Под алым небосклоном

К полднику вечернее солнце соизволило показаться из облаков на жалкие полчаса. Противный душный пар начал медленно подниматься с тротуара, но наверху ещё чувствовались крупицы былой прохлады. Птицы, обманутые горячими лучами, начали напевать друг другу известные только им мотивы. И Ева прищурила из-за проникшего в комнату света приоткрывшиеся заспанные глаза. Вернувшись домой около десяти вечера, она увидела в крепком сне целительное средство от долгих и ни к чему не приводящих мыслей. Платье и комбинация сразу стали лишними, как свидетели чего-то непотребного, от которых нужно было немедленно избавиться. Закутанная в лёгкое летнее одеяло, она долго пыталась уснуть, и, чтобы не думать о том, о чём думать не хотелось, Ева бубнила без устали какие-то стишки по памяти или считала до ста. Пробуждаясь, она заставляла себя вновь улечься спать, лишь бы не думать обо всём случившемся вчера. Но спать больше ей просто не позволяло само её тело, и первым делом, стоило ей проснуться, память издеваясь подкинула ей воспоминания о прошедшем вечере. Ева готова была поклясться, что перед её носом до сих пор стоял запах его мыла и порошка, когда она прижалась к нему. Противный, щекочущий ноздри аромат никак не хотел кануть в небытие. Поднявшись с кровати, она даже подошла к окну и широко распахнула ставни, чтобы до боли в носу вдохнуть свежего воздуха. Отвлечься стало острой необходимостью. Она решила посвятить себя целиком работе. Переодевшись в старые, испачканные по нескольку раз краской штаны и накинув на голое тело рубашку, такую же непригодную для выходов в свет, она уселась перед холстом, который начала в прошлом месяце. Но краски не были разведены, вода не готова, и даже кисточки остались стоять в стакане на подоконнике. Ева обласкала себя всеми возможными нецензурными выражениями и убрала холст с мольберта. — Да какого! — резким эмоциональным порывом она закрыла лицо руками, чуть ли не ударив себя, и прижала голову к коленям. — Блять! Госпожа Северлин, простите, но блять! Почему?! Застучав ногами по полу, она неожиданно выпрямилась и выкрикнула что-то невнятное. Холст, несчастный и нетронутый, живо отправился на своё место пылиться до ближайшего прихода вдохновения. Ева боялась держать закрытыми глаза больше секунды, потому что картиной, ярче тех, что она рисовала, перед ней стоял Леви в тот момент, когда он усадил её в карету. Она детально помнила даже то, как расползались тени на его лице, но ничего другого вокруг него вспомнить не могла. Его глаза, смотревшие на неё снизу вверх с какой-то молчаливой бережностью, отпечатались в её памяти против воли. Как же её бесил этот взгляд. Зачем он так на неё смотрел? Зачем он оставил ей свой пиджак, чтобы тот сейчас не давал ей покоя? Ева подошла к нему, висевшему на вешалке, которую она зацепила за дверцу шкафа, и аккуратно взялась за рукав, как берутся за руку того, кого кличут любовью всей своей жизни, поражённые самым высоким чувством. Стряхнув несколько пылинок с него, она сжала мягкую ткань, похожую на бархат, и глупо улыбнулась приятному ощущению, что вызвала в ней чужая забота.     — Не может такого быть! — она подскочила с места и легонько стукнула себе по щеке, потом чуть сильнее, потом ударила костяшками пальцев по лбу, но дурная улыбка так и норовила расползтись по беспечному лицу. — Приди в себя, женщина! — крикнула Ева и почти что подлетела к зеркалу. — Ты совсем с ума сошла? Ты о чём думаешь? — вопрошала она у на удивление молчавшего отражения. Ева брякнулась на кровать и сделала глубокий вдох. — Веди себя, как подобает твоему возрасту. Стыдоба. На кухне стояла паста с грибами, приготовленная ещё вчера, но Еве и кусочек хлеба в горло не лез, что уж говорить о полноценном ужине. Однако желудок так не считал, и её скручивало до тошноты то ли от голода, то ли от прекрасных высоких чувств. Она поднялась с кровати как ни в чём не бывало, прошла в кухню и с полным отсутствием какого-либо удовольствия съела половину холодной пасты, перекопошив ни в чём не повинные грибы.  