Под алым небосклоном

Ева восторженно закрыла руками лицо и раздвинула пальцы в стороны, чтобы бесстыдно счастливыми глазами ещё разок взглянуть на себя в зеркало. Свет трепыхался от залетевшего мотылька и ложился жаркими мазками на её лицо. Весь день, чуть ли не со вчерашнего обеда, ощущался ею таким сказочным, таким чудесным, и работать казалось неправильным, потому она не корила себя за то, что за всё это время так и не взяла в руки кисточку. Споткнувшись о собственный холст, она побранила несчастную незаконченную картину, будто та и впрямь была в чём-то виновата, и плюхнулась на кровать. Точно нецелованная девица, что впервые испытала на себе все прелести своей первой влюблённости, Ева не могла скрыть ликования, такого откровенного и непременно детского. Посматривая на билет, гипнотизируя его, прожигая восхищённым взглядом, она бы точно расцеловала Ханджи в обе щёки, если бы та стояла перед ней. Ей только хотелось знать, кого бы благодарить за то, что в её жизни появился такой чуткий и добрый друг. Несомненно, она была благодарна и господину Аккерману и очень надеялась, что чай, на который она отдала половину своих накоплений на месяц, ему понравится. Не из тщеславия или горделивости она потратилась, как можно было бы подумать, а лишь из искренней благодарности, которую она испытывала к нему, когда он не язвил. Вскочив с кровати, она перевернула ещё один холст на своём пути, но тот, в отличие от первого, Ева тут же подняла и аккуратно поставила возле другой стены. То помещение, что могло называться её домом сегодня, было ещё и художественной студией, в которой стройным рядом один за другим стояли законченные и недовершённые холсты, вышедшие из-под руки Евы и студентов. Лежали вымытые кисти и обломанные карандаши, на подоконнике сохли размалёванные тряпочки, и к стеклу скучавши прислонялась палитра, повидавшая виды и умудрённая таким опытом, что не позавидуешь. Напротив кровати стояло дешёвое кресло из прошлого века, доставшееся от хозяйки квартиры и почти всегда остававшееся нетронутым. Оно больше служило как пылесборник, который было совестно выкинуть. У глухой стены на импровизированной кухне стоял высокий стеллаж, закрытый чем-то наподобие шторы. За ней скрывалась литература, которая была не то чтобы запрещена, но очень не приветствовалась государством. То была простая земная поэзия, далёкая от воинственных идеалов Марлии, скучные рассказы о деревенской жизни и недопечатанные романы о нежной любви. Книги можно было выудить на самых дальних рядах рынков, в тонких тёмных переулках, которые и не заметишь сразу. Чаще всего перепродажей занимались беженцы, ещё не схваченные полицией. Их последняя надежда на заработок. Читала Ева в этот год не так часто, больше отрывками глупо открывала книгу где-то на середине или совсем уже конец, читала вслух и с интонациями, какими герои могли бы разговаривать прямо перед ней. И вот она уже истая красавица, что бежит в ночь со своим возлюбленным, а в другой раз иссохшая старушка, пересказывающая легенду внукам, а завтра так вообще яростный предводитель культа, верующий в какого-то всемогущего бога. Но после того, как госпожа Северлин покинула стены университета и отошла в мир иной, вечера Евы стали однообразны и скучны. И только последние два месяца, можно сказать, жизнь наполнилась хоть какими-то красками. Смерть Анастасии не стала для неё таким ударом, как смерть младшей сестры. То были неравнозначные потери: человек, покинувший мир в самом расцвете сил, будет всегда вызывать больше жалости, чем тот, кому смерть обязана самим естеством жизни. Ева, несомненно, скучала, но была окутана той светлой печалью, когда радуешься за то, что страдания человека закончились. Последние полгода Анастасия страшно мучилась из-за больного лёгкого, и врачи лишь разводили руками. Поэтому, когда она увидела, какой прекрасной и спокойной казалась усопшая после таких тяжёлых времён, Ева