас красная макушка на расстоянии поцелуя, причем легального, а перед глазами ― остатки желтеющего заката. Желтый свет. Нужно услышать всего пару слов, чтобы загорелся зеленый. Юнги набирает дыхание, на всякий случай возвращает одну руку на безопасную поясницу, а второй цепляет Чимина за подбородок, чтобы задать свой вопрос. И встречается с черными мечущимися зрачками. Но. Там не желание. ― Это же известный рисунок, да? Твоя татуировка? Там плохо скрываемая паника. ― Ты чего? ― моментально теряется Юнги. ― Где-то видел, не могу вспомнить, где, ― тараторит Чимин, ― представляешь, как будто тоже у кого-то, видимо, популярная, тебе в салоне предложили, да ведь? От дрожащего голоса взаимно пробирает в дрожь. Не поддавайся, что бы сейчас ни происходило, а что происходит ― без понятия. Только спокойствие. ― У тебя просто дежавю, ― Юнги удается натянуть мягкую улыбку. ― Помутнение на фоне меня, м? ― Точно видел, ― не успокаивается Чимин. ― Вряд ли, я сам пришел к ним с эскизом. ― И сам нарисовал? — Эм… Нет. ― Кто? Вопрос бьет под дых. Разговор уходит сильно не туда. Лучше не начинать думать, не надо, ничего такого, но… Так, тихо. Слышишь? Ничего такого. Ответь, не заставляй Чимина надумать себе еще волнения. ― Не я, ― с трудом выдавливает Юнги. ― Один близкий мне человек. В глазах другого близкого ему человека вдруг светлеет. — Мы можем с ним поговорить? Воздух медленно исчезает из легких. Поговорить… Хах. Юнги думал об этом сколько? Проще сказать, сколько не думал. Особенно в этом месте, не факт, что такие дни вообще найдутся, хотя… Да. Многие среди последних недель. Смог забыть, даже не заметить, ну что, самое время вспомнить? Самое время перестать забывать. ― Мы можем поговорить, ― собирается Юнги с духом, сглатывает и выпускает на одном выдохе. ― Нам нужно всего-то попасть в подвал и вернуться на двадцать лет назад. Последние закатные лучи скатываются за кромку леса. Так будет даже проще: остаться совсем наедине, не видеть Чимина в деталях, рассказывать в никуда, а не глаза в глаза. Они делились уже всем на свете, отчасти и тем самым. Так что теперь? Юнги сможет, он готов. Не к тому, что в следующую секунду вместо глаз увидит удаляющийся затылок. ― Ты куда? ― окликает он. ― Убивать. Окончательное смятение. Да что, черт возьми, происходит? Юнги не сразу, но подрывается вслед, тут же попадая под порыв остывающего воздуха. Каким-то чудом вспоминает про футболку и стаскивает ее с пирса, с трудом натягивая на ходу, пытается догнать, вода по пояс против, он сопротивляется изо всех проснувшихся сил. ― Чимин, ты чего? — уже почти кричит в спину. Тот не оборачивается, не замедляется, реакции ноль. Приходится сорваться на бег, как только получается добраться до берега, чтобы схватить за плечо, разворачивая лицом к лицу. — Да скажи уже. Шумные вдохи через нос звучат как таймер обратного отсчета до момента, когда рванет. Вот черт… Юнги помнит этот взгляд. Тот самый из времен их первых ссор, готовый спалить кого угодно прямо на месте. Вопрос один: кого? Шаг в сторону и дерганый жест «следуй за мной» дают надежду. Юнги будто не пытаются уничтожить, а наоборот убирают из зоны поражения. Не то чтобы этой надежды достаточно. Таймер обратного отсчета еще дышит, и, возможно, просто дожидается нужного ему времени. А может и не нужно искать логики, и всё это ― рандомный способ Чимина вернуть контроль и по привычке сбежать от сорвавшегося самого себя. Или все-таки от почти сорвавшегося Юнги. Все-таки он мог спугнуть. В договоре не просто так было четко прописано: Чимина не трогают, пока тот не трогает первым, да, помним, кто себя сто один раз за это решение проклял. Нужное, сложное, прилично так мазохистское. И максимально непривычное. Так постепенно у Юнги вообще впервые. Его по жизни раздражали правила этих игр в отношения, сраная последовательность, что за чем, ужимки, намеки… Все равно в итоге окажетесь потные в одной кровати, пожалеете ― лучше сразу, чем месяцами в святую невинность играть. Высокоморальное общество почему-то не выебывается, когда люди несутся на работу, едят на ходу, проскакивают на желтый, но проскочить пару баз ― это что за аморальщина, еще и с парнем, позор нации. Юнги бесило спешить там, где лучше бы притормозить и оглядеться. Еще сильнее — тормозить там, где и так всё понятно. Ну… С Чимином лучше было оглянуться. Один неосторожный шаг на незнакомую охраняемую территорию ― всё, подрыв на мине, вся их лёгкость взлетит в воздух. У них тут не Сеул, чтобы можно было свалить наутро и с вероятностью девяносто девять и девять больше не пересечься. Так что шагать осторожно, смотреть под ноги. Смотрел на Чимина и каждый раз себе это говорил. Сопливого «хочется не побыстрее, а по-особенному» он себе не говорил, не было такого. И вот они торопятся, всего лишь обратно домой, но всё же. Юнги отвык: здесь, где у них полгода украденного времени, спешка давно превратилась в инородное. Сбой системы выбивает из найденного ритма и режет неправильностью. Чимин режет. Тем, как человек-ответ на что угодно стремительно обрастает вопросами. Тем, как с каждым хлопком шлёпок о пятки на шаг отдаляется, хотя Юнги не отстает ни на метр. Тем, как сжимает-разжимает кулаки и время от времени стряхивает руки. Но… не от воды. Черт, это же та самая тропа. Чимин снова насквозь мокрый и на взводе, над ними снова темнеющее в небо, всё повторяется, даже без грозы может хватить, чтобы накрыло флэшбэками. Юнги сокращает их пару метров и ловит ладонь, стискивая между своими двумя. ― Не бойся, окей? ― ему даже удается не дать тревоге просочиться в голос. ― Я тут, ничего плохого не случится. Чимин на это почти беззвучно смеется, и мурашки пробегают не от холода. ― Если б я за себя боялся. Очередной вопрос в копилку, на который не факт, что безопасно узнавать ответ. Зато возвращается ощущение шаткой, но уверенности. Чимин явно не собирается скатываться в приступ, и, кажется, убивать планирует все-таки не Юнги. Но на полном серьезе. Ладно, не то чтобы на полном, он не психанутый киллер под прикрытием, хотя… А ему бы даже пошло. Резко стало жутковато от всплывшей картинки, о, и тем более от факта, как запросто получилось ее представить. Богатая фантазия, чтоб ее. Глухое молчание снова повисает обратно. Темнеет стремительно, тропу с каждой минутой всё труднее различать. Вокруг снова шуршат сосны. Юнги с детства любил этот звук, но сейчас даже он не помогает, он ― равно покой и уют, всегда. Не всегда. Мерзко липнущую одежду и хаос в мыслях хрен ты перекроешь. Юнги настолько закапывается внутрь черепной коробки, что не сразу замечает конец леса, калитку заднего двора и силуэт на террасе, который вскакивает с шезлонга навстречу Чимину. ― Ура, вернулся! Я уж думал, тебя за смертью послали, ― нелепо и привычно хихикает Джин. ― Мне очень, ну очень нужна твоя помощь, пошли. — Пошли? Да пошел ты. Больше Джина охуевает только Юнги. ― Разговор вечером, помнишь обещание? ― шипит Чимин и кивает в его сторону. Простите, что? ― Ну так поздравляю, друг мой, твой вечер наступает. ― Так, погоди, давай ты успокоишься, и мы… Гогот из-за открытой двери дома перебивает на половине фразы. ― Хотя бы не здесь, ― понижает голос Джин. ― Окей. Заводи машину и жди. Юнги не успевает вставить даже звука, секунда ― и его рука намертво сжата чужой, а тело тащат сквозь гостиную. Мельком сталкивается