Во время еды аппетит так и не пришёл, поэтому его отсутствие только усугубило и без того плохое настроение. Сон после столь долгих часов, проведённых в кровати, не решался прийти вновь, и Ева то ли с ужасом, то ли с сожалением поняла, что ей придётся коротать всю ночь наедине с самой собой. — Я что? Влюбилась в господина Аккермана? — задала она вопрос своему отражению в зеркале, когда возвращалась из кухни, и тут же громко, наигранно и беспричинно засмеялась. — Какой кошмар. Почему сразу влюбилась? — возразила она порывисто и со злобой, какая переполняет людей, если их оскорбили. Ева посмотрела в зеркало сначала с презрением, потом смущённо, неловко вспомнив все разговоры с господином Аккерманом, а затем с надрывом, как будто была разочарована во всём белом свете. — Ты вообще понимаешь, что ты творишь, скотина такая? — сказала она отражению и начала передразнивать саму себя. — Что ты там говорила насчёт того, что я больше ничего не боюсь, мне не за что бояться, сажайте меня в тюрьму хоть сейчас! Тьфу на тебя!        Разговор с собственным отражением не принёс совершенно никаких плодов. Ева провалилась в кресло, которое отдавало запахом пыли и старости, и подтянула колени к себе. Тяжелее всего было принять не собственные чувства, а перестать видеть в действиях Леви какой-то скрытый смысл. Она готова была поклясться, что «неприветливый господин Аккерман со скверным характером» что-то да тоже испытывал. Ещё в тот день, когда он помог ей донести коробки, на той самой лестнице с вычурным витражом она заподозрила, что его взгляд как-то изменился. В нём не было мрачной отрешённости, с какой он встретил её тогда, в мае. Вчерашний день отбросил все сомнения в собственных догадках, но принёс новые сомнения теперь уже в здравом уме самой Евы. Она теперь даже не обращала внимания на то, что Леви был далёк от её представлений идеального мужчины да и совершенно был не похож ни на её первую любовь, которая посетила её лет в четырнадцать, ни на вторую, которую и любовью-то сложно было назвать. Больше всего её мучил сущий пустяк — отношения эльдийки и марлийца, ровно как и марлийки и эльдийца, ни к чему хорошему не приводили. Но как же ей хотелось быть эгоистичной и пойти на поводу у собственной беспечности. И это преступное желание довело её до ужасных размышлений: она же уже нарушала закон, так что будет плохого в том, чтобы ещё раз его нарушить? На чуток совсем, чтобы не дать успеть чувствам разгореться. Ева вновь постучала себе по лбу. Ей было стыдно, неуютно и тошно оттого, что она так легко поддалась на собственные игры разума. Влюблённость или симпатия требовали постоянно поддавать жару, то была никак не любовь, которая питалась собственным теплом. То были жалкие угли, которые могли погаснуть. Всего-то нужно было держать себя в руках и не видеться с Леви. И вообще, с чего она решила поставить на себе такой крест? Вчерашний день был просто перенасыщен событиями. Элементарно!   Ева поднялась с кресла одним ловким движением, отряхнула и без того чистые штаны, которые всего лишь были испачканы в засохшей краске. Такая простая мысль поселила в ней небывалое воодушевление, точно какая-то тяжёлая болезнь отступила прочь. Все прошедшие сутки она была под таким впечатлением, что совсем позабыла о дневнике госпожи Северлин. Он так и лежал, позабытый всеми, вместе на тумбе в недоприхожей.   Она забрала книжку, уселась на кровать и покрутила увесистый дневник в руках. Потёртый, истрёпанный корешок говорил о том, что ежедневником пользовались очень часто. Из середины на кровать выпал засушенный цветок и рассыпался. Удивлению Евы не было предела: Анастасия никогда не была замечена в такого рода «шалостях» и была не особо романтичной натурой. Ева даже попыталась представить, как её наставница собирает с упоением цветы, а потом вкладывает в ежедневник, чтобы засушить, но представить такое было сложно, и она рассмеялась. Надо же, чужая душа действительно была потёмки.   