отпустила эту боль. Отпустила так же, как и былые дикие мечты о большом уютном доме с широкой верандой и огромным окном в сад, в котором она бы учила местных детишек рисованию. По-своему уютной она считала и эту квартиру, за которую платила скромную сумму, и потому была спокойна. По крайней мере, убеждала себя в своём спокойствии. Вновь взяв билет в руки, Ева несколько раз сверила надпись на нём и часы, чтобы точно не ошибиться со временем выхода. Пора было одеваться и приводить себя в порядок. Она мало что знала о театральном этикете, к тому же не имела в своём распоряжении какие-либо платья, которые казались ей подобающими для такой вылазки. Отбросив сразу же в сторону наряды, в каких она ходила в университет, она выцепила из шкафа два: пышное розовое, в котором рисовали почти что её портрет, и тёмно-синее, в котором она имела честь озарить своим присутствием «Широкие ворота». Первое полетело прямиком в шкаф, а вот второе Ева достала с трепетом, ничуть не переживая о том, что оно повидает «свет» уже второй раз. Приглядевшись, она прикусила губу в волнении и попыталась рассмотреть, отстиралось ли на нём проклятое пятно, которое она получила от какого-то пьяного мужлана с соседнего столика в «Широких воротах». Тот так увлёкся рассказом, что расплескал всё шампанское направо и налево. Пятна не оказалось, и Ева с восторгом принялась снимать с себя домашнее платье, совсем позабыв о распахнутых ставнях. Но, к её счастью, в этот час под окнами её дома было ни души. Распущенные волосы радостно вторили своей хозяйке и подпрыгивали на плечах от весёлых шагов Евы. Сначала она подумала убрать их по привычке наверх, но свежих цветов дома не имелось, а нацепить шляпку было смерти подобно. Поэтому она оставила всё как есть, лишь заправив по пряди с каждой стороны за уши. Напоследок Ева выглянула в окно: тучи сгущались над марлийской столицей, тяжёлым грузом ложась на чуть похолодевший вечерний воздух. Каждая травинка была в предвкушении, что с минуты на минуту начнётся дождь. Ева снова полезла в шкаф, на этот раз за зонтиком, и успела вновь побранить то нелепое розовое платье, что мало того, что занимало половину гардероба и мешало найти зонт, так ещё и заставило её краснеть из-за туго завязанного шнура. Наконец-то большой длинный чёрный зонт с острым наконечником, когда-то давно приобретённый ещё отцом, выудили из чертогов платяного шкафа, и дело осталось за малым. Она посмотрела на повязку, лежавшую на подоконнике рядом с потрёпанными, испачканными красками тряпочками. Ей показалось, что там этой дряни самое место. Опустившись на кровать, Ева решительно задумалась. Надеть на себя повязку означало навлечь гнев всех, кто попадётся по пути, и даже, возможно, в театр её не пустят. Не надеть значило нарушить закон, который она и без того нарушала уже довольно часто. Её пугала собственная беспечность, но соблазн мнимой свободы был слаще. Она поднялась и поглядела на себя в зеркало: разве кто-то мог без раздумий сказать, чем она отличалась от марлийки? Может, у неё какая-то другая линия челюсти или как-то по-особому выпирает лоб? Взяв новенький простецкого вида клатч, который она приобрела на радостях вчера, она положила в него повязку и захлопнула его. По крайней мере, наполовину закон она соблюла: повязка была при ней. Потратившись на такси и прикидывая в уме, как придётся ужаться в бюджете в следующем месяце, она растеряла все свои тягостные мысли при одном волнении рядом с билетёром. Указав ей на её место и ряд, он, высокий мужчина с седыми бакенбардами, но густой чёрной бородой, ещё и умудрился объяснить Еве, куда ей нужно было идти. Слово «партер» ей мало о чём говорило. Театр для неё был совершенно новым местом, она, словно золотая аквариумная рыбка, была выброшена прямиком в огромный чёрный океан. И само здание внушало ей неподдельный трепет от ощущения своей ничтожности. Белые колонны смотрели гордо вверх, тяжёлые портьеры