Под алым небосклоном

— Мерзость, — выплюнула Ева старательно, чтобы мать её точно услышала. И до ушей женщины слова дочери дошли, её морщинистая худощавая рука с потёртой фотографией между пальцев замерла в воздухе. — Ты пришла, — она выдавила из себя неестественную поломанную улыбку, словно до этого момента она была с другой планеты и совершенно не умела улыбаться. Лицо Евы скривилось. Она хотела отвернуться, но продолжала с завидным упорством смотреть на постаревшую мать. Некогда стройная женщина располнела, светло-русые волосы превратились в грязно-серые пряди, неаккуратно торчавшие из низкого хвоста. Пустые серые зрачки смотрели куда-то сквозь Еву, и она хотела выколоть собственные глаза, лишь бы не иметь ничего общего с ней. — Ты опять развела этот цирк? — с презрением выдала Ева. Она хотела прийти сюда, спокойно выдержать поминки и уйти, максимально не пересекаясь с этой женщиной, которая втоптала в грязь светлое звание матери. Но та делала всё, лишь бы вывести из себя Еву. Разложенные фотографии, на которых маленькая Адель, её младшая сестра, корчит смешные рожицы или позирует в цветах, вереницей плыли перед глазами Евы. Она знала каждую чёрточку на этих фотографиях и помнила каждую дату, оттого ей было так мерзко, что эта женщина прикасается своими руками по локоть в крови к сокровищам Евы. — Я не могу помянуть свою чудесную доченьку? — наконец-то Александра очнулась ото сна, печальная поминальная маска упала с её исцарапанного морщинами лица, и лёгкая улыбка легла тяжёлой тенью на её губы. — Помянуть? Блять! — Ева засмеялась и запустила пальцы в запутавшиеся волосы, остервенело взъерошив их. — Помянуть? Ты серьёзно?! Да ты даже имени её не имеешь никакого права произносить! — она выкрикнула со всей злостью, швырнув себе под ноги сумку. Александра вскочила из-за стола, и несколько фотографий упали на пол. Тонкая струйка света из огарка свечи испуганно затряслась. Женщина с каждой фразой Евы медленно подходила к дочери. — Ты отправила Адель в эту мясорубку! Ты отдала в армию собственную дочь, чтобы выбраться из Гетто! Ты принесла собственную дочь в жертву! Ей было шестнадцать! Потому что тебе, — Ева особо подчеркнула слово «тебе», — хотелось жить хорошо! А теперь ты смеешь строить из себя несчастную и плакаться раз год с того, как ты скучаешь по своей дочурке! — Тварь! — взвизгнула Александра нечеловеческим голосом и тяжёлой рукой дала Еве жгучую пощёчину. Щека горела, как будто к ней приложили раскалённое железо, а нижняя губа лопнула от напряжения. — Ненавижу тебя! — заревела Ева и схватила мать за руки, повалив её на пол. — Лучше бы тебя разорвало там на куски! — она трясла ослабшие руки матери, впиваясь в них ногтями и прижимая тело женщины прямо к полу. — Ненавижу тебя! — Ещё чуть-чуть, кости Александры хрустнули бы. Она издала нечеловеческий вопль, пачкая лицо горячими слезами. Ева резко отпустила кисти её рук, но всё ещё не слезла с матери, придавливая её ногами к полу. Тяжело дыша, она смотрела на женщину сверху вниз, но не как победитель смотрит на поражённого, а совсем наоборот. Женщина под ней заливалась слезами и громко завывала, сжав в руке ткань на груди и дергая её из стороны в сторону, словно одежда мешала ей дышать. Ева встала на ноги и подошла к зеркалу в коридоре. Возле лопнувшей губы красовалась достаточно заметная ссадина. И как же удачно завтра рабочий день. Александра всё ещё лежала на полу, но плакала уже заметно тише, крепко закрыв глаза. Ева подошла к столу и стала собирать фотографии, и тогда мать подскочила к ней, пытаясь вырвать из её рук письма. — Не смей трогать, дрянь! — завопила женщина, но Ева оттолкнула её, и с громким вздохом женщина отлетела к стене. — Ничего в тебе святого нет! Я жалею, что ты появилась на свет! — Я тоже жалею, и что? — бросила Ева через плечо. — Только попробуй подойти ко мне, я клянусь, я переломаю тебе руки или ноги. Нижняя губа Александры задрожала, но она не