взглядом с Хосоком и видит в нем своё отражение: наглядная иллюстрация слова «охуевание» на лице, перемотанная нога на подлокотнике дивана. Тоже заложник ситуации, только Юнги подвернул не голеностоп, а пару десятков извилин. И в душе не ебет, как потом всё объяснить, ему бы кто объяснил для начала. ― Что за спектакль творится, может посвятишь? Тут же чертыхается, цепляясь носком за ступеньку, не улетел лицом плашмя ― уже чудо. ― Сначала переоденься в сухое. Чимин останавливается, жмет дверную ручку комнаты Юнги и подталкивает в спину. Переодеться? О, с удовольствием, с превеликим, для этого хотя бы не нужно спешить и думать. Второе сейчас выходит еще хуже первого. Похоже, жертвой убийства планируется Джин, этот тон… Чимин ни на кого, кроме разве что Юнги, так не наезжал. И то по веским причинам, в основном, но какая может быть связь между королем плоских шуток и их сорванным свиданием на речке? Он может это так называть, окей? Было максимально похоже. До вторжения мутного типа. Изначально мутного. Юнги гоняет свои давние подозрения туда-сюда, пока на автомате скидывает липнущую одежду, но поток размышлений прерывается внутренним матом. Шнурки на кедах, чтоб их. Садится, дергает чертовы застрявшие петли и краем глаза замечает движение слева. Пара шлепок в пятнах подсохшей грязи. Голые переступающие с одной на другую стопы. Шорты, соскальзывающие по икрам и падающие мокрым комом на паркет. Да нет, хах. Это же не Чимин в комнате. Взгляд бесконтрольно ползет выше, чтобы убедиться, что нет, но да. Чимин, тот самый. Пиздец. У которого своя комната есть. А он тут, зачем-то. Это не учебная тревога, на нем ничего, кроме белья, тотальный пиздец, ничем не прикрыт, приближается в несколько шагов и падает рядом на колени. Шнурки так и остаются неразвязанными. Путаница. Передавленная тисками из рук грудная клетка, клубок из застрявших слов в горле. Ощущение орущей неправильности на губах. Юнги никогда не верил, что чужие эмоции и правда можно распробовать сквозь поцелуй. Чимин на вкус как отчаяние. Это… Это должно быть не так. Это не то «по особенному», за которое Юнги цеплялся. Ему страшно хотелось этого столкновения, кожа к коже, а сейчас ему просто страшно. Хотя бы один из них обязан оставаться в адеквате, не объяснит, почему, но иначе ― опасно, иначе кто-то опять пострадает, и это будут они оба. Он должен распутать себя и начать снова функционировать. Он не успевает. Чимин за секунду расцепляет тиски и исчезает из поля зрения, будто привиделся. Юнги не успел. Ничего. Ни прочувствовать, ни осознать пиздец какой короткий момент, но случившийся. А теперь всё, что останется в памяти, будет сбитое и тревожное. Со дна тихо и по-знакомому стучат. Чимин снова появляется в поле зрения, но уже одетый, это на сколько он завис? Стоит в его черной толстовке без провокационных надписей, той самой, которую Юнги полчаса искал перед корпоративом. Воспоминание из прошлой жизни. ― Зажигалку я нашел, сигареты где? Юнги отмирает с трудом. ― Зачем? ― Перестраховаться. Очередное «зачем» ― очередной вопрос в и так переполненную копилку, хватит с него. Проще признать, что происходящее ― за гранью понимания, пока что, и принять правила игры. ― У Намджуна есть запасы. Юнги успевает моргнуть всего раз или два, прежде чем на Чимине расплывается недобрая улыбка, и прежде чем она отдаляется с коротким «оденься все-таки». Это он может. Нет, серьезно, может ведь? Хотя бы в первое попавшееся, чтобы всё еще не думать больше, чем уже. Из коридора долетает стук в дверь, после щелчка ― бодрое щебетание. ― Во-первых, дай сигареты и ничего не спрашивай. Во-вторых, мы тут прокатиться собрались, поехали с нами? ― Мы? ― С Юнги. Джин тоже будет, считай, что двойное свидание. Пальцы дергаются, случайно затянув проклятый шнурок на кедах только сильнее. Да господи, успокойся. Сам это так же называл, окей? Ассоциаций только добавляется, когда Юнги находит Чимина за дверью, подпирающего стену в расслабленном ожидании. Ни нервно перебирающих что-нибудь пальцев, ни дергающейся пятки, на лице ― каменное спокойствие. Ничего такого. Юнги же четко почувствовал отчаяние в тот просранный момент, так почему теперь не может высмотреть? Подтверждений ― ноль, но на краю сознания всё равно бьется мысль: он упускает что-то между строк. Из соседней двери показывается Намджун, готовый к свиданию. Хотя черт знает, может, для него всё и всерьез, недавняя сцена в гостиной вполне себе очевидно вскрыла карты. ― То, что мы все увидели днем, ― негромко спрашивает Юнги уже на выходе из дома. ― Мне стоит волноваться или поздравлять? ― Вопрос на миллион. Давай поговорим, когда я сам разберусь. Значит, тоже нихрена не уверен. Более того: Джин явно тоже. ― Почему он тут? ― сразу шипит тот Чимину, когда они оказываются на парковке, а Намджун копается со входной дверью вне зоны слышимости. ― Хм, потому что однажды кто-то решил взять его с собой? Яд в голосе… Так всё, серьёзно, хватит искать подтекст. Исторический факт гласит, что этим кем-то был сам Чимин пару минут назад, подтекста быть не может. ― Окей, и куда мы? ― продолжает Джин. ― Подальше от лишних ушей, ― Чимин выхватывает ключи и после щелчка разблокировки падает на водительское сиденье. ― Я думал, ты оценишь. Тот явно не оценил и, коротко ругнувшись под нос, пошел занимать переднее. Фонаря на парковке было достаточно, чтобы успеть разглядеть, как у него ходили желваки. Это не вписывалось в привычное, никаким образом, не должно было казаться естественным, но… Оно было. Хах, оно идеально укладывалось в факт, что с Джином всегда было что-то не так. Юнги переглядывается с Намджуном, но тот только еле заметно мотает головой. Не сейчас, окей. Они без слов забираются на заднее сиденье, и машина плавно стартует в неизвестное куда-то. Откуда-то. Юнги не парило, куда их занесло, глушь ― она по всей Корее глушь, всё, что успел запомнить перед корпоративом — выезд из города на юг, блаженный сон, следующий кадр — Хосок, распихивающий за плечо. Главное, что до магазинов Намджун может добраться, электричество проведено, в остальном ― ни холодно, ни жарко. Есть вопросы поважнее. ― Ну что, начинаем веселье? ― нарушает тишину Чимин, когда дом скрывается в темноте за спиной. ― Обещанный разговор, Джин, твой выход. Сиденье перед Юнги слегка наклоняется, когда на него откидываются. ― Знаешь, пожалуй, предоставлю эту честь тебе. Не отказывай себе в удовольствии. ― Нет уж, давай сам. Я даже без понятия, с чего начать. ― Жил-был на свете один человек… ― Нихуя в тебе человечного, ― перебивает Чимин. ― Хотя… Знаешь, да пожалуйста, сам напросился. Юнги, готов услышать сказку? О, да неужели. ― Нет, я сел сюда, чтобы провести пару часов в молчании. И нет, у меня к вам обоим ни единого, блядь, вопроса. ― Вот и супер, тогда пристегивайся. Юнги чует жопой, что это не про ремень безопасности. ― Так вот, сказка, ― начинает Чимин, не отрывая взгляд от дороги. ― Жил-был на свете один король. Профессионально косил под идиота, удобно же, когда ты серый кардинал, и руки развязаны. А на публику вполне можно выпнуть своего пажа. В конце концов он решил, что раз владеет королевством, то владеет и его людьми, правильно? Играть с судьбами же тааак весело… ― Не особо, ― встревает Джин. ― Будь другом, помолчи, как умеешь. В общем тот король строил планы у всех за спинами, но у него