Под алым небосклоном

Ева, перепрыгнув лужу, забежала под навес обувного бутика и тряхнула ступнёй, чувствуя, как неприятно промокла правая туфля. Ливень разошёлся не на шутку, истерично затрещав своими гигантскими каплями по ни в чём не повинным крышам и асфальту. Люди, застигнутые врасплох погрустневшим небом, чуть ли не с визгом бежали до укрытий. Промокший парик на голове Евы по ощущениям весил не меньше парочки килограмм, и она пожалела, что не дождалась Леви. Он бы наверняка намекнул ей на дождь, хоть и не обладал каким-то пророческим талантом. Прикусив губы, она шумно выдохнула, словно была разочарована не только в себе, но и во всём мире. Ей подумалось, что сейчас ещё выйдет хозяин или продавец и прогонит её с порога магазина, и побежит она в промокших туфлях до дома.   Возвращаться не хотелось, слишком длинный путь был проделан, чтобы просто так развернуться. Но ливню словно доставляло удовольствие наблюдать за несчастными прохожими, и он с новой большей силой принялся избивать всё, до чего мог добраться. Ева подняла глаза к небу, которое стремительно темнело от сгущавшихся красок. Как бы не заболеть после такого.   С утра день шёл наперекосяк. Сначала Еве приснился глупый и непонятный кошмар о драке на перекрёстке, потом она разбила чашку и наступила по невнимательности на осколок, хоть и не поранилась, и в завершение ей достались в награду от проливного дождя вымокшие туфли, до омерзения противно прилипавшее к телу платье и тяжеленный мокрый парик. Как никогда Еве хотелось усесться на колени к Леви в их кресле, подтянуть ноги поближе к груди и мешать ему читать какую-нибудь книгу. И ради такого она была даже готова выслушать парочку едких комментариев о её внешнем виде сейчас.   И как хорошо жилось бессовестным людям, думала она невольно с досадой. Их не колола в самое сердце болтливая совесть, поминутно напоминавшая о проступках, как то происходило с Евой. Но ей казалось, что ей срочно нужно было навестить старушку, бывшую соседку, иначе она готова была себя заклеймить как самого ужасного человека на всём белом свете. То, конечно, было преувеличение, что Ева прекрасно осознавала, но даже если она не пообещала бы прийти, она чувствовала, что должна навестить женщину.   Послышался игривый дверной колокольчик, и Ева дёрнулась в сторону.   — Я сейчас уйду! — воскликнула она торопливо и подалась вперёд, словно была готова прямо тотчас убежать.   — Да стойте сколько влезет, — безынициативно бросил продавец, нахмурив брови, будто не понимал, отчего женщина перед ним так взволнована. Он перевернул вывеску на «закрыто» и скрылся за дверями магазина, оставив после себя только звон колокольчика, затрещавший в ушах. Ева взглянула на носки туфель. Никто её никуда не гнал, и в целом она не интересовала ни одного проходившего мимо. Но сердце продолжало щемить.   На улице, с которой некоторым прохожим посчастливилось исчезнуть и скрыться за тёплыми дверьми магазинов и ресторанов, скучающе клевали носом промокшие лошади, таща за собой пахнувшие сырым деревом повозки. С завивавшихся волос кучеров вниз обрушивались крупные прозрачные капли, и по нахмуренным бровям, грубо сошедшимся посередине, каждый мог понять, что они были не прочь разделить хрупкий уют зашторенной кареты. Больше везло тем, кто имел возможность рассекать по вымокшим улочкам на автомобиле.   Ева завидовала и тем и другим. Она с лёгким любопытством разглядывала проезжавшие мимо цокавшие повозки и тарахтевшие автомобили. Такое же воодушевление в детстве в ней вызывал огонь в соседских домах. За плотно зашторенными окнами кипела чья-то жизнь со своими заботами и горестями. И ребёнку, запертому в четырёх стенах, хотелось узнать, что же ещё бывает за пределами её комнаты. То страстное необъятное любопытство давно поутихло, но Ева продолжала любить размышлять над тем, что скрывалась от глаз других. На улицу вывернул болотно-зелёный автомобиль. Его блестящая поверхность была наполирована, и капли