посмела двинуться хоть на миллиметр, так и продолжая наблюдать, как Ева забирает одну за другой фотографии со стола. Солёная кровь растекалась по рту. Кажется, Ева прикусила язык, когда получила пощёчину. Стерев тыльной стороной руки кровоподтёк, она схватила с пола сумку. Но в дверь постучали. То оказался полицейский. — Здравствуйте, — прокуренный, неприятный голос, будто кто-то вилкой водил по стеклу, принадлежал худощавому полицейскому, оказавшемуся на пороге дома семьи Римия. Он со скучающим видом заглянул за плечо Евы, но никого не увидел. — Соседи жаловались на шум. — Понятно. Крысу ловили, — безмятежно бросила Ева. — Приношу свои извинения. Полицейский всё понял. Ему и самому не хотелось разбираться в происходящем, он хотел лишь выдержать смену: обойти ещё разок квартал и лечь вздремнуть. Ева закрыла дверь и повернула несколько раз ключ в замке. Александра всё так же прижималась к стене, ухватившись за кофту в районе груди. Её несуразные тихие всхлипывания резали слух Евы. Она с презрением оглядела несчастную мать и двинулась дальше по коридору одноэтажного дома. Разбухшая от влаги дверь казалась такой высокой и тяжелой, хотя на деле держалась кое-как на одной петле. Рука Евы, в которой висела сумка, ослабла, и вещи полетели вниз с грохотом, тяжело приземлившись возле ног. Перешагнуть лишь порог — много ли смелости нужно было? Несоизмеримо много. Ева едва заметно коснулась пальцами грубой деревянной поверхности двери. Но той хватило и этого мимолётного прикосновения, чтобы открыться. Раздражающий тусклый свет фонаря на другой стороне улицы освещал комнату, в которой осталось всё нетронутым. Вот две скрипучие и жесткие кровати, на которых две сестры до самого рассвета могли болтать о всяких глупостях, рассказывать друг другу страшилки и по очереди спать вдвоём то на одной, то на другой кровати. Высокий шкаф с кривыми полками осуждающе смотрел на Еву. Какие-то неузнаваемые от пыли и жестокого времени игрушки покоились в углу. И на обшарпанном подоконнике стояла фотография, обрамлённая почти засохшими цветами. С этой фотографии на Еву смотрели самые прекрасные серые глаза с тонкими морщинками в самых уголках, которые появились от нежной улыбки, коснувшейся губ. То была юность, то была чистота и красота молодого сердца. Ева не могла сделать и шага, но шла вперед и рухнула прямо перед фото, царапая колени и оставляя зацепки на платье. Всё, что осталось от когда-то живого человека, эта неживая фотография. Ева глотала слёзы, закрывая рот руками до боли и кусая себя за пальцы, лишь бы ни один звук не сорвался с её губ. Всё было как вчера, и вот сейчас Адель должна войти сюда, и всё будет как обычно. — Знаешь, если я не ночую в части, мне потом так сложно возвращаться, — Адель потянулась всем телом и забралась с ногами на кровать, нещадно помяв чистую и отглаженную форму. — Почему? — поинтересовалась Ева, складывая постиранные вещи. — Я так сильно скучаю по вам, когда уезжаю, что больше не хочу возвращаться на фронт, — девчонка посмотрела на старшую сестру, и взгляд её стал совсем не детским. — Так не возвращайся, — бросила Ева, поджав губы. Обе они знали, что такое желание не только глупо, но и противозаконно. — Не могу. Ева сжимала в руках ткань платья, качаясь из стороны в сторону. Уродливые слёзы обжигали лицо, но никак не утихал их поток. Если бы только она была увереннее, если бы только твёрдо настояла на своём и вернула Адель, если бы она только не отпустила её тогда. Но в её истории не было варианта «если бы», который мог стать реальным. Действительность, с которой ей пришлось столкнуться, была бесповоротна и непогрешима. И с чувством полной беспомощности нужно было жить. На следующее утро кафедра исторического факультета наполнилась людьми с самого начала рабочего дня, и Леви безуспешно пытался вчитаться в документы, присланные сверху около часа тому назад. На удивление доселе молчаливые историки разговорились с представителями