был секрет и похлеще. Тайное магическое место в подвале дворца, представляешь? И о да, он прекрасно знал, что произойдет, если кто-то туда спустится. ― Его паж знал тоже. ― И был против, если ты забыл. ― Я не умею забывать. ― Ооо, запомни эти слова, ― довольно тянет Чимин. ― Еще пригодятся. Что ж… Нихуя это не сказка. В них нужно читать между строк. Здесь ― даже не приходится, всё на ладони и разжевано. Юнги хочет, чтобы вот теперь замолчали все, пока он переваривает, но мало ли, чего он хочет. Чимин предпочитает вскрывать сказочно убийственную правду и дальше. ― Так что, как ты уже понял, мы загремели в прошлое по его осознанному желанию. Я, Хосок, даже не представляю, почему еще и Намджун, ни одного предположения. Тэхён с Гуком влезли сами, но это ничего, мы все хотя бы принадлежим Джину и его королевству, и только ты, Юнги… Только ты оказался с нами совершенно случайно. Так ведь, Джин? ― Конечно. Просто так вышло. Темнота салона и так себе ракурс скрывают, что творится у Чимина на лице. ― Просто так вышло, и правда. У тебя ведь не было ни единой причины втягивать Юнги, какое он может ко всему иметь отношение? ― Я уже сказал, ― в голосе проступают ледяные незнакомые ноты, ― а ты забываешься. Не советую рисковать и давить на меня без повода. Чимин сильнее давит на газ. ― Да ладно, сколько раз рисковал, и смотри-ка, ничего ты мне не сделал. ― Это единственное из всего, за что мне почти стыдно. ― То есть молчать тупо обо всём, пока не припрут к стенке ― это окей по-твоему, да? ― У него были причины, ― вдруг говорит Намджун. Намджун. Что ж… Приехали. ― Ну конечно ты знал, ― без труда понимает Юнги. Он удивлен? О нет, точно не этому. ― Если что, он расколол меня самостоятельно, ― доносится спереди. ― И прошу зафиксировать, что я не просил всё скрывать, это было его собственное решение. ― У меня тоже были причины молчать. ― Можешь не озвучивать. ― А почему нет? Естественный порядок вещей: мне нравится человек ― я его защищаю. Машина дергается, буквально на секунду. ― Молчание ― не всегда защита, ― негромко говорит Чимин. Это не вопрос, хотя почему-то звучит именно так. Намджун, будто тоже расслышав, вслух поддерживает и соглашается. Наступает спасительная пауза, которая Юнги уже никуда не вперлась. Всё и так ясно, яснее некуда. Вроде бы. Джин ― больше не мутный тип, но по факту никакое и не вселенское зло, как бы Чимин ни пытался его загасить. Между ними двумя, видимо, своих скелетов дохрена закопано. Намджун бы в жизни не перешел на темную сторону, и раз впрягается за своего ненаглядного, то у того были прямо серьезные причины сделать то, что сделал. В конце концов, правда могла оказаться куда хуже. Ну затащил Джин их в прошлое, и? Никто не пострадал, ожоги и вывихи не считаем, банальная бытовуха. Юнги вообще готов даже спасибо сказать, тут ему нравится куда больше. Тут вечные каникулы и почти белая полоса. И Чимин, да, ладно. Чимин, который тоже темнил всё время, и вот на это уже не выходит влегкую забить. Хотя вроде срать, все они люди. Все они временами проебываются. Но это если временами, а ему сколько месяцев пиздели? Просто. Недоговаривали. Отбой обидки, это ― не предательство, а ты ― взрослый человек с рабочим мозгом, вот и пользуйся. Тоже мне, скребется, видите ли, у тебя внутри. Не маленький, потерпишь. Но поговорить им явно есть о чем, останутся вдвоем ― разберутся, сейчас главное, чтобы Чимин ровно руль держал. Стемнело окончательно. Всё еще ноль понимания, куда они едут. Ноль дорожных знаков, фары пробивают от силы метров на десять вперед. Ноль вопросов, почему Чимин не успевает заранее разглядеть какой-то поворот и резко выворачивает руль, припечатывая Юнги щекой к стеклу дверцы. ― Чимин, нет, ― вдруг рявкает Джин. В ответ ему ― так же резко вдавленные тормоза, от которых впечатывает уже в спинку переднего сиденья, и неожиданный звук. Чистейший смех. ― Боже, это прекрасно, ― звенит Чимин. ― Спасибо за честный ответ, дорогой друг, сразу бы так. ― Разворачивайся. ― Не думаю. Да черт. Юнги. Опять. Слышит. Подтекст. ― Вы задрали играть в шарады, ― не выдерживает он, ― что на этот раз? ― Он свернул не туда, всё в порядке, ― уже спокойнее отвечает Джин. ― Да, задумался. Случайные вещи иногда происходят, правда? Вот вроде Юнги, который, как мы выяснили, оказался здесь случайно, назовём это… Злым роком. И вот у него причины явно были. ― Этот рок мог принять решение на эмоциях. ― Он? Никогда. ― Просто забыться. Салон снова заполняется смехом, и от этого ни капли не смешно. ― А я говорил тебе запомнить, говорил же? Забылся он. ― Не тебе решать, ― повышает голос Джин. ― Всё это не тебе решать. ― И не собирался. Юнги? Чимин разворачивается к нему лицом, и глаза, уже привыкшие к темноте, на этот раз всё считывают. О, оно снова здесь, хоть и за усмешкой. Отчаяние. ― Сейчас будет еще одна сказка. Представь: перед тобой мост, что по ту сторону ― не видно, сплошной мрак. И тебе нужно сделать выбор. Первый вариант: вернуться по дороге, которую уже знаешь, и на развилке выбрать другую, хотя… Черт знает эти дороги, возможно, сделаешь круг и снова вернешься к мосту. Юнги уже знает, каким будет второй вариант. Чимин лезет в карман, достает зажигалку и щелкает между их лицами. Огонь вспыхивает поверх зрачков. ― Либо есть другой выбор. ― Пойти вперед, ― сам озвучивает Юнги. ― Да. Даже если всё еще не знаешь, что на той стороне. Вполне вероятно, что полный пиздец. И да, придется сжечь за собой мост, чтобы осветить путь, ну, знаешь… … песня такая есть. Запомнил ведь. Юнги часто ее включал, когда казалось, что дальше только хуже, но вот он всё еще жив. Даже больше. Да, здесь, в прошлом, и ему нравится, но только сейчас понимает окончательно. Нравится как раз потому, что оно ― настоящее. Не то самое прошлое, которое кучу лет стучалось со дна. Не о нем они сейчас говорят, точно нет, а то, что флэшбеки долбанули в голову ― так это просто привычка. Да какое там, это долбаная зависимость: вариться в воспоминаниях, причем на медленном огне, чтобы и не сдохнуть, и не выбраться. Так, может, к черту всё? Может, выкрутить огонь на максимум, и хватит с него? Без «может». Хоть раз ему надо не сбежать, тем более сейчас, когда ничем серьезным явно не рискует. Тестовая версия. Что бы там ни было за мостом Чимина ― оно и близко не стоит рядом с настоящим мраком, тут выбор скорее ради самого выбора. Но это не весь он, ох не весь. Юнги заметил, как отчаяние на лице напротив дрогнуло от второго варианта. Почти слетело. Ясно, какой ответ от него хотят услышать, но после всего свежевскрытого за сегодня встает еще один выбор. Чимин мог умолчать о хрен знает чём еще. Как оказалось, запросто. С другой стороны мог вообще не рассказывать о развилке, а сразу сделать так, как считал нужным. Да, он может трепать нервы по приколу или даже всерьез, командовать, не особо поддаваться логике. Быть человеком и проебываться. Но… Может ли он сделать по-настоящему больно? Может. А не похуй ли? Юнги заносит палец над зажигалкой, и, пока хватает силы терпеть огонь, делает выбор. ― Давай сожжем всё к чертовой матери. Рядом с его пальцем над языком пламени появляется второй. Чимин без слов отвечает «давай». На этот раз он вдавливает газ уже без комментариев со стороны Джина. Впереди как будто вообще нет дороги, но машина осторожно заезжает в лес, продвигаясь по ему одному