Открыв первую страницу, на которой не было ничего написано, она остановилась и задумалась, имеет ли она какое-то право лезть в душу к человеку, что уже давно почил? Если госпожа Северлин не отдала ей лично свой дневник, то он и не должен был попасть к ней в руки? Сомнения застали её врасплох. С другой же стороны, книга не взялась из ниоткуда, она была у господина Аккермана (непременно при упоминании даже в мыслях этого имени сердце Евы вздрогнуло). Конечно, Ева толком не знала, при каких обстоятельствах она появилась у него, но если он посчитал нужным вручить именно ей дневник Анастасии, то ничего предосудительного она не совершила бы, если бы решила его почитать. Леви не был таким легкомысленным. Если он отдал этот дневник именно ей, значит, на то было необходимость.   Ева перелистнула страницы, заглушив муки совести. На первых листах не было ничего особенного: какие-то бессмысленные на сегодняшний день заметки, фамилии, которые Еве ни о чём не говорили, даты и прочая малозначимая информация. На пятой странице она увидела запись о свадьбе госпожи Северлин. Все заметки были без года, лишь число и месяц, но она предположила, что дневник писался, когда Анастасии было лет тридцать. Почерк молодой Анастасии был округлым и крупным, а последние буквы на строчке всегда были размашистыми и отрывистыми, поэтому читалось написанное легко. Но Еве почему-то неукоснительно захотелось прочитать эту запись вслух, и она начала вычитывать мягким голосом следующие строчки: «17 марта   Погода выдалась отвратительной, конечно. Сначала всё утро шёл дождь, а потом поднялся вечер, и в итоге все промочили туфли. Андре уже успел меня тридцать раз поругать за то, что мне захотелось сыграть свадьбу прямо сейчас! Не шучу, не меньше тридцати раз! Зачем же я выбрала такого ворчуна! А когда я сказала, что засушу мой свадебный букет, он засмеялся так, что было слышно на улице. Твердолобый негодяй! Я-то засушу и поставлю с его стороны кровати, чтобы он чихал без остановки. Мамочка решила подсобить нам и перевезла к нам тот ужасный шкаф из дуба. Я думала, что больше никогда его не увижу, но, оказывается, мама его перевезла, пока нас не было. Шкаф стоит теперь в прихожей. А я всё никак не могу поверить, что я наконец-то вышла замуж за этого ворчуна. И это мне! Мне он говорил, что не женится на мне ни за что. А ни за что взял и женился! Как же я его люблю, кто б только знал!» Последнее слово было написано большими буквами, и Ева расхохоталась, настолько её умиляла запись молодой Анастасии. Она открывалась совершенно с новой стороны, Ева и не знала, насколько пылким было её любящее сердце. Час пролетел незаметно. Анастасия писала довольно часто, и незначительные для других моменты были для неё очень важны и достойны того, чтобы сделать о них новую запись. Она писала о пикниках, о том, как они с господином Северлином обустраивали дом, как они ездили к морю. Заметки были небольшими, но по-настоящему живыми и яркими.   Проглядев несколько страниц, она нашла ещё один засушенный цветок, но на этот раз пальцы проворно успели схватить его. Где-то спустя полчаса самоотверженного чтения Еве попалась запись о Леви, что поразило её до глубины души. Взглянув на первые строчки, она закрыла дневник и подумала, что такую запись не стоило читать. И пусть её снедало безответственное любопытство, она перелистнула на несколько страниц вперёд, пока его имя не перестало мелькать. Читать дальше становилось всё совестнее. Ева решила прекратить рыться в эпизодах чужой жизни и даже подумала вернуть Леви дневник. Убрав его на подоконник, она вновь вернулась к нему, поскольку заметила сильно выпиравший из книги то ли лист, то ли ещё что-то. Ей со страхом подумалось, что она могла случайно порвать страницу, и, вновь взяв в руки книгу, она обнаружила всего лишь конверт, на котором красовались два слова, выведенные почерком Анастасии: «для Леви». Упоминание его имени было для неё словно коснуться случайно крапивы. Ева затаила дыхание. Конверт был плотным, так что подглядеть содержание на свету не получилось бы, и казался очень новым, будто был куплен только вчера. По тому, как были выведены буквы, Ева сразу поняла, что подпись была сделана Анастасией, когда она была уже в преклонном возрасте. Из-за того, что её зрение значительно ухудшилось, она писала крупными неровными буквами, и строчки часто ползли вниз. И что ей нужно было делать? Если конверт лежал в дневнике, значит, Леви не открывал его, но конверт точно был адресован ему. Теперь он вместе с клятым пиджаком должен был лежать у неё чуть ли не до начала октября и нагло мучить её совесть. Неожиданно Ева поймала себя на одной мысли.   