творческой профессии, и этот бессмысленный гомон про абсолютно незначительные вещи, буквально про повышение цен на булочки в ближайшем к университету кафе или про шумных соседей сверху, выводил Аккермана из себя. Демонстративно Леви распахнул тяжёлые ставни окна, впуская поток свежего утреннего воздуха в тесное помещение, но никто не обратил абсолютно никакого внимания на его жест. Все так и продолжали заниматься своими делами и даже начали разговаривать громче, чем до этого, из-за шума на улице. Провальная акция протеста легла тяжёлым грузом на нервы Леви. Он вернулся на место и раскрыл какую-то книгу так, что захрустел корешок. — Да, я поведу в четверг внучку поесть мороженого, — засмеялся старик с журналистского направления, и звуки женского умиления пробежались по кабинету, раздражая слух. — Ой, знаете, здесь на углу такое вкусное мороженое с ягодами с севера! Объедение! — восхищённо пролепетала какая-то долговязая женщина лет сорока с виду с факультета искусств. Леви откинулся на спинку стула и положил книгу на стол обложкой вверх. Около пятнадцати человек торопливо ходили туда-сюда вокруг него. Леви окинул всех присутствующих взглядом, но одной золотисто-светлой макушки он не наблюдал. — Это чья? — пожилой с округлившимся от пассивного образа жизни животом мужчина по имени Грегори, коллега с исторического факультета, указал на акварельный пейзаж, молчаливо и одиноко стоявший под окном. Леви было уже хотел назвать имя Евы, но его перебили. — Это наверняка Ева нарисовала, — послышалось сзади. Голос принадлежал только пришедшему Чезаре, разгорячённому, словно он пробежал несколько километров, со свисающей с острого плеча кожаной сумкой. Отстранённо Леви, скрестив руки на груди и похлопывая себя будто в нетерпении пальцами по плечу, не повернулся к источнику звука. Он лишь наблюдал за фигурой пришедшего в отражении стекла раскрытой ставни. — Да точно Ева! — воскликнула всё та же худощавая женщина, и преподаватели с исторического факультета в непонимании оглянулись и посмотрели друг на друга. — Ева Римия — наша преподавательница класса акварели, только сегодня вы с ней, скорее всего, не познакомитесь. У неё сегодня поминальная дата. Наверное, не придёт. Ухо Леви машинально зацепилось за последние слова, и он подумал, что такой информацией весьма некультурно разбрасываться в компании незнакомых людей. Значит, сегодня не придёт. В сущности, его не волновало, придёт она или нет. Меньше народу — больше кислороду, как говорится. Однако Леви испытывал довольно странные ощущения. В своей жизни он не организовал ни одного поминального дня, хотя потерь на его жизненном пути было предостаточно. Он видел ужасную смерть матери, он видел мучительную смерть нескольких сирот, с которыми был довольно близок. Но он никогда не считал, что должен в какую-то дату устраивать поминальные процессии. В нём просто не было ни желания, ни знания, как организовать что-то подобное. Хотя где-то глубоко в душе он просто не хотел, чтобы эти воспоминания ярким роем вновь возникли перед ним. — Поминальная дата? — с удивлением спросил Чезаре, доставая из тряпичной сумки новые художественные принадлежности. — Да, её младшая сестра погибла несколько лет назад, я точно не знаю, — заговорила другая женщина средних лет, стоявшая в каком-то несуразном брючном костюме с папками в руках. — Вроде как… — Прошу прекратить подобные разговоры, — строго оборвал её речи Леви, останавливая дальнейшее обсуждение. — Это некультурно обсуждать подобное за спиной госпожи Римия. — Что обсуждать? Леви отвлёкся от своих нравоучений и бросил взгляд через плечо. В дверном проёме стояла Ева, ухватившаяся за свою сумку и удивлённо осмотревшая всех собравшихся. Легкое вязаное пальто висело на ней, словно она похудела на несколько килограммов за одну ночь, и только пышная юбка платья придавала ей прежний здоровый вид. Сегодня было довольно пасмурно и прохладно. Небрежно убранные волосы