заметному маршруту. Минут через пять гробового молчания деревья начинают редеть. Фары мельком высвечивают какой-то покосившийся дом, следом ― еще одну вообще развалину, а дальше Чимин останавливается. Щелкает дверью, не заглушая двигатель, видимо, они на месте. Чем бы оно ни было. Ну, Юнги не против выйти следом и хотя бы подышать свежим воздухом. Перед ними фасад: одноэтажный и с местами облупившейся желтой краской. Юнги что-то нехорошо. Ему весь вечер лезет в глаза всякое, чего не может быть, и так уже показалось, что берег реки с пирсом ― знакомый. Вдохни, выдохни, как в тот раз, и отпустит. Вдыхает, выдыхает, смотрит. Галлюцинация пока на месте. На будущее нужны будут способы получше, раз уж собрался мосты к прошлому жечь. Прошлому. Что-то ему пиздец нехорошо. Ещё вдох и выдох, это совпадение. Случаются. Воспоминания ― вообще дрянь неточная, да? Научные работы есть по этому поводу, всякие дамочки, которых в детстве насиловали, но а вот и нет, они придумали себе всё сами и искренне верят. Обмануться своей же головой ― это запросто. Мало ли похожих домов и тем более речек, сто лет их не видел, и вдруг, о, магия, узнал с первой секунды? Бред и бредом погоняет. Сосны так вообще шуршат одинаково, где бы они ни шуршали. Юнги пока не в курсе, от чего сегодня пообещал не сбегать, но и от этого не будет. Просто подойдет ближе и убедится, да. Раз света нет, то и дома никого нет? Тогда вообще заходи не хочу, а он хочет, нужно точно проверить, успокоиться и поржать над самим собой. Это ж талант: так себя накрутить, что мозг уже кошмары с реальностью перемешивает. Дверь поддается с трудом, приходится толкнуть плечом изо всей силы, слегка неудачно и ощутимо. Он на пороге, вот и всё. А паники-то было… Как ни странно, воздух внутри не спертый. Понятно: окно напротив разбито в хлам упавшей снаружи веткой, остальные, видимо, настолько старые и грязные, что не пропускают с улицы даже капли света. Перед глазами ― давно уже не пугающая темнота. За спиной ― шаги по скрипящим ступеням крыльца. Юнги поворачивается на звук и чуть не слепнет. ― Ой черт, прости, ― Чимин направляет фонарь вниз, чтобы в глаза не било. ― Посветить? Или… Не хочешь? Так, а это что еще за неуверенность в последней фразе была? Юнги боится представить, что у него сейчас с лицом, раз такая реакция. Чертовы ложные воспоминания. ― Иди сюда, только… ― они могут оказаться настоящими, ― не дай мне уйти, если что. Так. Что ты несешь? Временное помешательство. Это не всерьез, это на крайний из крайних случаев, а он не наступит, потому что не может существовать в реальности. Только в одной перегревшейся голове. Чимин протискивается в проем и приобнимает за спину, показывает: я тут и услышал. Луч фонаря отрывается от пола. Комната проявляется. ― Что ты видишь? ― доносится откуда-то издалека. Юнги видит. Он не уверен. Уже ни в чем. Хочется проблеваться, но не уверен даже в этом. Тело под ним ― вряд ли его. Нужна вечность, чтобы повернуться к Чимину, разжать зубы, сложить два слова. ― А ты? А он молчит. Молчит. Молчит. Шепчет, чертовски громко. ― Твою татуировку. И кивает на коридор. Ноги несут вперед на автопилоте. Юнги не в курсе, что схватил Чимина за запястье, что до синяков, он тащит за собой, ему нужно зацепиться за хоть что-то, за своё настоящее. Тогда Чимина не было. Господи, какое хуевое оправдание. Он просто не хочет разрушаться в одиночку. Дальняя комната, шаг внутрь, уже спертый воздух, луч фонаря пятном на разрисованных обоях. Ну что, убедился? Проверил? Думал, не о том самом прошлом вы пять минут назад говорили? Как же ты, блядь, ошибался. Круг света прожигает дыру в последней заслонке между Юнги и воспоминаниями. ― Отдай стул, я не дотягиваюсь. Он не справляется. ― Да отдай, сказала, не упаду я, старших слушаться научишься когда-нибудь? Нет, только падать. ― Тринадцать минут это целых тринадцать минут! Целых девятнадцать лет. ― Конечно обязательно, без солнца никак, цветам нужно солнце. Нужен воздух. ― Тогда помоги нарисовать, и вообще! Будешь столько ворчать ― больше не вырастешь. Не вырос. ― Почему оно не желтое? Как оно будет греть, если не желтое? Черные пятна перед глазами. ― Мне можно тебя бить, потому что ты дурак, а я девочка, а хорошие мальчики девочек не бьют, а ты хороший, но дурак. Он хуже. ― Розе грустно, вот она и подружилась с удавом, раз принц ее бросил. Чего непонятного? Почему бросил тоже. ― Говорю же, дурак ты. Удав не ест её, а охраняет, он же хороооший. Буду везде их рисовать, чтобы никогда-никогда не расставались. Он же хороший… Луч света взлетает в потолок, что-то падает вместе с телом, что-то, кажется, теплое придавливает веки. — Не смотри, ― шепчет ему обнимающая чернота, ― боже, всё, не смотри. Но он видит. Каждый детский рисунок на сетчатке. Чернота чувствует и заползает уже под веки, затягивает выжженные цвета. Повторяет, повторяет, повторяет дрожащим рефреном бесконечное всё будет хорошо. Да, но не у него. Всё будет… И не он. Всё… Да. Всё.

***

― Сделаем ставки? ― идеально ровным голосом предлагает Джин. ― У Юнги есть правый кулак и левый кулак. Какой из них первым прилетит мне в лицо? Намджун в который раз убеждается: он никогда не встречал людей, способных настолько контролировать эмоции. Хочется встряхнуть с силой за плечи и спросить «зачем»? Зачем при нем? Но он поддержит очередную игру, раз Джин в ней спасается, хоть и не заслужил. ― В прошлый раз, когда мы ставили на Юнги, выиграли оба варианта, ― отвечает он так же негромко. ― Но я поставлю на Чимина. ― С чего? И он в любом случае не пойдет против меня. Отрицание правды, что он уже, причем не скрываясь и очевидно ― часть игры? Окей. ― Тогда давай надеяться, что я ошибся, и это все-таки будет Юнги. ― Ну да, ― невесело хмыкает Джин, ― у него хотя бы нет черного пояса по тхэквондо. Воу. Но Намджун совсем не об этом. ― Знаешь, ― поворачивается он к чужому профилю, ― если на пляже тебе в лицо прилетит волной, то это не страшно. Всё в порядке, пока вода двигается в твою сторону, а вот если она наоборот начинает отступать от берега… Джин кривится на секунду. ― Не продолжай, я видел документалки про цунами. ― Хорошо. Значит надеемся, что Юнги тебе все-таки врежет. И чем быстрее, тем лучше. Чем дальше отлив и дольше затишье, тем разрушительнее будут последствия. Не видно варианта, при котором их получилось бы вообще избежать. История, которую Джин выложил, как только двое скрылись в доме… Если Намджуна она не касается, то есть не лично, и все равно выбила из колеи, то что будет с Юнги? Хотелось бы сказать, что во всё это не верится, но нельзя. И не выйдет. О да, Намджун отдает себе отчет: он вряд ли научился с точностью замечать, когда Джин лжет, хоть и убеждал в этом их обоих. Но. Он определенно научился видеть, когда тот говорит правду. Правда весила тонну, пока что не укладывалась в голове и определенно угрожала расправой тому, кто её столько месяцев прятал. Джин соскальзывает с капота, где они разместились после его «лучше присядь». Совет был по делу. Щелчок двери за спиной, звук отъезжающего кресла, даже развернувшись не разобрать, что в салоне происходит, а потом Джин разгибается, оказываясь снова снаружи, и всё становится ясно. Яснее, чем лицо, чуть снизу подсвеченное экраном. Телефон. Ну естественно у него был телефон. Правило «никакой связи с внешним миром» не распространяется