беспощадно скользили по металлу, не успевая цепляться за детали. Фары сверкнули, и Ева невольно прищурила глаза, хоть свет и не доходил до неё. Водитель внушительно серьёзного вида следил за дорогой. И, когда машина поравнялась с Евой, вставшей поближе к витрине магазина из-за свалившегося на асфальт потока воды, она задержала дыхание. И пусть автомобиль полз по другой стороне улицы, в оконце она точно видела Эльке. Девушка сидела, напряжённо выпрямив спину, и смотрела куда-то перед собой. Еве было на руку, что Эльке не особо интересовали пейзажи за окном, но, словно почувствовав чужой бесцеремонный взор, она повернула голову в сторону Евы, как раз когда та принялась разглядывать изумительные узоры потёсанной плитки под ногами. Автомобиль проехал мимо.   Еву затрясло, как если бы рядом с ней произошло нечто нечеловечески пугающее. Не обращая никакого внимания на бушующий за пределами магазинного навеса дождь, она выскочила прямо под острые капли, расплескав вымокшим носком туфель холодную воду из лужи. Без оглядки она бежала в противоположную от Эльке сторону, и только когда она уселась в автобус, следовавший к её новому дому, она смогла усмирить свой трепет. Ноги её ослабли и, оставляя мокрые дорожки, обессиленно сползли под сиденье, стоявшее впереди. Никак она не могла остановиться от бесконечного перебирания пальцами, и всё тело будто в одночасье покрылось чем-то липким. И, казалось, что не осталось ни одного места, которое не сразила бы неожиданная чесотка. Повстречать человека, который был настроен против неё, на улице, да ещё и в таком виде было сродни смертному приговору, подписанному собственной рукой. Нужно было собраться с силами, чтобы понять, кто имел над ней больше власти — Аккерман, не думавший даже о том, что Ева сейчас готова была потерять сознание от тревоги, или семнадцатилетняя девчонка Крамер, понятия не имевшая, какой она упустила козырь.   Когда Ева вышла на улицу, ведущую прямиком к дому, дождь успел успокоиться. Шла она тихой поступью, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух. До дома оставалось ничтожных пять-шесть метров, но Еву охватило необычайно сильное желание развернуться и убежать. Она пожалела. Потяжелевшие кудри неприятно липли к лицу, но Еву меньше всего интересовали мокрые одежда, обувь и парик. Пожалела. Глухим эхом звучал её внутренний голос, как заедавшая пластинка. Словно её точно поразила какая-то болезнь, и ничего, кроме этого беспощадного слова, она не могла выговорить. Неужели все её слова, поступки, мысли — пустой звук?   Взглянув в мерзко-серое небо, она сглотнула с силой, когда во рту пересохло. Если бы она попалась Эльке на глаза в таком виде два или три месяца тому назад, то отнеслась к этому, как к пустяку. Не впервой ей было расхаживать беспечно по улицам столицы без повязки. Но теперь её ожидал в месте, которое ей до дрожи хотелось называть домом, человек, кому она принесла бы собственное сердце на блюдечке. Еве стало стыдно, да так стыдно, что хотелось зарыться в полы собственной юбки и не показываться белому свету ближайшие лет сто. Но ноги несли её дальше, пусть по всему телу проходились волны, температурой сравнимые лишь с кипятком. Войдя в коридор, пропахший сыростью из-за повреждённой временем крыши, Ева парой движений сбросила с себя перепачканные в прилипшей грязи туфли и осмотрела пустым взглядом потемневшие от влаги чулки. Из гостиной деликатным шлейфом тянулся щекочущий запах разгоревшихся щепок, и Ева облизала пересохшие губы. Леви был дома. И будто откликнувшись на её мысли, он возник в дверном проёме.  — Ты не могла зайти в какую-нибудь лавку и переждать ливень? — взыскательно спросил Леви, и выглядел он так же мрачно, как и обстановка вокруг них двоих. Он без задней мысли вопрошающе принялся разглядывать Еву, которая была белее луны и вымокла так, будто не под дождь попала, а окунулась в реку с головой. Подступив ближе, он задержал руку на её ледяной щеке. Лишь губы не дрожали. — Почему у тебя глаза на мокром месте?  