кое-как были собраны в хвост. Выглядела Ева сильно уставшей. Наступило неловкое молчание. — Спросите у своих коллег, — бросил Леви и встал из-за стола. Ева же медленно двинулась к своей картине, и на секунду их взгляды пересеклись. Холодное безэмоциональное лицо Евы говорило о многом, и даже не зная всей подоплёки ее поведения, Леви смог бы понять, что произошло что-то не то. Его проницательные глаза остановились взглядом на её губе, на которой виднелись неаккуратные и крайне бессмысленные попытки замаскировать ссадину. Конечно, Леви не был её близким другом или знакомым, чтобы обеспокоенно вопрошать, что произошло, однако и незамеченной от него эта ссадина не осталась. Выражение лица Евы говорило о том, что всё она поняла: Леви заметил это недоразумение. — Как ты себя чувствуешь? — к ней подошёл Чезаре и с волнением взглянул в её лицо. На кафедре продолжились беседы, однако голоса присутствовавших звучали уже не так громко. Было очевидным, что никто не планирует объясняться по поводу разговора минуту назад. Ева удивлённо вздёрнула бровями. Она пожала плечами и бросила ёмкое «всё нормально». В какие-то подробности вдаваться не хотелось. Что с того, что вчера она снова не смогла контролировать себя и чуть не отправила мать на тот свет прямо в их доме, а сегодня она вынуждена вновь переживать те события, которые она выгоняет из головы весь год? Ева всего лишь немного рушится внутри, но в целом-то всё в порядке. Она, переделав хвост на голове так, чтобы волосы не падали на лицо, присела на корточки перед картиной и попыталась стереть с неё какую-то незначительную грязь на краю, оттянув длинный рукав платья. Над ней раздалось наигранное покашливание, и она, не вставая с корточек, подняла свою голову. — Так вы Ева? — к ней подошёл Грегори и мягко улыбнулся. — Красиво рисуете. Меня зовут Грегори Бьянки, кстати, — он довольно погладил себя по животу. — Спасибо, — ничего не ответив на его вопрос, Ева кивнула и вновь обратила своё внимание на картину. Он немного смутился. — Моя внучка очень увлечена рисованием, — переминаясь с ноги на ногу, он начал свой пространный разговор. — Столько карандашей ей уже купил. И красок. Красок, конечно, — засмеялся Грегори, наверняка предаваясь воспоминаниям о своей маленькой внучке. — Я хотел бы для неё нанять частного учителя. Ева выпрямилась и без лишних вопросов уставилась на мужчину, который был её ниже на голову. Растерянно он вытер пот со лба накрахмаленным платочком. — Как вам такое предложение? Я хорошо оплачу. Хотя бы раз в неделю, — умоляюще мужчина взглянул на Еву перед собой. В нём чувствовалась нежность по отношению ко внучке. — Или, может, у вас есть кто-то на примете? — Я согласна, но, с вашего позволения, можем мы вернуться к этому разговору чуть позже? — Ева вежливо улыбнулась и дружелюбно наклонила голову слегка вбок. На господина Бьянки это подействовало как успокоительное, и он мягко рассмеялся. — На этой неделе я буду занята немного, на следующей удобно будет? — Конечно, понимаю! — с облегчением пролепетал мужчина и бесцеремонно потряс руку Евы. Она неуклюже вытащила из слабой хватки свои пальцы и неловко улыбнулась. Ева оставила картину стоять всё так же под окном, всё равно поставить её больше некуда. Постепенно на кафедре становилось всё меньше людей: кто-то уходил на занятия, кто-то погружался в свои дела и больше не вёл бессмысленных бесед. Ева перелистывала страницы толстой книги по теме перспективы в композиции и разочарованно положила её снова в коробку. Всё было не то, а нужные книги оказались запечатанными в другом корпусе, в который теперь можно попасть только с боем. Без этих книг делать было нечего, а до занятий было ещё около получаса. С разрешения одного из работников исторического факультета, который остался последним на кафедре, она взяла первую попавшуюся книгу с огромной полки рядом со столом Леви. Название гласило «Мифы ранней эпохи Эльдии». С интересом она открыла