обрушивались на мраморную плитку, и огромные зеркала насмешливо приветствовали вошедших, провожая их до самого зала. А зал был ещё роскошнее, чем Ева могла себе представить. Бархат и блеск хрусталя кружили во влюблённом танце, и невольно хотелось зажмурить глаза от богатства обстановки. Дамы в дорого украшенных платьях играли с веерами, о чём-то шепчась, а их кавалеры с серьёзным видом обсуждали последние политические успехи Марлии. Ева как можно непринуждённее присела на кресло и хотела постучать себя по лбу, чтобы успокоить непроходившее волнение, но не стала и лишь с неспокойным сердцем замерла на месте. Зал постепенно наполнялся будущими зрителями. В это же время Леви только приехал на такси к главной площади и довольно неспешным шагом направлялся к зданию театра. В воздухе тяжелело, и уже накрапывало, но он своего шага не ускорял, всем видом показывая, что бежать и спешить ему точно некуда. Посмотрев на огромные, утопавшие в золотом свете окна и белевшее в вечерней синеве помещение, Леви подумал, что корить себя и отнекиваться бесполезно. Он совсем пропал, иначе как ещё можно объяснить то, что он стоял здесь, а не почитывал спокойно какую-нибудь книгу или газету у себя дома? — Шестнадцатое место в партере, тринадцатый ряд, — безучастно проговорил билетёр. Он заметил, как Леви смотрел в зал, словно искал что-то, и подумал, что тот не знал, куда ему идти, поэтому подсказал простейший способ. — Рядом с дамой в синем платье, блондинка. Леви не испытывал ни грамма благодарности услужливому билетёру, хоть сам всячески и пытался разглядеть ту, из-за которой все планы пошли прахом. К его несчастью, на их ряду пока почти никого не было, и его приход точно не останется незамеченным. Хотя ему и без того не ускользнуть из виду. Третий билет был на руках Леви, и теперь между ним и Евой пустовало одно место. Без всяких слов он прошёл к нужному ряду, словно их встреча была не запланирована, но и удивляться было нечему. Сразу же сложив руки на груди, Леви уставился на сцену, на которой совершенно точно ничего не происходило, но заинтересованно наблюдал за полётом пыли, кружившей в воздухе на свету. Выражение лица Евы было необъяснимо. — Что вы здесь делаете? — природа её возмущения самой Римия была совершенно непонятна, но она отчего-то чувствовала себя обманутой. — Ответ очевиден. Или вам всё нужно объяснять? — Леви продолжал наслаждаться великолепными пируэтами пыли, парившей над креслами. — Как понимаю, Ханджи купила три билета? — усмехнулась Ева, взглянув на пустующее сидение между ней и Леви. Было бы странно, что из всего огромного количества мест его выбор пал бы именно на то, что совсем рядом с ней. Их места ничем особо примечательным не отличались, к тому же зал был наполовину пуст: непривыкшая к нежным историям любви марлийская публика обошла стороной сегодняшний спектакль. Леви никак не ответил на поставленный вопрос. Тишина, возникшая по обыкновению, и молчание между ними были пропитаны неловкостью, такой давящей и неприятной. Леви как мог избегал любого зрительного контакта с Евой, которая, напротив, будто не могла усидеть на месте, рассматривала его беззастенчиво и настойчиво. Даже успев оценить его сегодняшний внешний вид, она с неумолимой досадой позавидовала его пиджаку и подивилась портфелю, который обычно он брал на работу, на его коленях. — Прелестное жабо, — подметила она и улыбнулась то ли ехидно, то ли кокетливо, Леви и сам толком не понял. Но ей на самом деле хотелось либо разговорить его, либо пересесть куда-то, потому что сидеть в полнейшей оцепеневшей тишине рядом со знакомым человеком всё равно, что идти по тонкой леске между двумя зданиями. Мучительно и глупо. — Сейчас начнётся спектакль, — почти загробным, натянутым голосом объявил Леви, и Ева смутилась, метнув чуть ли не безумно испуганный взгляд на сцену. На ней появился низкорослый мужчина с редкими чёрными волосами, которые были щедро