Ева ничего не ответила, лишь качнула головой. И Леви убрал руку от её лица.  — Дождь попал в глаза, всё в порядке, — для пущей правдоподобности она потёрла правый глаз оттопыренными пальцами и пробормотала себе что-то под нос. Леви с недоверием обвёл взглядом её. Белое, блестевшее от капель дождя лицо стоявшей перед ним женщины было сравнимо лишь с сахаром в красивой фарфоровой сахарнице.  Он и намеревался что-то сказать, как-то возразить, но Ева находилась рядом с ним лишь физически. Мысли её были совсем далеко от него, и Леви был ненавистен сам факт, что он никак не мог очутиться там, куда от него ускользала Ева. — Проходи переоденься, я приготовлю ванну и чай. К часам семи вечера у Евы резко подскочила температура. Она то скидывала с себя одеяло, то прятала под ним стучавшие друг об друга зубы, укрывшись с головой. Её пепельные глаза блестели лихорадочно от скопившихся слёз, и ещё днём бледное, белое лицо посерело так, что Ева готова была оказаться одной ногой в могиле. Пытаясь встать с кровати, она добиралась до ванны маленькими шагами, словно ноги её увязали в зыбучих песках. Нестерпимо для неё было не только находиться в постели в столь противоестественно беспомощном состоянии, но и признать, что её простуды можно было избежать. А ещё ужаснее было признаться, что на сегодняшний день она чувствовала себя хуже, чем в любые другие разы, когда простужалась.   Леви почти насильно заставлял выпивать огромное количество воды, потому что от чая она отказывалась, ссылаясь на то, что ни еда, ни питьё не лезет ей в горло. Опираясь на опыт собственных простуд, он растирал её лодыжки и запястья уксусом и попеременно проветривал их спальню от резкого запаха и застоявшегося воздуха. Ева порывалась выгнать его, насколько ей позволяло хрипящее горло и заложенный нос, но он не обращал внимания на её увещевания и лишь для её спокойствия повязал на лицо маску из разорванного полотенца. Забыться сном у Евы не получалось, стоило ей задремать, как горло начинало саднить и она заходилась таким кашлем, что, казалось, стены содрогались.   — Поспи, — тыльной стороной руки Леви коснулся лба Евы и поджал губы.   — Не спится, — она зажмурила слезящиеся глаза и вновь уставилась в одну точку за незашторенным окном. Она натянула одеяло почти повыше и, сжав его в кулак, прикрыла рот так, что разобрать её бормотание было крайне сложно. Не было ни одной части тела, которую бы не ломило.   — Считай овец, — бросил Леви буднично, как если бы его совет во что бы то ни стало разрешил любые проблемы. Ева в ответ только кашлянула. — Температура не спадает, я пойду искать аптеку. Полежи и не двигайся. Воду я принесу. Справишься? — Еве померещилась укоризна в его голосе, и она вылезла из-под одеяла, кое-как приподнявшись на локтях.   — Мне скоро будет тридцать, ты думаешь, не управлюсь? — она снова улеглась на подушку. Леви кивнул её словам и опустил закатанные рукава, застегнув пуговицы на манжетах. Окно он решил не зашторивать, чтобы не лишать Еву хоть какого-то развлечения.   Когда Леви почти оказался в дверном проёме, она окликнула его слабым, почти неслышным, дрожавшим голосом. Обернувшись, он наблюдал, как Ева убрала с лица одеяло и взглядом больных серых глаз обратилась к нему:   — Спасибо.   — Я скоро буду. Фонарь над их домом работал из рук вон плохо, мерцающий жёлтый свет мазками ложился на почерневший асфальт. Леви почти вприпрыжку спустился по лестнице, убрав одну руку поглубже в карманы пальто, а другой вяло придерживая зонт. В домах, скучающе смотревших друг на друга, окна вспыхивали одно за другим, и из-за плотных штор выползала золотистая дымка, напоминавшая об уюте холодных вечеров. Леви понятия не имел, куда идти. Тщетно он пытался вспомнить, замечал ли когда-нибудь краем глаза аптекарскую лавку, но память, как назло, подводила его. Радовало, что погода была к нему намного благосклоннее, чем к Еве сегодня днём, и на его зонте оседала почти