на того, кто его придумал. Объяснение, что за двойные стандарты, само собой, не распространяется на Намджуна. Да ладно, он что, осудил бы? Не раньше и не сейчас. Он успевает услышать только короткое извинение за поздний звонок, когда на том конце поднимают трубку, и вот Джин уже широкими шагами вне зоны слышимости. Вывод один: секреты не кончились. Но действительно, кто такой Намджун, чтобы выкладывать ему всё и вся? Между ними ни обещаний, ни отношений, хоть раз озвученных вслух, а те, которые постоянно висят в воздухе… Посторонний звук. Скрип прогнивших досок крыльца. Две фигуры в свете фар ― беспокойство и неизвестность мигом поднимаются из живота к горлу, но так и не понимают, во что оформиться. ― Надеюсь, ты уже закопал Джина в лесу, ― спасает приближающийся Чимин, начиная первым. Черный пояс по тхэквондо? Вот теперь Намджун понимает, откуда опасения. И что его собственные, к сожалению, как обычно верны: насчет того, от кого расправа прилетит в первую очередь. Потому что Юнги идет чуть сзади, руки в карманах, на лице ― ни единой, ни малейшей эмоции. Хочется подлететь и схватить в объятия, как тогда, однажды в беседке. Следующая секунда ― понимание ударом в затылок, что от одного неверного прикосновения он может рассыпаться в крошево, внешне не скажешь, но иначе ― как? Хотя… Может, ровно это и необходимо. Чем быстрее, тем лучше: не дать волне отойти от берега на критические километры. ― Где этот, ― цедит сквозь зубы Чимин, сбивая с мысли. Первым ему отвечает голос из темноты. ― Всё еще жив к твоему разочарованию. Шаги Джина ― и расправа напротив превращается в реальную угрозу, стискивая кулаки. Шаги Намджуна ― и… И накрывает пониманием того, что он только что бесконтрольно сделал. Среди них есть всего один, кому сейчас реально нужна поддержка и помощь. Один, кроме которого ничего не должно быть важно. Так какого черта Намджун не рядом с ним, а закрывает спиной совершенно другого, того, кто и есть причина? Это не было сознательно, да ведь? Сознательно он бы не смог предать дружбу, даже не заметив. Тупое оправдание делает только хуже, тут же перехваченный взгляд Юнги ― хуже в разы. Лучше бы там была обида, разочарование, да хоть что-то. Не безразличие, пожалуйста. Черт, он же заслужил, он ошибся, он не Джин, чтобы профессионально контролировать необдуманные поступки. Необдуманные и бессмысленные. Джину защита не сдалась: отодвигает за плечо и выходит вперед, перекрывая обзор. Лицом к лицу с Чимином. ― Ну давай, вперед, ― звучит с усмешкой. Намджун её не видит, но прекрасно представляет, ту самую, которую копирует Чимин, слегка наклоняя голову. ― Вот как, ― щурится он с любопытством и вдруг убирает руки за спину. ― Тогда не буду потакать твоим желаниям. ― А своим? ― Не делай вид, что они тебя заботят. ― Ну почему же. Ты пожелал свернуть туда, куда мы свернули, я к твоему желанию прислушался, но не ты к моим предупреждениям. Ухмылка слетает с Чимина за долю секунды. ― Не смей, ― сжимает он челюсти. ― Даже не пытайся перевести стрелки. Намджун больше не может видеть то, какой взгляд прожигает человека перед ним. Между друзьями, а они да, как бы Джин не отмахивался, такого не должно происходить. Не. Должно. Терять их ― больно. Терять друг друга. Подводить. Смотреть на Юнги и стоять там, где стоишь, потому что вина не дает сдвинуться ― больно. Тот не обращает на них внимания, будто даже не слышит, хотя расстояния метров пять. По ощущениям многие километры. Всё, что Юнги интересует ― покосившийся дом, откуда вышло только его тело, не всё остальное. Намджун догадывается. Черт. Можно он ошибется хотя бы в этот раз? Один единственный. ― Кстати о стрелках, ― вдруг прерывает Джин затянувшееся молчание и возвращает внимание на себя. ― Мы теряем время. Тот, кого мы ищем, скорее всего приходил и уходил через подвал, нужно вернуться, перевесить камеры и больше не оставлять Дом без присмотра. Брови Чимина взлетают и скрываются за растрепанной челкой. ― Погоди, мне давно вот что интересно… ― Как такой тварью быть? ― О нет, тут всё наглядно. Лучше скажи, по какому принципу ты выбираешь моменты, когда снизойти и в кои-то веки вывалить жизненно важную, блядь, информацию? ― Мы сами выяснили пару часов назад, ― слетает у Намджуна с языка. Ну конечно. Опять бесконтрольно. Его размотал сегодняшний день до ватной головы, признает. Но конкретно это обвинение Джин не заслужил. Многие, не это. И явно не ждал прозвучавшего: поворачивается через плечо, находит глазами, совсем близко и не отводя. Секунда, две. Третья. На четвертой что-то меняется во взгляде, медленно, осторожно, с каждой секундой всё заметнее. Что… Голова и так ватная. Джин путает только сильнее. Загоняет в угол, когда губы еле заметно дергаются вверх не одним уголком, как привычно, а двумя. И добивает, когда они приоткрываются, чтобы выпустить наружу слова. ― Начинаю привыкать, что за меня заступаются. Спасибо. Намджуну только что прострелили череп. Что? Нет. Это не Джин. Он минуту назад отодвинул. Собственной рукой. Он никогда не благодарит, если это не сарказм и не игра на публику. Если… Именно, это и сейчас одно из двух, вот и весь секрет, очередной. А тепло ― ну что захочешь, то и увидишь, особенно в таком полумраке. Этому хотя бы есть рациональное объяснение, искренности, которая явно показалась, объяснения нет. Намджун не успевает перепроверить: Джин отворачивается и с коротким «поехали» уходит в сторону машины. Но и он не успевает. Чимин, нагнав, ловит уже открывающуюся дверь, чтобы не пустить в салон. ― Отойди, я поведу. Его окидывают неверящим взглядом. ― Серьезно? Ты не сядешь за руль в таком состоянии. ― Каком таком? Джин показательно игнорирует вопрос и толкает дверь сильнее, только чтобы вторая рука Чимина моментально вцепилась ему в ворот свитера. Доказать правоту любыми методами, да? ― Вот в таком таком, ― доволен он донельзя. Зато Чимин ― ни капли. ― Даже если так, всё равно. Я не доверю тебе нас. ― О, а кому тогда? ― Сказал же, сам поведу. ― И куда, до ближайшего оврага? Или, может быть, сразу в морг, чтобы… ― Джин осекается. Медленно переводит взгляд на Юнги и через пару секунд выдает. ― Извини. Чимин от неожиданности выпускает его воротник. Намджун не лучше, он роняет челюсть, по-настоящему. Джин извиняется так же, как благодарит: только когда это сарказм или игра. Сейчас ни первого, ни второго. И вдруг Юнги. А тот что? Пожимает плечами и произносит первые после возвращения слова. ― Да ладно, отличный план. Лучше разъебаться поздно, чем никогда. Что ж… Пиздец. Цунами потопит их всех и не оставит камня на камне. Потому что ты не можешь звучать расслабленно, звучать так, будто ничего не произошло. Ты не станешь спокойно реагировать на всех вокруг, когда каждый из них так или иначе в твоей боли поучаствовал, даже Намджун. Но в первую очередь… Ты не будешь шутить про аварию, если ровно в этих краях много лет назад разбилась вся твоя семья. Намджун знал об этом минут двадцать. Джин знал с того дня, как это произошло. С того вечера, когда его отец поднял трубку и тут же осел в кресло, потому что терять друзей ― боль. Терять по-настоящему ― наверняка невыносимая. Лучших ― тут Намджун даже боится представить. А терять семью… Боже. За эти месяцы Юнги упоминал их всего однажды, и то через силу, а это спустя сколько лет? Что-то точило его изнутри до сих