измазаны в воске. На его плоском круглом лице выделялся только вздёрнутый нос, который он, неестественно улыбаясь, потёр, будто бы забыл, какой текст хотел произнести. Узкие глаза хитрым взглядом обогнули собравшихся, и раздалась трель, от которой Ева очаровательно вздрогнула и почти подпрыгнула на месте. Леви стоило немалых сил удержать себя от смешка. Прочистив горло, служитель театра начал картавить своё приветствие: — Дорогие дамы и господа нашей прекрасной столицы. Марлийский государственный театр открыл для вас сегодня свои двери, чтобы впервые показать совершенно новую постановку. Потрясающая история любви, что пришла к нам с юга. Последний спектакль в этом сезоне! Мужчина оборвал свою речь и поклонился занавесу, скрывшись где-то в темноте. На соседнем ряду шёпотом одна дама в довольно вычурном платье обратилась к другой: — Я слышала, что этот спектакль допустили к постановке, потому что любовнице кого-то из Комитета Цензурирования до жути понравилась пьеса. Другая дама ничего не ответила, лишь многозначительно кивнула. Ева не придала особого значения этому слуху, её приводило в восторг одно лишь нахождение в театре. И она пообещала себе обязательно зарисовать внутреннее убранство зала, поэтому с упоением она разглядывала каждую деталь, которую могла запомнить. И пока она любовалась люстрами, пушистыми кисточками на завязках портьер, Леви наблюдал за ней. Украдкой, по чуть-чуть, как наблюдают несчастные травоядные за притаившимся охотником. Ему бы впору мнить себя хищником, но в случае с госпожой Римия никак не получалось почувствовать своё превосходство. Лишь потому что, наверное, из них двоих только он единственный испытывал недвусмысленный интерес. Ева была красива в своём откровенном и пылком восхищении. Со всем вниманием она вслушивалась в каждое слово, брошенное артистами, и в особо значительных моментах она немного приподнимала голову и вытягивала шею, а пальцами впивалась в свой клатч, словно тот непременно собирался ускакать куда-нибудь из её напряжённых рук. Когда объявили антракт, Леви, ни на секунду не задерживаясь, вышел в фойе и чуть-чуть ослабил жабо. Комично и нелепо смотрелось между ними пустующее место, но ещё смешнее выглядела его попытка избежать Евы, потому что нет-нет, но он вновь столкнулся с ней, когда она рассматривала одну из картин на стене, что была высотой с саму Еву. Пшеничные волосы живо блестели в переливах хрустальных люстр, и яблочки щёк очаровательно порозовели от духоты. Он подумал, что она почти неузнаваема и непривычна с распущенными волосами. Ева шагала медленно, придерживая клатч на уровне живота, плыла от одной картины к другой. Леви впервые обратил внимание на её рукав, на котором не было повязки. Ева бессовестно нарушала закон. И он стал её сообщником. — Если я вам настолько противна, то я могу пересесть. В зале достаточно мест, — не одарив его и крупицей своего взгляда, она продолжала рассматривать картины и обращалась к нему тихо, только так, чтобы он мог расслышать. Леви опешил. — Ваши фантазии не имеют ничего общего с реальностью, — возразил он и принялся также рассматривать картины, всё равно делать во время антракта было нечего. Ева ухмыльнулась и закивала. — Тогда не выскакивайте так из зала, — назидательно произнесла она свои слова и наконец-то посмотрела на Леви. — Ещё какие пожелания? — съязвил он, но Ева ничего не ответила и, улыбаясь, хмыкнула. Неугомонная трель созывала всех вновь в зрительный зал. Второй акт совершенно не понравился Леви. Напыщенные реплики героев оставляли после себя смешанные чувства, и их мотивация казалась полной чушью. Актёры второго плана переигрывали, и он мог бы разнести постановку в пух и прах, но рядом восторженная Ева с благоговением внимала каждому жесту главных героев. И Леви не удержался, спросив, действительно ли нравится ей это действо. Слово «чепуха» он решил опустить. — Мне не с чем сравнивать, — спокойно и