May I kiss you?

Когда Вилбур почти кусает Теда за шею, открыто и провокационно промазывая зубами в каких-то ничтожнейших сантиметрах, Шлатту кажется, что он вот-вот сойдёт с ума. Шлатт легко представляет, что он может за это сделать с Вилбуром: как он будет наблюдать за его затянутой в пиджак спиной, удаляющейся в сторону мужских туалетов; как он побежит за ним, захлопнет дверь и одним движением прижмет его к стене. Как будет помнить только его хитрый взгляд, а затем — толчок, вздох, ах. Леденцово-красные от вздохов губы. Как он схватит его за галстук, или лучше — за рубашку на груди; как выплюнет в его зазнавшееся лицо всё, что Вилбур заставляет его чувствовать. Как он грубо раздвинет его колени своим, как сплюнет себе на пальцы и трахнет его так, на слюне, без смазки, не заботясь о том, что кто-то сможет их заметить или услышать. Он не уверен, это в нем говорит возбуждение или злость. Или желание потрогать Вилбура, маленькое и глупое, как шустрый хвостатый зверек прячущееся где-то в нагрудном кармане его рубашки. Желание прикоснуться к нему прячет Шлатт ото всех. Даже от себя — в основном, иногда. Когда получается. Сегодня не получается. Но когда они наконец добираются друг до друга, всё происходит совсем иначе. Шлатт целует его в шею, вдыхает его в себя, неловкими от тепла пальцами ослабляет его галстук, пуговицы на его отлично сидящей рубашке. Вилбур под ним выдыхает тягуче, как свежий кленовый сироп, зарывает пальцы ему в волосы. Скорее всего, они оба пьяны. Шлатт чувствует, как у него плывёт перед глазами: он знает, не от алкоголя. Он обнимает Вилбура за талию — обнимает его за талию, боже, поверишь ли? — а потом, не сдержавшись, обнимает его всего. Они обнимаются в туалетной кабинке, и Шлатт так счастлив, так счастлив, боже. Он так счастлив. Вилбур покачивает его в своих руках. Шлатт всё же раздвигает его коленки, но позже и нежно, поглаживая ладонью от колена до пояса. Он слышит, как над ним, всего в паре сантиметров, Вилбур вдыхает робко и дрожаще. Он проводит ладонью ему по бедру — костюм совсем тонкий, и под ним Вилбур тёплый, живой, пахнет Вилбуром — Шлатт в восторге. Шлатт наклоняет голову ему на грудь: пальцы Вилбура перебирают его волосы в своём особенном, вилбуровском ритме, в вилбуровской мелодии, по вилбуровским нотам. Вилбур музыкант не потому, что сочиняет песни под гитару — но потому что в каждом его вздохе, каждом шаге Шлатту чудится последовательность нот. Когда он двигается, Шлатт слышит, как звучит музыка. Когда он касается его, Шлатт чувствует, как он вливает в него эту музыку, как мелодия, вилбуровская мелодия его вздохов, его прикосновений, находит свой путь к Шлатту. По ступенькам, по пролетам. По нотам. Шлатт хочет только его чувствовать. Вилбура так много для него одного. Его не получается коснуться всего сразу, но Шлатт старается — от бёдер на пояс, на смятую рубашку, на шею, на грудь, на талию. Его руки гуляют по Вилбуру свободно, чертят линии — не заблудись, не задохнись, не засни. Поверь. Вниз, на твёрдый от ремня пояс, на живот, ниже. Он напряжен в своих тонких брюках, и Шлатт чувствует, как не может дышать. Когда он касается Вилбура, и Вилбур отвечает ему охом, Шлатту кажется, что это всё нереально. Невозможно. Он чувствует себя звездой, разлетающейся на миллиарды светлых частиц, он чувствует себя застрявшим между первой и второй секундой. Его сердце и сердце Вилбура, совсем рядом, в его кармашке — вот и всё, что он может принимать за реальное. И его сердце стучит так громко, так глухо, что вот-вот упадет куда-то вниз. Он не пожалеет о потере. Шлатт проводит пальцами, обнимает его ладонью через ткань, с замиранием сердца вслушиваясь, наблюдая. Вилбур откидывает голову, вдыхает, поскуливает негромко, но Шлатт не способен указать ему. Шлатт только просит. «Вилбур, милый, тише.» Вилбур старается: его лицо, розовое от удовольствия, приобретает почти отчаянное выражение. Он закусывает губу и сильнее зарывается пальцами Шлатту в волосы. Шлатт целует его в шею и в маленький доступный ему кусочек груди; чувствует, как под его губами плещется дыхание, бьется сердце, звучит музыка. Он слышит Вилбура, и его грудь сводит от лихорадочных ударов собственного сердца. Шлатт вдыхает и целует его опять. Он слишком возбуждён. Он не может думать. Ему было бы почти стыдно, если бы не был он так счастлив. Шлатт жмётся к нему лбом, отнимает руку и тихо смеётся Вилбуру в грудь. Не веря. От счастья. На счастье.  — И кто шумит теперь? — шепчет Вилбур; его большой и указательный палец играются с тёмными прядями у Шлатта за ухом. Он не издевается, Шлатт знает: его мысли носятся далеко, и слова — просто способ проверить, что он, Вилбур, тоже ещё здесь: что он способен звучать, что он способен услышать свой звук. Вилбур смотрит на него с недоверием и счастьем, отраженным, наверное, от его собственных глаз, и Шлатт, не сдержавшись, фыркает.  — Хочешь пересчитаю твои пальцы? Вилбур кивает коротко, два раза, вздрагивает улыбкой изгиб его губ — Шлатт берёт его ладонь в свою и начинает загибать его пальцы. Натянутая кожа меж его костяшками кажется шёлковой.  — Один, два, три, четыре, пять. — собственный голос кажется ему далеким, точно под толщей воды, — Ещё раз. Один, два, три, четыре, пять. Видишь? — Вижу. Вилбур наклоняет к нему голову. Когда Вилбур клонится ближе, Шлатт чувствует его тепло, его ресницы, его кончик носа, его губы на своих губах. Вилбур целует его, с его руками в его волосах, с его громким сердцем, с его песней в пальцах. Шлатт целует его и дрожит.  — Это плохая идея… — бормочет Вилбур, едва отстранившись. Лицо Шлатта передергивает. Он нервно заламывает пальцы.  — Ты хочешь уйти? — спрашивает он лишь с тенью того спокойствия, которое хотел бы Вилбуру показать.  — Я хочу остаться. — Вилбур проглатывает «но», — Нас будут искать.  — Никто не будет искать тебя, Вилбур. — Шлатт берёт его ладонь в свою, поднимает и смотрит, как она тянется: от запястья и до самого плеча, — Я искал тебя. И я тебя нашёл. Шлатт целует его костяшки, его пальцы, переворачивает и целует его запястье, его ладонь. Он любит его пальцы. Он любит его живот. Он любит каждый сантиметр Вилбура — а их много, очень много, — но он любит его каждый сантиметр. Он знает, он твёрдо знает. Он никогда ни в чём больше не был так уверен.  — Позволь мне, Вилбур. — шепчет он, — Пожалуйста. Можно, я сделаю тебе хорошо? Вилбур кивает. И улыбается — уже ему в губы. Улыбается в его поцелуй с напором, с решительностью мажорного аккорда, обнимает рукой его спину, привлекая его ближе к себе. Сбивчиво, смущённо:  — Я тоже хотел бы сделать тебе хорошо. — фыркает носом, как ежонок, точно удивляясь несуразности собственной просьбы, — Если можно.  — Я был бы счастлив. — он сбивается, — Я уже счастлив, конечно… — Вилбур кивает. В воздухе повисает его кивок.  — Да, я… Я тоже. Шлатт находит его губы почти вслепую, тянет за язычок молнии, придерживая пояс брюк рукой, чтобы не вжикнула. Вилбур прикрывает рот рукой, как удивленный, и Шлатт, хмыкая, тянется к нему, целует его в костяшки. Он хочет назвать его «хорошим мальчиком», но это сейчас слишком; хочет сказать, как любит его, но это тоже слишком сейчас. Поэтому он молчит.  — Это нож у тебя в кармане или ты так рад меня видеть? — неловко шутит Вилбур, но из-за того, каким горячим, почти просящим шепотом он это выговаривает, как торопливо облизывает губы, Шлатт думает: флирт сработал лучше, чем хотелось бы. И усмехается, опустив глаза.  — Может быть.  — Может быть что? — Вилбур комично округляет глаза. Шлатт сжимает губы, старается не смеяться. Если он сейчас заржет, будет совсем глупо. Он расстёгивает пуговицу у него на брюках и слышит, как короткий вздох Вилбура пульсом бьётся у него под языком.  — Может быть. Когда Шлатт обхватывает его напряжённый член ладонью, Вилбур жмурится, но расслабляет лицо. Его глаза похожи на полукружья солнышек, с тёмными лучиками-ресницами по краям. Шлатт видит его прямой красивый нос, его губы, его родинку под глазом. Каждый раз, когда он видит эту родинку, ему так хочется её поцеловать. Шлатт целует, ощущая на губе дрожащее покалывание его ресниц, и двигает ладонью. Ему, как в раю, горячо. Вилбур спутанно бормочет его имя. «Люблю» у Шлатта с губ рвётся сильнее прежнего.  — Ты можешь взять нас обоих. — подсказывает Вилбур с тонкой, хитрой улыбкой. Шлатт допускает заминку, пока разбирается с ширинкой собственных брюк. Вилбур провожает его пальцы стойким взглядом из-под ресниц. Усмехается будто бы сам себе. Шлатт знает: не себе. Ему. Когда он обхватывает их ладонью вместе, прижимая их друг к другу, Вилбур ахает и тут же вцепляется ему в запястье. Шлатт почему-то почти ждёт, что Вилбур оттолкнёт его, но Вилбур только притягивает его ближе. Вилбур проверяет, чтобы Шлатт не отпустил. Мысли сбиваются в кучу и встряхиваются в мешанину из неясных, темных букв от каждого движения собственной руки: просто потому, что Вилбур рядом. Шлатт ненавидит то, что на нём одежда: он хочет знать, как чувствуются волосы Вилбура, когда он так доверчиво льнет к нему ближе, что бы делала его рука, которая сейчас крепко и так искренне держится за вылезший из-под ремня край его рубашки. Шлатт мечтает положить его туда, где удобно лежится, притянуть его ближе к себе, попросить не сдерживаться. Он так много хочет знать. Он так много хочет успеть. Он стягивает брюки с Вилбура ещё немного ниже и приподнимает его рубашку из страха запачкать её. Вилбур дышит через раз: шумный даже когда молчит, он прерывисто ахает на каждое движение и чуть выгибается, как прутик. Шлатт разглядывает его низ живота, нежный и светлый на ощупь, его напряженный длинный член, раздраженное красное пятнышко от неаккуратного бритья в паху; изящные выемки на его бедрах, как у античной амфоры или античного бога. Шлатт пялится и впитывает, потому что не знает, как скоро. Он не знает вообще, когда. Он хочет ощутить его, ощутить его всего, чтобы почувствовать, какой он, когда кончает. Он хочет видеть его лицо, и слушать его грудь, и его стоны слушать, все до единого, и почувствовать, как он дрожит. Шлатт прижимает губы и язык к его шее, на вкус чувствует его пульс, его вздохи, волнами пробегающие по гортани, и когда Вилбур вскрикивает, тонко и тяжело, его горло вибрирует от звука.  — Вилбур, солнце… — Шлатт не знает, какие слова подобрать, чтобы сказать ему быть потише. Вилбур мотает головой согласно, так и не открывая глаз.  — Да, да… — он захлебывается шепотом, — Шлатт… — он толкается к нему бедрами, узкими, нежными, с выемкой на каждой стороне. Шлатт чувствует, как его сперма, горячая и мокрая, стекает по пальцам, — Шлатт… И это всё, что он помнит на ближайшие пять минут. «Шлатт» — отчаянное и томное, выливающееся сквозь пелену закусанных музыкальных губ. Вилбур тяжело и размеренно дышит, привалившись к хлипкой туалетной стене. Шлатт, с головой, гудящей от собственного оргазма, наматывает туалетную бумагу на свою ладонь и обтирает себя, и Вилбура — с особенной осторожностью, чтобы не сделать ему неприятно. Чувство его горячей кожи под пальцами всё ещё кажется Шлатту эфемерным. Потом выбрасывает бумагу. Это всё, чем он может ему помочь сейчас. Дрожащими руками Вилбур застегивает на себе брюки. Шлатт бы хотел дать ему больше. Он бы хотел дать ему так много, чтобы Вилбур больше никогда и ни в чем не думал нуждаться, чтобы просыпался с утра и знал: меня любят. Я любим.  — Как-то раз, — разбуженная тишина поворачивает на Шлатта свою голову. Тот продолжает, — один придурошный тупица сказал человеку, которого он любил… любит, — взволнованный взгляд Вилбура жжет его всего лишь секунду; но успокаивается, — он сказал: «Я никогда не ударю тебя. Я слишком ценю тебя, чтобы я мог сделать тебе больно». Повисает пауза. Шлатт собирается с мыслями.  — Я думаю, — кивает Вилбур смущенно, кропотливо подбирая слова, — это было очень много новостей для человека, который не знал, что его любят. Было сложно… это принять.  — Почему я не могу сделать тебе больно, Вилбур? Вилбур выглядит почти напуганным от этого вопроса, от этого пристального взгляда глаза в глаза.  — Даже если бы хотел. Даже если бы меня заставили. Даже если бы ко мне приставили пистолет. — он складывает дуло из пальцев, жмет его к виску и грустно щелкает языком, изображая спущенный затвор, — Я бы не смог.  — Потому что ты боишься довести меня до слёз? — Шлатт не реагирует, и Вилбур пробует ещё раз, — Потому что я тебе нравлюсь? Ну, я бы хотел надеяться на это. Он бы хотел надеяться. Шлатт не знает, притворяется ли Вилбур или в самом деле не знает, не может поверить в то, в какой глубокой и скользкой яме чувств к нему оказался Шлатт. Он знает о факте; он не знает — как сильно. Каких трудов Шлатту стоит не говорить об этом каждый раз, когда он его видит. Когда он его вспоминает. Шлатт не уверен, что есть слова, которыми он может ему рассказать.  — Да, я бы тоже хотел надеяться. — усмехается Шлатт и тянется потрепать его по плечу. Трогать ткань очень грустно, — Иначе было бы очень странно так сильно скучать по твоему британскому лицу. Вилбур не смотрит на него, когда просит:  — Пожалуйста, не уходи. Медленно застывая, Шлатт слышит, как дрожит его голос. Холод закрадывается ему в грудь. Ему придётся оставить Вилбура. Вилбуру придётся оставить его. Рано или поздно. Грёбанное «рано или поздно». Он хочет остаться здесь. Пока не отгремит музыка, не разойдутся гости, не потушат свет. Пока не придут уборщики, не выметут сухие крошки от торта, не соберут липкие бокалы от шампанского в звенящие букеты, не вынесут скатерти и цветы. Он хочет стоять здесь, со своими руками в Вилбуре, со своими мыслями в Вилбуре, со своей головой у него на плече. Стоять, не расцепляясь, и слушать, вместе, как заканчивается день.  — Я не уйду.