пор, что-то, от чего удавалось убегать. Не сегодня. Сегодня ему не оставили и шанса. О чем из всего знал Чимин ― пока не ясно, у Джина вообще не было догадок, как он догадался их сюда привезти. И явно уже либо жалел, либо просто хотел побыстрее оставить это место, раз отпустил дверь и с каменным лицом пошел занимать пассажирское. Только шепот, когда проходил мимо Намджуна, выдал с потрохами. ― Не трогай его пока. Болезненный. Просящий. Единственное, что оставил после себя прежде, чем хлопнуть дверью. Что бы ни произошло внутри дома ― Чимина это размотало до почти бесконтрольного состояния. И ясно, кого не трогать. Даже если бы и хотел, в любом случае не мог сейчас себе позволить, но да, предупредить стоило. Правда совсем другого человека. Джин прикрывает дверь за спиной, отрезая салон от звуков, и подзывает Юнги взглядом. Момент истины: хук справа или слева? Естественно ниоткуда, вот бы посмеяться над этим и своей правотой, от которой уже сил нет, но не выходит. Юнги останавливается в шаге от них и вопросительно поднимает бровь. ― Ты стоишь на развилке, и есть два пути, ― даже в шепоте Джина слышны издевательские нотки, реверанс в сторону Чимина. В следующую секунду они сменяются серьезностью. ― Решай, обратно или за остатками ответов. ― Мог не спрашивать. ― Учусь соблюдать приличия. Так. И? Это всё, что они хотели сказать друг другу? Да, больше ничего. Оба скрываются в машине, а Намджуну что остается? Тоже ничего. Сказать, что молчание по дороге гробовое ― всё равно, что сказать «зимой холоднее, чем летом». Ещё холоднее между ними. Намджун пытается согреть хотя бы ладони, пряча в рукавах, толку-то? Морозит не на поверхности, сильно глубже: от понимания, что Юнги сидит почти вплотную, но находится мучительно далеко. Никто так и не проронил ни звука до момента, когда выезжают из леса. — Что это было? ― вдруг выпаливает Джин и вдавливает тормоз до полной остановки поперек дороги. ― Как будто что-то отвалилось, слышали? Намджун слышал только зарычавший двигатель, когда пришлось газануть, чтобы заехать с тропы на асфальт. Ничего больше и ничего подозрительного. ― Что еще придумаешь? ― у Чимина тоже вопросы. ― Это ты тут сказочник, а не я. И это Юнги готов улететь в овраг, я как-то не особо, ― Джин осматривается по сторонам и возвращается к Чимину. ― А куда ты фонарь дел? Повисает уже новая версия молчания. Не «я не хочу говорить», а «если честно, сказать нечего». ― Мне нельзя доверять машину, а тебе ― вещи, понятно. ― С каких пор ты за них цепляешься? ― Лучше бы цеплялся ты, ― фыркает Джин и дергает ручку со своей стороны. ― Я посмотрю вокруг, а ты возьми из багажника запасной и проверь под капотом. ― Не глядя отвечаю, что там ничего. ― Я тоже что-то слышал, ― перебивает их Юнги. Его присутствие ― будто они в одной клетке с диким животным. Тихим с виду, но не смотрим в глаза, не трогаем и по возможности не заговариваем. Тем более не спорим. Очевидно, так же решает для себя Чимин и, проглотив все аргументы, уходит делать, как сказали, громко хлопнув дверью. Намджун начинает подозревать неладное, когда Джин жмет кнопку открытия багажника, но не выходит следом. Его взгляд, намертво припечатанный к зеркалу заднего вида. Стучащие по черной коже руля пальцы. Свет фонаря сзади, гаснущий и снова загоревшийся, уже стабильно. Опускающаяся дверца, показавшаяся голова Чимина, глухой хлопок… И педаль газа в пол. Они входят в разворот с заносом, чудом не вылетая с узкой дороги. Не все они. ― Ты что творишь? ― вскрикивает Намджун, хватаясь за переднее сиденье. ― Догадайся. ― Просто бросишь его там? ― Вот именно там, а мог бы и в лесу, ― в Джине нет ни ноты раскаяния. ― До дома минут двадцать, как раз остынет по дороге. Это бесполезно, абсолютно, надежда еще есть. ― Юнги! Задумчивая пауза. ― Всё нормально будет, ― ошарашивает тот. ― Чимину и правда не помешает остыть. Он, если что, пытался поджечь дом. Намджун не верит в то, что слышит, как можно… ― Ладно, не пытался, но настойчиво предлагал, ― по-своему понимает Юнги его удивление. Что произошло в том доме? И в кого они превратились за один вечер? Все они. Машина несется дальше и дальше, надежда развернуть всё вспять тухнет с каждым метром. Чимин не один остался один: когда твоё мнение некому поддержать ― тоже одиночество, когда остальные заодно, когда… Господи. ― Ты подыграл, ― понимает Намджун, разворачиваясь в полоборота. Джин не один услышал, как несуществующее что-то отвалилось. Юнги даже не отрицает. Равнодушно пожимает плечами в ответ на незаданный вопрос. ― Не хочу и дальше его втягивать. Хотя бы не сейчас. ― А вот это уже интересно, ― довольно тянет Джин с переднего сиденья. ― У нас, оказывается, больше общего, чем я думал. Ты думал, что тебе прилетит по лицу, вот о чем ты думал. «А что, если два самых важных мне человека познакомятся по-настоящему и найдут общий язык», ― мечтал Намджун давно, тогда, еще в прошлой жизни. Сегодня днем. Не то чтобы рассчитывал, но надежды не оставлял, а в итоге? Много хочешь ― еще больше получишь, и нет, возврат оформить нельзя. ― Хоть бы до ворот докинул, ― в итоге сдается он и отворачивается к мелькающим за окном деревьям. Всё еще на максимально допустимой скорости. ― У нас нет на это времени, а у Чимина есть ноги, голова и фонарь. ― Тебе стоит его хоть немного ценить. ― Тебе не стоит его недооценивать, ― отрезает Джин. ― Как и всех нас. И это не специально, но заставляет задуматься. Что Намджуну действительно стоит ― так это хотя бы попытаться всех их понять. У этих двоих сейчас и правда есть одно общее: полностью запечатанные эмоции. Значит нужно самому отключиться от внешнего мира и угомонить свои. Вдох-выдох. Только так получится посмотреть на всё с их стороны, найти объяснение, потому что ты знаешь этих людей. Не смей сомневаться. Джин. По сути… В его поступке ничего нового. Делай, как считаешь нужным, ну и конечно ни за что не показывай, что о других подумать ты всё-таки успел. И правда мог оставить еще в лесу. И без фонаря. Не стоит Чимина недооценивать? Да, тот не первый год Джина знает, дольше всех вместе взятых, сколько раз через похожее наверняка проходил. И он всё еще рядом. Между ними есть причина. Не Намджуну судить, достаточно ли её, чтобы не разрушить всё до фундамента. Юнги. Здесь сложнее, потому что сколько осталось от такого знакомого человека ― не известно. Он выглядит не поломанным, не утопшим в себе и в боли. Пугающе расслабленным. Как будто они на балконе после обеда, и Юнги сейчас натянет панаму на глаза, не трогайте его, полчаса на подремать. Намджун в курсе, что тот никогда не спит, что это полчаса на подумать. Намджун в курсе, что с недавних пор не думать о Чимине тот не мог, по крайней мере тот самый, кого он знал. В любом случае. Что бы ни произошло в доме ― друг от друга это их не отвернуло, когда научился замечать связь между двумя, заметишь и её ошметки. Такого не было. Был озвученный факт: Чимин не здесь, потому что о нем своеобразно, но думают и заботятся. И Джин сказал, что поступил бы так же. А где Намджун? Здесь. Стоит сделать очевидный вывод? Не стоит обманываться, что в Джине есть хоть что-то очевидное. Тем более его решения. У выезда на трассу он игнорирует указатель на Сеул и выкручивает руль влево. Куда они, в Пусан, в Тэгу? В Ульсан? Какой-то значимый факт пытается пробиться через подкорку, но мозг тут же