откровенно ответила она и продолжила изумляться происходящему на сцене. Главный герой терпел лишения из-за главной героини, и причиной тому была глубокая и всепоглощающая любовь между ними. Так и Леви терпел этот дрянной спектакль. Ханджи ему на глаза лучше не попадаться. Когда постановка закончилась, Ева и Леви вышли на ступени театра с совершенно разными эмоциями. Её искренний восторг сильнее выделялся на фоне его опустошающей мрачности. Сама атмосфера заворожила её, а он жалел о потраченном времени. Однако небольшое облегчение ему приносила она: Ева, которая влюблённо смотрела на величественное здание театра. И даже начинавшийся дождь казался лишь фантазией. — Если хотите, я поделюсь зонтом, пока ваше такси не приедет, — заговорила она. Оба стояли на ступенях, словно каждый не желал расставаться с другим и боялся уйти первым. — Не стоит утруждать себя, — бросил Леви безразлично. — Можно было просто сказать «нет, спасибо», — холодно отозвалась Ева и рукой в воздухе проверила, открывать зонт или ещё можно подождать. Перед театром была огромная пешеходная зона, поэтому до такси нужно было дойти через переулки. — А вы что? Пойдёте пешком? — Леви нахмурился. Безжалостно темнело. Друг марлийского спокойствия — полицейский патруль — для Евы мало чем был полезен, если не наоборот. Тем более даже днём можно было наткнуться на карманника, а уж ночью подавно. Волновался ли Леви о ней? Он стал признавать, что да. — Я решила прогуляться, — скучающе ответила она и принялась раскрывать зонт. — У вас нет денег? — Леви вспомнил про дорогой подарок, на который Ева потратила крупную сумму. — Конечно нет! — ей, как и ему, вспомнился чай в бархатной коробочке, но она не стала винить в этом Леви, поскольку по-настоящему хотела отплатить ему. — Не переживайте, я буду просить милостыню, но у вас не попрошу. Всё равно бесполезно. Мои чары на вас не действуют, — она пошевелила пальцами в воздухе, словно колдовала, и Леви, не сдержавшись, усмехнулся. — Да уж, — он подёрнул плечами. — Что ж, не сахарный, не растаете, — и Ева, закинув зонт на плечо, начала спускаться по ступенькам, оставляя Леви позади. — Куда вы собрались ночью одна? Чересчур смелы? — грубо остановил её Леви и чуть было не добавил «безрассудная дура» к своим словам. — О, так вы всё-таки проводите меня до дома! — Ева, как ромашка на ветру, повернулась к Леви на носочках и крутанула игриво зонтик в руках. — Нет, — категорично прервал он её кокетство, и та, приуныв, снова провернула ручку зонта. — Нам всё равно в одну сторону. Леви спустился со ступеней, оставляя Еву позади, но та стоять не стала и, спустившись следом, водрузила над их головами большой чёрный зонт, сумевший прикрыть и её, и его плечи. Перед горевшим, как факел в темнице, театром расстилалась большая площадь, на которую не могла подъехать ни одна карета. Бо́льшую часть пространства занимал вычурный фонтан, сверкавший от уличного освещения волнениями воды. Насколько бы война ни была принципом Марлии, люди здесь продолжали любить красоту и роскошь, коими отличалась никогда не дремавшая от скукоты столица. Проклятая пешеходная зона, вымощенная потрескавшейся брусчаткой, которая издавала неприятный стук от шагов, казалась бесконечной Аккерману, когда Ева шла так близко, почти касаясь его плеча. Она была выше, к тому же изогнутый каблук её чёрных под шёлк туфель прибавлял ей ещё несколько сантиметров, и если Леви поворачивал голову, то непременно его взгляд падал на её губы, трепетно-нежные, словно нарисованные на холсте. Поэтому он посчитал, что лучшим решением будет смотреть только вперёд. — Вам совсем не понравился спектакль? — заговорила Ева, и её каблук чересчур громко стукнул о камень. С неподдельным, внезапным испугом она дёрнула зонтик, и капли дождя с него упали на плечо Леви. — Простите. — Можете уже убирать зонт, дождь закончился, — он отряхнул застывшие капли на ткани пиджака. — Было скучно, — он ответил