первую попавшуюся страницу. Там описывалась пространным и сложным слогом какая-то история о прекрасной царице когда-то древнего государства на севере нынешней Марлии. И однажды во время охоты царица попала из лука в прекрасного юношу, который до встречи с ней потерял память и был уже сильно ранен. Царица выходила его, но так и не смогла получить от него какой-то полезной информации. Однако молодой человек был прекрасен лицом, нежен и обходителен, так что царица отдала ему своё сердце и тело после нескольких месяцев с начала их знакомства. Она была так очарована им, что ему с лёгкостью удалось взять бразды правления на себя. Обманутая женщина не видела, как он затягивал её всё глубже в омут страстей. Ева перелистнула страницу и нашла в нетерпении последний абзац. Настолько ей не хотелось читать эту историю полностью. Юноша оказался обманщиком и титаном, который сожрал царицу и присвоил себе государство, которое он держал долгие годы в страхе. И лишь когда все жители восстали против тирании и убили титана, наступил мир. «Какая глупость», — с разочарованием подумалось Еве. — Госпожа Римия, — строго и бесцеремонно голос Леви отвлёк её внимание от столь занимательной книженции. — Нам нужно пройти к ректору. — Нам? — Ева удивлённо переспросила, но Леви не повторялся. Она неуверенно шагнула к нему навстречу, но он не стал её ждать и размеренным шагом двинулся в сторону необходимого кабинета. На все свои вопросы по дороге Ева не получила никакого ответа. Кабинет ректора был сравним с приёмной какого-нибудь местного чиновника. Огромные окна выходили в главный двор и открывали по истине впечатляющий вид на центральный вход. За столом в ожидании, сложив руки на столе, как примерный ученик, сидел мужчина лет сорока на вид, высокий, уже чуть с проседью и большим заломом между широких бровей. Ева была здесь не первый раз и с ректором виделась уже до этого, но хотелось, конечно, сократить до минимума свои встречи с ним. — Приветствую вас, госпожа Римия, — он дружелюбно улыбнулся, предлагая жестом присесть. Ева немного замялась на входе, а Леви как ни в чём не бывало уселся поудобнее в мягкое кресло. Она чувствовала всем нутром, что разговор будет неприятным. — С чего бы начать? — ректор втянул побольше воздуха через приоткрытые губы, и Ева подумала, что неплохо было бы начать хоть с чего. — Мы уже обговорили это обстоятельство с деканатом исторического факультета и лично переговорили с господином Аккерманом, — начал ректор очень размеренным тоном. Ева взглянула на Леви. Он хмурился больше обычного или ей показалось? — Вы, наверное, думаете, зачем я позвал вас сюда. Господин Аккерман — заместитель декана факультета истории и культурологии, а вы сейчас подменяете приболевшую госпожу Денри и, можно сказать, стали заведующей кафедрой? — он неуютно рассмеялся. — Можно, пожалуйста, ближе к делу? — перебила его смех Ева. Теперь уже Леви взглянул на неё под впечатлением. — Да, — протянул ректор. — Политика нашего государства заключается в том, чтобы нашим гражданам было комфортно. Этого нельзя отрицать, но мы с вами понимаем, что очень сложно жить спокойно, когда вокруг нас столько недружественных народов и когда внутри страны есть ещё одна конкретная угроза, — он знал, что перед ним сидит эльдийка, но совершенно не стеснялся указывать ей на её место. — Конечно, вы к этому не относитесь, вы, можно сказать, гордость факультета искусств. Ева напряглась. Ей хотелось выкрикнуть: «Да скажи ты уже, что и как!». Леви, не поворачивая головы, смотрел в её сторону и наблюдал за волнительным и пугливым трепетом пальцев её рук. Еле-еле заметно она прижимала их друг к другу, чтобы не выдать дрожание, однако её правая нога всё равно непроизвольно подрагивала. Она то и дело сглатывала слюну, подступавшую от волнения. Но если не вглядываться, то она могла показаться катастрофически отстранённой и спокойной, как море в штиль. Леви тяжело выдохнул. — Так, к чему я