Она хотела увидеть Леви. Ева закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Неужели действительно так сложно держать себя в руках хотя бы пару часов? Она гипнотизировала конверт, будто он должен был сам встать и пойти своим ходом к Леви. Нет, у неё дома лежать он точно не мог. Одна лишь надпись на нём была для неё катализатором. Мучительные десять минут раздумий сменились стремлением потакать своим бесстыжим желаниям. Ей никак не удавалось отделаться от осознания того, что Ханджи оставила ей на всякий случай телефон Леви, и мысль эта обжигала её похлеще огня. Конечно, самому владельцу заветного номера об этом было совершенно неизвестно. Ева посмотрела на часы, время было ещё не позднее, и медлить было нельзя, поскольку телефонистки должны были вот-вот закончить свою работу.   Спустившись на первый этаж, Ева опасливо осмотрела по сторонам и немедля начала вращать рукоятку телефона, который приобрела одна из жительниц дома. Приятный женский голос на том проводе сказал что-то, но Ева даже не обратила внимания и перешла сразу к делу, попросив соединить с господином Леви Аккерманом и назвав его номер. Мучительные секунды ожидания были вознаграждены спокойным, размеренным голосом, и из её головы даже вылетело то, что она так тщательно репетировала в мыслях, пока спускалась. Поистине ужасна задумка природы: человеку достаточно быть честным со своими чувствами, чтобы так легко потерять самого себя.   — Господин Аккерман, здравствуйте, — Ева наступила себе на ногу, и голос её стал увереннее и строже. Разве «господину Аккерману» известно, какой концерт она устроила жалкие пять минут назад в своей квартире. — Простите за беспокойство, Ханджи оставила мне ваш номер.   — Госпожа Римия? — голос его был слегка удивлённым, и она нахмурилась от неожиданности. Если бы он снова назвал её по имени, она готова была поклясться, что вскрикнула бы.   — Да, она самая, — Ева чуть-чуть расслабилась. Как-никак голос её должен был звучать обыденно, а не так, словно она по первому щелчку его пальцев готова была прибежать к нему. Кипа романов, прочитанных вслух, взяла своё, и Ева сосредоточилась не на том, что она хотела, а на том, что было нужно сделать. А именно вернуть пиджак и отдать конверт. — Не подумайте, что я соскучилась по вам, просто в дневнике, который вы мне отдали, я нашла конверт. На нём написано ваше имя. Я думаю, госпожа Северлин хотела его вам передать.   — Вскройте его и скажите, что там, — ей показалось, что он был совершенно не заинтересован в её находке.   — За кого вы меня принимаете? — вспылила она. — В таком случае я его выкину. Я, знаете ли, тоже не хочу, чтобы он лежал у меня до октября, — уязвила она Леви, напомнив ему о его вчерашних словах. Он вздохнул. — А пиджак? У меня не так много места в доме, чтобы хранить его.   — Вам так не терпится со мной встретиться? — сказал он будто в пустоту. Ева медлила с ответом. — Госпожа Римия? — Я просто хочу отдать вещи, которые принадлежат вам, — твёрдо ответила она и сжала трубку в руках. — Если вы не заберёте лично, то я просто оставлю это на кафедре.   — Мне принести ваш зонт? — спросил Леви как бы невзначай, полностью проигнорировав недовольство в её голосе. — Я завтра буду в университете.   — Надеюсь, не пересечёмся, — буркнула Ева и стукнула себя по лбу, который за сегодняшний вечер уже побаливал от глупостей, что она творила, и Леви усмехнулся.   — Доброй ночи, госпожа Римия, — в его голосе она точно чувствовала мягкость, какой она прежде не наблюдала. И Ева с трепетом улыбнулась улыбкой, какой могут улыбаться только дети, получившие заветный подарок.   — Доброй ночи, господин Аккерман, — ответила она, и на том проводе, казалось, тоже улыбнулись.   