на поставленный вопрос довольно просто, не желая задеть детского восторга Евы. Она усмехнулась чему-то, словно ожидала этих слов. — Интереснее было смотреть на меня, правда? — её невозмутимая ирония кольнула Леви, как пойманного с поличным, но в следующую секунду его переживания улетучились. — Понимаю, странно видеть даму, вышедшую в свет в одном и том же, — Ева поёжилась от подувшего ветра и прижала клатч ближе к себе, точно он был горячее печки. — Странно только желание дам менять свои наряды по двадцать раз на дню, — категорично ответил Леви, и Ева недоумённо взглянула на него, понимая, что он не придавал значения её наряду, как ей показалось. Тогда с чего бы ему было так бесцеремонно таращиться на неё весь вечер? Насущный вопрос остался лишь пустой мыслью. Ева побоялась делать предположения. Вновь тишина влезла между ними. Всё не было конца и края ненавистной брусчатке, и переулок, который вёл к оживлённой мостовой, становился всё уже и темнее. Ветер совсем разошёлся и с ненавистью трепал шедших за то, что вместо ливня шла никчёмная морось. Полупрозрачные рукава платья, сшитые почти из невесомой ткани, от влажного воздуха стали неприятно липнуть к коже, и Ева всячески старалась скрыть факт, что губы начали подрагивать. — Завидую вашему пиджаку, — неуклюже протянула Ева и улыбнулась, словно рассказала самую смешную шутку на свете. Но Леви никак не отреагировал, лишь потому что из тёмного промежутка между двумя нежилыми домами выскочил непонятного вида парнишка лет девятнадцати. Криво подстриженные волосы торчали из-за больших ушей. И карие глаза, круглые, косоватые, смотрели бешено, он то и дело озирался и тыкал воздух обычным кухонным ножом с кривым кончиком. Шершавые обветренные губы заговорили: — Отдавайте всё или я убью вас, — несмело шептал он и снова и снова оборачивался. Ева замерла не то от неожиданности, не то от ужаса, так как никогда ранее не сталкивалась с чем-то таким лицом к лицу, только читала про опасности в романах, что стояли на стеллаже в кухоньке. Леви же был поразительно спокоен и сделал полшага вперёд, чтобы Ева оказалась хоть немного, но позади. Она даже не обратила внимания на мимолётное движение Аккермана, так как встревоженно переводила взгляд с ножа на лицо угрожавшего, потом снова на нож, потом опять на лицо, и так по кругу, словно не хотела ничего упустить. А безразличная невозмутимость Леви была присуща лишь тем, кто так или иначе мог оказаться на месте этого неопытного в грабежах юнца. Оба заметили повязку на его плече. Парень явно бежал из гетто. — На твоём месте я бы убирался сейчас отсюда как можно дальше да побыстрее. Чтобы выбрать для побега почти центр столицы, нужно быть невероятно тупым, — на самом деле Леви был очень доброжелателен, но Ева в страхе дёрнулась. Та высокомерная расслабленность была лишь опытом: парень держал нож неуверенно и неправильно. Такой хваткой не убьёшь, только себя зазря покалечишь. Аккерман мог выбить оружие из рук неумелого преступника, если бы тот подошёл ближе. Но самому действовать ему не пришлось. На горизонте показалась парочка полицейских, что уже рыскала по переулкам в поисках бежавшего. Как загнанный зверь, он не знал, куда ему деться, и, оторопевший, замер на месте. — Вот он! — закричал один из полицейских победным басом. Нож в руке почти что пойманного преступника дрожал так, как дрожит высокая трава, когда ветер треплет её на дороге, и без того неуверенная хватка стала ещё слабее. — Тебе нужно уходить! — чуть не воскликнула взволнованная Ева, но ничего уже поделать нельзя было: высокий, подготовленный годами тренировок полицейский, подбежав к ним почти что за долю секунды, схватил за шиворот мальца, и нож звякнул о землю, вылетев из руки. Ева почувствовала, что её душу опустошили, разгромили точно так же, как громят, когда сообщают о смерти близкого. Настолько она пребывала в каком-то диком отчаянии, и страх за себя и за незнакомого