отвлекается на движение с периферии. Джин достает из кармана телефон, глядит на экран мельком и быстро убирает обратно. Недостаточно быстро, чтобы Юнги со своего места не заметил. ― Всё-таки охуенный выбор, Намджун, поздравляю. ― Он знал, на что шел, ― отмахивается Джин. Честно говоря, уже не настолько уверен. ― Нет, серьезно. Всё не мог понять, что интересного ты в нем нашел, а тут смотри что. Сложные задачки, да? Намджуну есть, что ответить, начать и не останавливаться, но не время. Позже. Не раньше, чем он объяснится, докажет, на чьей стороне, попытается извиниться за бессознательное. Как же всё связано-то между собой. И с Джином, которому в этом разговоре никак нет места, поэтому нет. Не сейчас. Но обязательно. Намджун даже был готов принять цунами на себя, лишь бы чертово напускное спокойствие смылось, не въелось навсегда. Был готов потерять друга, лишь бы не потерять человека. Спустя полчаса они плавно останавливаются на обочине. Судя по знакам, километров десять не доехали до Гуми, рядом ничего особенного: автобусная остановка, заправка и придорожное кафе. Намджун бросает взгляд на приборную панель. Бензина еще пол бака, индикаторы горят зеленым, тоже ничего особенного. Если это очередное «что-то отвалилось», и теперь высадят его, то он даже не удивится. ― В город не поедем, светиться опасно, ― объясняет Джин, глуша двигатель. ― На выход. Ну хоть так. Высадят их всех и кивнут идти следом. Шаги уверенно направляются в сторону придорожного кафе с двумя потухшими буквами на вывеске. Что они там забыли, тем более за полчаса до полуночи? По дороге проезжали много похожих, те хоть прилично выглядели, а тут за пыльными стеклами безлюдно, вокруг тоже ни души. Совсем никого. Пустота. Подходящее место для тех, кто скрывается от посторонних глаз, и правда. С другой стороны, вызвать временную аномалию было бы неплохим завершением вечера, нет, ну а что? Гулять так гулять. Пропади всё пропадом. Да, подходящее место. И подходящий момент для разговора, который больше нельзя оттягивать. Намджун догоняет Джина в два шага. ― Оставишь нас ненадолго? Всё равно на улице ни души, кроме них. Тот смеряет его взглядом и бросает короткий на Юнги, который остановился рядом. Решение не заставляет себя ждать. ― Пять минут. Подходит. Больше Намджун вряд ли выдержит. Он проглатывает кислый комок в горле: словам больше ничего не должно помешать. В конце концов он взрослый человек и еще недавно умел принимать взрослые решения, вспомнит, как. Звук дверного колокольчика сообщает: они остались одни. Пора. ― Если не хочешь разговаривать, то иди, я пойму, но я бы хотел, чтобы ты остался. Он выпаливает на одном дыхании и не без труда заставляет себя смотреть прямо в глаза. Там на поверхности ничего такого. Слегка ленивое, но внимательное, привычно знакомое, да ведь? Нет, конечно нет. Знакомый Юнги бы не ушел. Вот и всё. Смирись, ты сам разрешил. ― Как думаешь, это краска, или птицы насрали? ― вдруг раздается сбоку. Он не ушел? Нет, он задумчиво косится на скамейку у стены закусочной. То, как равнодушно пожимает плечом и падает на нее… Боже. Хочется то ли забыться и поверить этому штилю, то ли рвать на себе волосы, но хватит на сегодня импульсивных поступков. Ты же умеешь держать лицо. На Джине что, не натренировался? Намджун присаживается с краю, оставляя между ними как можно больше расстояния. Не то чтобы это имеет значение: всё равно собрался лезть внутрь, да и от цунами жалкие полметра не спасут, а он сделает всё, чтобы оно случилось. Дать окончательно себя потерять ― нет. Раз не ушел, то этому не бывать ― Я не знаю слов, которые могли бы исправить всё и сразу, ― начинает Намджун, не отрывая глаз от мелкой щебенки под ногами. ― Я не представляю, что ты чувствуешь, но что бы это ни было ― прошу, чувствуй, не держи в себе. Что угодно, скажи это вслух или сделай, я всё приму и оставлю только между нами. Сделаю, что попросишь, только не молчи. Проходит шесть долгих секунд, он считал каждую. ― Всё, что попрошу? Намджун с готовностью кивает. ― Тогда перестань смотреть, будто я собираюсь сдохнуть у тебя на глазах. Видимо, Намджун, ты все-таки не умеешь держать лицо. Конечно, ему не нужна жалость, никогда не была. ― Прости. ― Прекращай. Ни за что. Сдаться? Да, Чимин просил пока что не трогать, но еще немного ― и трогать, возможно, станет нечего. ― Прости за всё, я не хочу давить, но и не хочу отпускать тебя, пока ты сам хоть что-то не отпустишь. Прими помощь хоть раз, пожалуйста, поговори со мной. Снова молчание, каждая секунда которого стучит в виски, снова, снова, снова… И вдруг инородный звук. Сдавленный, почти кашляющий смех. Этого не должно существовать здесь и сейчас, но это уже что-то, хотя бы одна эмоция наружу. Намджун поворачивается посмотреть: началось? Сработало? ― Господи, дошло, ― Юнги зачесывает волосы, откидывая голову назад. ― Так ты хочешь знать, как я себя чувствую? ― Да. ― Охуенно. Не сработало. ― Юнги, не надо… ― Намджун, алло, ― машет тот рукой у него перед лицом. ― Я ничего из себя не строю. Выключи драму квин и послушай: я давно не чувствовал себя настолько хорошо. Господи, это насколько далеко зашло твоё отрицание? Намджуну физически больно смотреть, но он обязан, да мало ли, каково тебе. Ты ― не главное. Твоя боль ― близко не та, которую нужно вытащить из-под твердеющей брони. Из-под радужки настолько широко распахнутых глаз, будто тебя хотят убедить: смотри, я ничего там не прячу. Из-под поднятой брови: вопросительной, чего-то ждущей. Из под складки на щеке, которая от беззлобной и такой… Погодите. … крошечной. Снисходительной. Дружеской. Знакомой. Ухмылки. Намджун промаргивается, смотрит еще раз. И еще, снова и снова. Снова. Реальность переклинивает, куски пазла начинают хаотично метаться по всему мозгу, и этим месивом получается придумать только один способ вернуть всё на места. Намджун ставит на кон всё, что у него есть, и рискует спросить себя. Ты правда видишь то, что видишь? Ты помнишь, что он сказал? Ты знаешь этого человека достаточно, чтобы ему верить, и отдаешь себе отчет, что знать до конца ― невозможно? Ты готов принять ответ на каждый из этих вопросов? Да, да, да. И да. Хорошо, тогда задай себе последний. Могло ли, Ким Намджун, настолько далеко зайти твое отрицание? Да быть не может… ― Ты в порядке, ― наконец понимает он, всё еще не веря до конца. И крошечная снисходительная ухмылка впервые за, по ощущениям, бесконечность растягивается в улыбку. Самую простую. ― Дождались, ― посмеивается Юнги, хлопает по плечу и откидывается на спинку скамейки. ― Ну как сказать в порядке, меня нормально так провернуло через мясорубку. Но прямо щас уже да. Такое, знаешь, огромное да. Но. Как? Как Намджун мог ошибиться? Да, он читал, что травму можно вылечить, если столкнуть человека с ней лицом к лицу. Вроде шоковой терапии. Но сразу и без подготовки ― это так не работает, только постепенно, привыкая, маленькими шагами… Юнги уже говорил о семье с ним, и с Тэхёном, и наверняка с Чимином. Только после того, как предварительно устранишь все прочие факторы, давящие на психику… Юнги уже говорил, что такими темпами скоро устанет столько улыбаться. Только после того, как надолго поместишь человека в комфортную безопасную среду… Юнги уже говорил, что в их доме чувствует себя как дома. Да не может быть. Может, ещё как, вот оно, перед