Ночь гипнотизировала своей красотой. Глубоко почерневшее небо разбросало на себе звёзды, будто жемчужины на платье невесты. И воздух был холоден, но не настолько, чтобы остудить беспокойство Евы. С величайшими усилиями она уложила себя в растормошённую кровать, чтобы ещё пару часов провести в бесчисленных думах. Вместо хорошего здорового сна у неё получилась нелепая репетиция завтрашней встречи с Леви. Она с тщательностью, что присуща только дотошным мастерам, выискивала нужные слова и бесконечное количество раз меняла своё решение, как же ей лучше повернуть то ли руку, то ли ногу. Дошло до того, что в сладкой полудрёме она даже задумалась о том, с какой ноги войти на кафедру. Однако, как то и бывает, всё придуманное не то забылось под утро, не то просто по глупости не воплотилось, но Ева вошла на кафедру, как и входила до этого. И только пальцы, безумно холодные, будто и впрямь за окном разбушевалась зима, и сердце, пульсировавшее где-то чуть ли не у самого горла, выдавали её волнение. Университет пустовал, или Еве толком никто не встретился, но тишина пустых коридоров казалась зловещей. Больше всего нужно было страшиться, как бы в такой тишине не было слышно её пульса. Ева пришла слишком рано. Леви нигде ещё не наблюдалось. Но то было ей даже на руку. Она могла со спокойной душой оставить на его столе пиджак и конверт и удалиться восвояси, но уйти казалось большой ошибкой, а остаться и вовсе было ещё хуже. Решение оказалось простым: она подождёт его ещё пять минут, и, если он не появится, она оставит вещи и уйдёт домой.   Согласившись с самой собой, она принялась разглядывать окружавшую её обстановку, то и дело поглядывая на настенные часы в конце кабинета. Всё было таким же, каким и тогда, когда она в первый раз очутилась на пороге кафедры. Единственное, что разительно меняло обстановку, то, с какими чувствами она сюда пришла. Ева пробежалась взглядом по обложкам книг, которые лежали на столе, принадлежавшим Леви, и подивилась, насколько он был разносторонней личностью. Сама бы она в жизни не прикоснулась к таким книгам, какие лежали здесь. Затем её взгляд зацепился за чайные коробочки, стоявшие уже в другом месте. Внимательно пересчитав их, она с какой-то необъяснимой радостью отметила для себя, что чая, который она купила для Леви, здесь и в помине не было. Такая мысль, что он просто выкинул чай, прийти ей в голову никак не могла.   — Я забрал его домой, — будто прочитав искреннее самодовольство на её лице, Леви поймал Еву с поличным, и она еле-еле слышно пискнула от испуга, как пугалась всякий раз чьего-то резкого появления. Леви стоял перед ней в клетчатом сером костюме такого фасона, будто вернулся с прогулки с какой-то прелестной барышней. И его растрепавшиеся волосы от ветра непременно хотелось поправить. Совсем уж без задней мысли Ева приосанилась и поправила складки своего простого сиреневого платья, будто хотела покрасоваться, но тут же, опомнившись, приняла какую-то странную напряжённую позу. — Вы же сказали, что просто оставите на кафедре.   — Я пришла только что, — нагло и глупо соврала она, смотря ему прямо в глаза. Она и не пыталась добавить своим словам хотя бы капли правдоподобности. — А говорили, что увидимся только осенью, — с доброй усмешкой протянула она.   Возникла пауза, долгая и мягкая. Двое в безмятежной июльской тишине смотрели безотрывно друг на друга. И взгляд их был похож, как были похожи их чувства. Ева первая прервала этот трепетный момент и отвернулась в сторону.      — Вот ваш пиджак и вот конверт, — наконец-то вымолвила она почти шёпотом, скудным, не похожим ни на что, и зачем-то похлопала по вещам, точно боялась, что их не будет видно.   — Приношу извинения, ваш зонт я забыл, — Леви прошёл к другому столу, на котором лежали бумаги, и взял один из списков.   — Как? — возмущённо вскрикнула Ева и сделала шаг вперёд — А если пойдёт дождь, что прикажете мне делать?   — Не ходите под дождём? — предложил он беззлобно, но Еве его идея не пришлась по душе. Она и сама забыла уже про зонт, но то, как Леви легко оправдался, разозлило её, пусть и совсем на чуть-чуть.     — О, тогда я заберу ваш пиджак, раз вы такой безответственный, — она развела руками в стороны, но замерла, и от осознания чего-то её лицо будто просияло. Ей подумалось, что он достаточно поиздевался над её сном вчера, потому непременно нужно было взять реванш. И пусть напрямую вины Леви не было в том, что она не могла прекратить размышлять над природой собственных чувств почти до утра. — Могли бы сразу сказать, что вам просто хочется увидеть меня ещё раз, — сказала она довольно тихо и не так уверенно, как хотелось.     Но Леви прекратил бессмысленное изучение списков и замер с листом в руке. В самом деле проклятое сердце, которое, как оказалось, не такое уж и чёрствое, хотело увидеть Еву. Однако зонт он действительно забыл по оплошности. И оплошность та называлась «голова, забитая мыслями о госпоже Римия». До её звонка его вечер протекал совершенно спокойно. Он думал о ней всего-то раз в несколько часов, но её голос, вдруг возникший из ниоткуда пасмурным вечером, довёл его не до бессонницы, конечно, но до диких странных снов, которые до сих пор жили в его памяти. И сны те были весьма смущающими.   — Скажите мне, — Ева решила перевести тему хоть на что-то, чтобы не задержаться ещё на чуть-чуть, раз её слова, как ей показалось, не возымели должного эффекта. Благо вопросов у неё накопилось предостаточно, — а в каких отношениях вы были с госпожой Северлин? Не подумайте, я не хочу лезть к вам в душу, просто её дневник был у вас на руках…   — Её муж был моим опекуном, а затем моим наставником, — Леви повернулся к Еве лицом, и она почувствовала, как его размеренный голос пробирается до самых дальних уголков её сердца, а сказанные им с необычайной лёгкостью слова поразили её до глубины души. Как настолько тесно судьбе удалось сплести пути совершенно ничем не похожих людей? — Я не был близок с Анастасией. И наши отношения нельзя было назвать отношениями матери и сына, но она была тем, кто многому научил меня. К сожалению, после того как они развелись, я больше не пересекался с ней.     — Тогда зачем вы отдали мне её дневник? — Ева почувствовала какую-то необъяснимую тоску, когда речь зашла о разводе, поскольку ни из дневника, ни лично от Анастасии ей не было известно о таком грустном обстоятельстве. — Это всё-таки личное.   — Андре Северлин хотел, чтобы его отдали вам, — спокойно ответил Леви и почувствовал, как Ева заволновалась. Он не стал, конечно, объяснять, что это было сказано не напрямую, однако кому ещё должен был достаться дневник, кроме как ей? Его наставник никогда не делал что-то без оснований на то и не бросал слов на ветер. Нельзя было упускать из виду его состояние, но Леви хотелось верить, что Андре был хоть немного, но в своём уме, когда передал дневник сиделке.   — Он жив? — спросила она с каким-то испугом. Человек, которого она никогда не видела, казался ей слишком далёким, почти что выдуманным. Леви кивнул. — Вот как, — прошептала она. — Тогда я могу задать ещё вопрос?   — Вы уже их задаёте, — Леви пожал плечами, и Ева помолчала с минуту, не зная, как лучше подобрать слова, чтобы уж совсем не выглядеть дурой, но вопрос возник сам, словно вышел прямиком из глубины души. Рано или поздно она всё равно бы высказала свои мысли, а сегодня как никогда был подходящий момент. Их свидетелями были лишь тишина вокруг и еле уловимый влажный запах пышно-цветущих роз под окном.   — Я хочу спросить вас, почему вы себя так ведёте? — она сделала ещё шаг вперёд и теперь даже могла дотянуться до него рукой, стоило ей поддаться желанию. Леви будто ожидал этого вопроса. — Разве вы не марлиец? Разве не стоит сдать меня в руки полиции? Вас не берёт злость оттого, что я кручусь постоянно где-то рядом? Я ни разу не слышала ваших речей, но за что-то же вам жмут руку видные политики? За что-то вас же зовут гордостью университета? И за что-то вы не последний человек на историческом факультете? Так почему? — Ева перешла почти на шёпот, сокровенный, почти невесомый. Ей казалось, что Леви должен воскликнуть что-то грозное и выгнать её, но он внимательно вслушивался в каждое её дрожащее слово. Она прекрасно понимала его вчерашний поступок, но не хотела верить своим домыслам. — Почему не сдать нахальную эльдийку в полицию? Посмотрите, я столько раз нарушала закон, что даже забыла сегодня надеть повязку, — она повернулась чуть в полбока. — Скажите, вы ненавидите меня за моё эльдийское происхождение?   