эльдийского парня, который был того же возраста, что и её студенты, перемешался в ней так, что превратился в гнетущую тошноту. Она стиснула в руках зонт и клатч, и помятая испачканная повязка на плече пойманного удушливо засияла перед её глазами. Внутри клатча лежало свидетельство её преступления. И что, в сущности, было различного между ней и подростком, которого жестоко схватила полиция, если она такая же бежавшая от закона? По одному его лицу было видно, что он не спал и голодал несколько ночей, был напуган и не имел сил даже на слёзы, а теперь Органы общественной безопасности будут безжалостно ломать ему рёбра, а потом… Ева искренне боялась подумать, что будет дальше. И Леви видел, как она была на волоске, чтобы не наговорить лишнего. Сейчас храбриться было ни к чему. — Ну-ка, — один из полицейских, который подошёл спустя минуту, посмотрел внимательно на Леви, словно что-то припоминал. Он был тучнее первого и не так проворно передвигался из-за возраста. — Вы же господин Аккерман? Здравствуйте! А я думаю, чего лицо такое знакомое! — мужчина попытался взглянуть на Еву, но растрепавшиеся волосы почти закрыли её лицо, и вечерний полумрак непроглядной вуалью лёг на весь её силуэт. — Да, здравствуйте, — Леви ненавидел, когда кто-то из полицейских случайно узнавал его. Любовь к бахвальству в них пересиливала всякий здравый смысл, и несчастный караульный, стоявший где-то в третьем ряду, мнил себя чуть ли не другом короля. — Несколько проклятых эльдийцев сбежало из гетто три дня назад, двоих мы поймали, эти дураки совсем не знают города! — заявил он без былой дружелюбности, как-то остервенело и саркастично, и махнул рукой за спину. — Осталось ещё двое, среди них женщина, — с подозрением полицейский снова попытался разглядеть Еву, но явно был близорук, поскольку сильно прищурился. Безучастный, будто бы совершенно не заинтересованный в нападении, Леви, проигнорировав всё сказанное ранее, молча снял с себя тяжёлый чёрный пиджак, словно собирался так сделать, но ему помешали, и накинул его на опустившиеся плечи Евы, почти укутав её и прижав к себе так, чтобы её лица не было видно полицейскому. Растерянно и ошеломлённо Ева затаила дрожавшее дыхание, и тёплая рука Леви мягко легла на её макушку. — Мы с моей дамой посещали театр и решили прогуляться, — голос Леви был полон холодной строгости, что не терпела лишних вопросов. Полицейский живо уловил намёк. — Она очень напугана, но никто из нас не пострадал, вы быстро подоспели. — Ещё бы! Эту эльдийскую шваль надо ловить без раздумий! — слова Леви польстили полицейскому, и он возгордился бы больше, но Аккерман попросил не выражаться при дрожавшей от страха женщине, и полицейский смутился. Но, к его же счастью, напарник отвлёк его, и неловкость улетучилась. Парнишка вот-вот бы потерял сознание. Ева хотела ещё разок взглянуть на нарушителя закона, но юношу уже уводили с места преступления, заломав исцарапанные руки и почти волоча по неровной дороге, поэтому она только сильнее прижалась к Леви, уткнувшись ему в шею похолодевшим носом. Он почувствовал, как дрожали её губы. — Что ж, в таком случае доброго вечера, — в его словах не было ни капли вежливости, лишь обеспокоенность проблемным эльдийцем. Полицейский, зачем-то отдав честь Аккерману, поспешил за своим более умелым напарником. — Доброго вечера, — обождав, Леви двинулся медленно вперёд и потянул за собой Еву, не давая ей и шанса вырваться из его хватки. Так, прижимаясь к друг другу, они прошли почти до самого конца переулка. Лишь убедившись, что полицейские не идут где-то рядом, Леви отпустил Еву. — Спасибо, — звучало вяло и безжизненно. Ева никак не могла прийти в себя. Много противоположных эмоций смешались в её сознании и превратились в неосязаемое непонятное месиво. Она была и смущена, и напугана, и совершенно лишена последних моральных сил. Флёр волшебства, подаренный театром, улетучился. — Меня не за что