тобой. Волны не было не потому, что она отошла набрать силу, её не было потому, что шторм закончился. Ты не заметил, и это твоя проблема, а Юнги свою пережил. Не недооценивай никого из нас, да? Хах. Настал день, когда Джин оказался прав. А Намджун впервые ошибся от начала и до конца. И, господи, как он счастлив. ― Не верю, но дай мне время, и поверю, ― он повторяет за Юнги, откидываясь на лавку и поднимая голову к небу. ― Как вообще? Что произошло за те полчаса внутри дома? ― То, что давно должно было. Подробная версия в пять минут не влезет, ну и ради нее тебе придется снова спереть у Джина виски. ― Я сопру у него наличку и куплю нам собственный. Какие же за пределами городов всё-таки яркие звезды. ― Он рассказал тебе, чей это был дом, да? ― Намджун кивает, хоть его и не видят. ― Я понял, когда твоя драма-квин на максималках началась. Джин вообще что такое, интерпол? Откуда он обо всём в курсе? А, точно. Это Юнги ― пока что не обо всём, но остальное теперь, может быть, ему будет даже приятно услышать. То, как его отца ценили и тоже до сих пор вспоминают. ― Думаю, он сейчас сам тебе и объяснит. Ты лучше расскажи, откуда Чимин в курсе. И Юнги рассказывает. Про сестру, про её фирменный рисунок, который остался на стене в их летнем доме. Что она потом даже в нотных тетрадях Юнги его рисовала, когда выбешивал, чтобы домашку пришлось переделывать. Это звучит свободно. Выливается без остановки, как Намджун и мечтал, но поток не разрушает, волны теплые. И вот тогда происходит это. ― Получается, это Юнджи Чимину и рассказала. Кто бы мог представить, точно не я. Юнги впервые при нем называет сестру по имени. И у Намджуна не остается ни одного сомнения. ― Тебе теперь приятно её помнить? Тихий вздох рядом. ― Я не забывал. Это какой-то мазохизм, знаешь, только щас понял. Вроде как пытаться не думать о ней, и поэтому что? Правильно, набить тату с её рисунком. ― Себе? ― Нет, коту с помойки, Намджун, верни мне моего друга с мозгами на месте. А можно что попроще? Ладно, проспится и отойдет, один день можно себе позволить. Уже ошибся ― и вон как вышло. Юнги на просьбу показать даже соглашается, говорит, не специально прятал, просто голышом расхаживать ― это не про него. ― А ну да, так мы тут и оказались, ― возвращает он широкий ворот толстовки на место. ― Чимин увидел и вспомнил, где видел это раньше. ― Сегодня? ― Не, давно еще, когда они с мелкими слонялись по округе. ― Нет, в смысле татуировку. Сегодня? ― Ну да. ― А раньше? ― Не видел. ― Эм. То есть вы не… Театральная пауза. Юнги в голос, когда доходит. ― Господи, нет, Джун, мы не. ― Ого. Мозг? В отключке. Ну и ладно. ― Если что, мы тоже. В смысле… Не то чтобы. ― Ого, ― пародирует его Юнги, глаза ― на пол-лица. ― А что это так? Ну как сказать. ― Вы с Чимином обломали нам вечер. Так и сказать. Степень абсурда происходящего ― это что-то потрясающее, правда. Очередной приступ нелепого хихиканья выкашивает уже обоих, и от остатков давившей атмосферы остается гордое ничего. Рецепт на будущее: начните обсуждать что-то смущающее. Вы двое ни при каком раскладе не сможете делать это серьезно. ― Как мы за минуту превратились из стариков с загонами в типичных подростков? ― более менее успокаивается Юнги. ― Это так они себя чувствуют? ― Не знаю, я им особо не был. ― Та же тема. Но это забавно, ну, знаешь. Неловкие разговоры про секс, парней, всё такое. ― Прямо типичные подростки обычно все-таки девчонок обсуждают. ― Ну извиняй, если б с нами хоть одна застряла, то кто знает. И правда. Намджун и раньше задумывался, как так вышло, но определенно не жалеет, что вышло именно так. Каждый из них ― тот, с кем он бы повторил их весну и лето, даже если бы был шанс переиграть. Причин много. ― Знаешь, боюсь, я бы всё равно выбрал Джина. И эта особенно. Сегодня он уже ничего не способен и не хочет скрывать. Юнги с секунду смотрит уже серьезнее и отворачивается. ― Боюсь, Чимин бы выбрал не меня. Но, ― хлопает он по коленям и встает, ― выбрал и ладно. Хватит думать о всяком дерьме, правильно? Пошли стрясем с Джина по бесплатному ужину. Как будто все остальные их ужины не он оплачивал. А про Чимина и проскочившую неуверенность Намджун подумает однажды потом, хватит на сегодня думать о всяком дерьме, правильно. Джин не задает вопросов, только внимательно сканирует их обоих, когда присаживаются напротив, и чему-то своему кивает. На вопрос, что они тут забыли, отмахивается с коротким «ждем», все серьезные разговоры готов вести только после еды. Через пару минут на столе три тарелки горячей лапши, а единственный официант, судя по фартуку, он же и повар, скрывается обратно на кухне без единого слова и взгляда в их сторону. ― Пара купюр творят чудеса, ― объясняет Джин, как будто они без него не догадались. Лапша не то чтобы восторг, они явно не за ней сюда приехали. Но как же это странно. Вот так есть: не на их кухне, не их палочками, без битвы за добавку. И в полной тишине. Пока её не прорезает звон дверного колокольчика за спиной. Намджун напрягается: посторонний человек автоматически равно опасность. Ладно в деревне, куда он за продуктами ездил, люди оттуда в Сеуле никогда и не бывали. Междугородняя трасса ― совсем другое дело. Чувство опасности сменяется гигантским вопросом, когда Джин встает и кланяется кому-то вошедшему. Так его «ждем» относилось не к еде. К столику подходит крошечная пожилая женщина, поворачивается к Юнги, и тот со звоном роняет палочки. ― Откуда… — Здравствуй, родной. И тогда Намджун замечает их. Глаза с узнаваемым разрезом, из которых лучится тепло, которое сложно с чем-то спутать. На ум приходит только один человек: единственный человек, про которого Юнги в открытую говорил, что скучает. Кто приютил его, когда больше никого не осталось. Намджун вскакивает, ударяется коленом об стол и скомкано представляется. — Мин Джиён, его почти бабушка, ― улыбается та в ответ и переводит лучистый взгляд обратно на Юнги. ― Не слушай ее, ― закатывает тот глаза, ― она всегда была мне как родная. ― Так уж и всегда. ― Я был злым на весь мир подростком, хватит уже. ― Не ворчи, я любя. ― Да я тоже. ― Предвосхищая вопрос, который вам стоило задать первым делом, ― встревает Джин, ― да, эта встреча безопасна. И да, я объясню, откуда мы знакомы, не пялься так. Намджун не успевает увидеть, как там Юнги пялился, но еще бы. Имеет полное право. И правда, не хватило же потрясений за день. Джин освобождает место рядом с собой, и с близкого расстояния Намджуну удается рассмотреть её еще лучше. Эти солнечные морщинки вокруг глаз. Женщину, прожившую целую жизнь. ― Ты еще не начинал, да? ― обращается она к Джину. Тот выдерживает несколько секунд, прежде чем втянуть воздух со свистом и через силу кивнуть. Короткий тихий звук резко отдает мурашками по загривку. Джин и неприкрытые эмоции ― это явно не то, что случается без причины, явно не то, что должно происходить здесь и сейчас. Два взгляда, тяжелый и лучистый, медленно переводятся на Юнги. Мин Джиён, женщина, прожившая целую жизнь, тянется небольшими ссохшимися руками через стол, накрывает ими ладони Юнги. Слегка склоняет голову. ― Я тебе родная чуть больше, чем ты думаешь. И разрезает дрожащее пространство между ними всеми на до и после. ― Первый раз мы с тобой встретились на тринадцатой минуте моей жизни. И звали меня тогда не Джиён. Вот теперь и правда здравствуй, родной.