Леви ничего не отвечал. Всё в напряжённом воздухе изменилось, не было больше той лёгкости и игривости, что присутствовала поначалу. Ему нужно было соврать, само провидение подкидывало такой удачный шанс остановить всё на корню. Но когда она смотрела на него таким вопрошавшим взглядом, полным смутной надежды, он колебался. Ева не могла ждать, нетерпеливо она хотела получить ответ за свои чувства, услышать то, что могло бы облегчить её отяжелевшее сердце.   — Вы хотите, чтобы я сказал «да»?   — Вы не ответили ни на один вопрос, — ей хотелось засмеяться или дать ему пощёчину, но ни то, ни другое она не в силах была сделать. — Если я скажу, что запуталась, будет ли это звучать банально?   — Вы можете говорить что угодно, кроме того, что нарушает закон, — сухо ответил Леви, видя её смятение.   — О, всё, что я скажу, ещё как противозаконно! — она усмехнулась, завидуя его спокойствию.   — Я уже закрывал глаза на то, что вы нарушали закон.   — Тогда позвольте мне сделать кое-что безрассудное, за что я сразу хочу попросить прощения, — вздохнула она, будто дальше без того, что она хотела сделать, невозможно спокойно жить. Из тоскливо-серых облаков на минутку вышло солнце и ударилось ей в спину. Запушившиеся от влаги волосы на макушке превратились в причудливую корону, заблестев бронзой на свету. Ева выглядела как нечто неземное, спустившееся с небес.   — Что ещё такого вы хотите натворить кроме того, что уже делали?   — Совсем немного. Только не ругайтесь.   Ева сделала шаг вперёд, который казался ей невыносимо долгим и тяжёлым, и ноги её будто вмиг превратились в камни, увитые ветвями, что их ни поднять, ни сдвинуть. Но тело само, точно подталкиваемое ветром, качнулось вперёд. И она заботливо обхватила несмелыми руками лицо Леви, едва касаясь его кожи, и, не смотря ему в глаза, прильнула осторожно к его губам. Неторопливый, неуверенный поцелуй был так похож на сновидение. Так целуют только те, кто по-настоящему испытал муки опрометчивой влюблённости. Ева прощалась с самой собой, и её жизнь теперь представлялась ей совершенно другой, разделённой на две части. И та, что была до этого нежного движения, казалась ей немыслимой, неправдоподобной, и вообще она не жила до сегодняшнего дня.   «Если он не оттолкнёт меня, что делать? Если обнимет — это конец?» — подумалось ей со страхом лишь на секунду.   И Леви неспешно положил ей руки на талию, всё крепче удерживая её. Эти трепетные чувства были не иначе, как болото, что затягивало всё глубже и дальше, и ни одна душа на всём свете не могла помочь выкарабкаться. Леви не хотел отпускать Еву, как не хотел отпускать ощущение нежности от поцелуя с женщиной, к которой он был всем сердцем неравнодушен.   А Ева была напугана. Ни на грамм она не сожалела о содеянном и простояла бы так до самой смерти, но страх — главная из человеческих эмоций — возобладал над ней, и она схватилась за руки Леви, убрала их со своей талии и задышала тяжело, точно пробежала километры, отступив. Спешным шагом она вышла прочь, оставив после себя только глухой стук хлопнувшей двери.      — Довольно безрассудно, — сказал он в пустоту, будто оценивал её действия как строгий судья. Невозможно ощутимо всё ещё было касание её губ, и он стёр его тыльной стороной кисти, но проклятая близость напоминала о себе лёгким покалыванием. Весь день пошёл насмарку, потому что превратился в день имени её.   Взяв со стола конверт, что оставила ему Анастасия, он распотрошил его одним движением и выудил обычный белый лист, сложенный напополам. Прямо посередине красовалась нелепая кривая мордочка не то человечка, не то какого животного, улыбавшаяся и будто подмигивающая, и неаккуратный рисунок венчала надпись размашистым почерком.   — Не грусти, — прочёл Леви и тихо засмеялся.