веду. После недавней встречи с правительством руководством нашего университета было решено закрыть ваш факультет как автономную единицу и ввести вас в состав исторического факультета в качестве ещё одного направления, — ректор закончил свою речь и с чувством полного удовлетворения сложил руки перед собой в ожидании реакции Евы. — Лишить автономии? — переспросила она, и её лицо застыло в маске саркастичного удивления. Губы Евы уже не стеснялись дрожать, а зрачки пепельно-серых глаз пугливо уставились на ректора. — Да, именно поэтому я позвал вас и господина Аккермана. Теперь он будет помогать вашему факультету. Не переживайте, вы в надёжных руках, — ректор расплылся в приторно дружелюбной улыбке, и Ева медленно, почти как какая-то пугающая машина, повернула голову в сторону Леви и уперлась в него взглядом. Леви ощутил на себе её тяжелый взгляд, который так и кричал, усмехаясь: «ты?». Он чувствовал, как она прожигала в нём дыру, но не хотел поворачиваться к ней. — Понимаю, может быть сложно поначалу, но вы должны понимать, что это решение взвешенное и весьма справедливое. Быть под началом исторического факультета очень и очень престижно. — Я могу идти? — Ева резко повернулась к ректору, и он непроизвольно вздрогнул, кивнув ей. — Благодарю. — Я тоже откланяюсь, — спокойно и учтиво проговорил Леви. Уходя из кабинета, он прочувствовал на себе беспечное злорадство ректора. Двери закрылись, и Леви увидел Еву, стоявшую посередине коридора. Её плечи были тяжело опущены, а глаза смотрели куда-то под ноги. Он не видел её лица, но ощутил, как над женщиной сгущались тучи. Ева прикусила нижнюю губу. Если она расплачется сейчас, то сможет ли она вообще бороться дальше? Что ждёт её впереди, если сейчас она всё бросит и уйдёт? Злость и обида текли по венам. Хотелось вцепиться в Леви и придушить его, она знала, что он стоит позади неё, но существенно не понимала, чего он ждёт. — Уйдите сейчас, либо я за себя не отвечаю, — она подумала, что успеет пожалеть об этих словах потом. Ева понимала, что Леви здесь совершенно ни при чём, что от него решение не зависело и что она лично и только потом её факультет — кость в горле нового руководства. Но сегодня всё было против неё: это ненавистное тридцать первое мая ударило её прямо в сердце, засадив осколки поглубже. И Леви просто стал объектом ненависти, которую она сдерживала из последних сил. Особенно после случившегося вчера ночью. Она не могла сделать и шага, ноги словно больше не принадлежали ей. — Уйдите, пожалуйста! Леви обошёл её. Бывшая ссадина снова почти незаметно закровоточила, потому что Ева прокусила губу до крови. Всё её лицо было влажным от слёз. Она, наверное, и сама не заметила, что плакала. Леви выдохнул. Что нужно было сказать ей? Принести извинения или оставить всё, как есть? Он вытащил из нагрудного кармана пиджака новенький глаженый платок и протянул его Еве. И, когда она выхватила его, Леви пошёл прочь из этого коридора. На кафедре снова собралось несколько людей. Все преспокойно попивали чай, даже не зная, с какими демонами внутри сейчас пришлось бороться Еве. Через несколько минут ей нужно будет отправиться к студентам, как-то объявить эту новость, потом сообщить коллегам и ещё много других относительно важных дел. Она посмотрела на Леви, который вчитывался в конспект одного из студентов и отпивал попеременно чай из чашки, которую держал довольно необычно. Она прошла к столу, который достался её теперь уже бывшему факультету, и плюхнулась на стул. Никто не обращал на неё внимания, а она уставилась на своего «злейшего врага», который, к слову, заметил её тяжелый и колющий взгляд на себе. Он отвлёкся от конспекта и поднял глаза на Еву, наклонив голову слегка вбок. Они смотрели друг на друга, но в головах обоих не было и мысли. — Та-а-ак, а чего это вы тут сидите грустные? Ах! А кто эти красавицы? На пороге стояла Ханджи и тыкала пальцем в сторону преподавателей с факультета искусств.