благодарить, — заявил сурово Леви. — Если бы они узнали, кто вы, проблемы были бы и у меня за то, что я сам не сдал вас полиции. — Я понимаю, — пробормотала она ещё тише, хотя совсем не понимала, что творится в голове того, кого зовут «гордостью университета» и кому руку жмут видные политики. Ей бы расспросить его подробно, узнать его мотивы, но имела ли она на это хоть какое-то право? В молчании они вышли наконец-то к мостовой, живой от количества разного рода повозок. На выходе с театральной площади всегда проезжали такси с завидной регулярностью, поэтому, остановив проезжавшего мимо таксиста, Леви открыл перед Евой дверцу, без галантности, словно хотел побыстрее её выпроводить, во всяком случае, ей так показалось. В уличном освещении, неприятно жёлтом и дрожавшем от флажков, госпожа Римия превратилась в застывшую мраморную статую, тонкую и безмолвную. — Забудьте то, что произошло. Вы всё равно ничего не можете изменить, — Леви видел мучительно напряжённое выражение лица Евы, и ему самому сделалось на душе тяжело. Она без тени сомнения переживала за юношу, так бесславно пойманного полицейскими, и не дрожала от страха за собственную жизнь. Он даже знать не хотел, как она бы поступила, останься одна. Явно случилось бы что-то безрассудное. — Садитесь. Ну же. В другой раз прогуляетесь, — отчеканил Леви и подал ей руку. Совсем понурая, Ева с неохотой села в экипаж, крыша которого была поднята из-за дождя. Теперь она была словно на пьедестале, и ему пришлось смотреть на неё, как поданные смотрят на королеву. — Заберите пиджак, мне не холодно, — она принялась стягивать с себя его, но Леви махнул раздражённо рукой. Пиджак безжизненным покрывалом угрюмо свисал с её плеч. — Оставьте, — бросил он и полез в портфель, доставая оттуда какую-то светло-голубую книжку. — Заберите. Это дневник Анастасии Северлин. — Как он оказался у вас? — мнительно звучал её голос, и она осторожно взяла из его рук дневник. — И почему вы отдаёте его мне? — Неважно. Можете делать с ним, что пожелаете. Не хотел держать его у себя до октября, — грозно пояснил он, и Ева опасливо положила книгу себе на колени, словно не верила его словам. Потёртый корешок манил прикоснуться к разбухшим от длинных записей страницам, но она сдержалась от любопытного листания. — Совсем вылетело из головы, что мы не увидимся с вами до октября, — с неясной горечью в словах проговорила Ева и посмотрела на Леви, который не смог оторвать от неё задумчивого взгляда. Будучи в печали, она казалась ему совершенно неземной. — Возьмите зонт, — она резко оборвала зрительный контакт и протянула ему столь необходимый в такую пасмурную погоду предмет. — Зачем? — он будто и не слышал, что она говорила, потому его голос звучал мягче обычного и намного тише, чем мог прозвучать. — Не заставляйте меня объяснять элементарные вещи, — сказала она смущённо и указала на лужу, в которой вода вздрагивала то от одной капли, то от другой. Тучи вновь тяжелели и грозили удариться о землю. — Едем? — нетерпеливо вмешался водитель. — Девятый переулок, шестнадцатый дом, пожалуйста, — крикнула Ева, и Леви сам чуть не повторил её адрес. Дверца закрылась, и экипаж тронулся. Еве страшно было повернуться и посмотреть ещё раз на Леви, поэтому она сжала в руках клатч и дневник и принялась рассматривать носки туфель, которых совсем было не видно в глубокой темноте экипажа. Кожу опаляло таявшее воспоминание о прикосновении его руки. Совсем не выдержав, она спрятала за ладонями лицо, сделала глубокий вдох, нервозным движением пальцев расправила кончики волос, попыталась посмотреть на улицу, но вновь возвращалась к той близости, что была между ней и господином Аккерманом. Ева с ужасом слушала, как её сердце возмущённо стучало ей из груди, требуя от неё ответа. Но ответить толком она не могла и положила руку туда, где бунтовали её чувства. Всё, что ей удалось вымолвить с неподдельным волнением, так это «не может быть».