незаметная морось. По пустынной улице, утонувшей во влажном тумане, он шёл с тяжёлым сердцем, припоминая, как Ева рассказывала ему о своём слабом здоровье в детстве. Всячески он старался отвлечь самого себя от неуместных мыслей, которые непривычно лезли в голову, и усмехался внутренне, как раздражавший его фатализм Евы пророс и в нём зерном сомнений. — Привет, сосед! — Леви резко повернул голову в сторону громкого дружелюбного оклика, затрещавшего в ушах. На пороге дома, мимо которого он проходил, стоял высокий брюнет в домашнем тёмно-зелёном костюме и потягивал сигарету. По его виду казалось, что именно с него срисовывали тех молодых парней на картинках в модных журналах или в рекламах бутиков, настолько он был высок, плечист и ухожен. Сигарета была лишним атрибутом в его складном образе романтичного красавца. Прикусив её в зубах, он улыбнулся, как настоящий авантюрист, и радушно, вложив всю энергию в свои движения, замахал рукой, словно они с Леви были давними знакомыми. Тот готов был поклясться, что ранее ни разу не видел приветливого соседа. Леви кивнул. — Куда путь держите?  — В аптеку, — ответил Леви и остановился. — Где здесь аптека?  — Ух, аптека, — вытащив сигарету, мужчина стряхнул пепел на крыльцо и потёр подбородок, сощурив глаза. — Далековато будет идти, в двух кварталах, — он махнул как-то неопределённо вперёд. — Вывеска будет по правую сторону, сворачивать никуда не надо. Сегодня, наверное, работает Женевьева, она не сильно смышлёная в лекарствах, но поможет. А что случилось? Моя жена — врач. Хотите, она зайдёт?  Леви медлил с ответом.  — Было бы неплохо, — рассудил он без должного желания. Звать незнакомцев к себе было рисковой идеей, но, если Еве станет завтра хуже, он не отделается одной аптекой. — Восьмой дом. Сколько будет стоить приём?  — Да бросьте! — затушив сигарету, он кинул её куда-то в кусты и приоткрыл дверь в дом. Из щели хлынул тёплый свет. — Лена, поди сюда! На пороге показалась миловидная женщина с хрупкой талией и короткими русыми волосами, завитыми в кудри. Она вытирала руки об фартук и с подозрением оглядела своего мужа. Стоя рядышком с красавицей-женой, безымянный сосед ещё больше напоминал ходячую рекламную картинку. — Опять курил? — возмутилась она, и её строгий, низкий голос совершенно не шёл её внешности.    — Не злись, солнышко, — он потрепал её за щёку, и женщина нахмурилась, учуяв от его пальцев стойкий запах сигарет. — Моя жена, Лена, — указал на неё двумя руками, будто бы был её конферансье. Непонятно было, хвастал ли он ей или восхищался. — Я, кстати, Бертольд. Нашему соседу нужна помощь, — новый знакомый вновь посмотрел на нахмурившуюся жену.  — В чём? — Лена сурово обратилась к Леви, всё ещё придерживаясь за фартук.  — У моей жены слабое здоровье, и она попала под дождь. Поднялась температура, — изложил сухо Леви.  — Вы направляетесь в аптеку? — поинтересовалась она, совсем не обращая внимания, как муж поглаживал её плечо, но не стала дожидаться ответа. — Попросите у Женевьевы что-нибудь от лихорадки, так она принесёт что-то более путное, чем если сказать ей про простуду. На обратном пути зайдите, я пойду с вами к вашей жене.  — Благодарю, — отозвался Леви, и Лена кивнула так же отстранённо и строго, как и звучал её голос. Её тонкая волевая фигура скрылась в дверном проёме, и в ответ на грозный взор жены Бертольд лишь ласково улыбнулся. — Она работает в госпитале, лечит эльдийцев, там нельзя распускать нюни, — чересчур вдохновенно проговорил сосед, обратившись к Леви с улыбкой. — Вы не обижайтесь, если она скажет что-то этакое или покажется грубой.  — Не подумаю, — заключил Леви, желая поскорее отправиться в аптеку.  — Тогда не буду задерживать, — словно прочитав его мысли, заторопился сосед. — Звоните, будем ждать.  Леви мягко кивнул. Из аптеки он вернулся почти спустя час. Когда Ева узнала, что к ней придёт врач, из последних сил вырвалась из постели, несмотря на увещевания Леви, и кое-как надела не до конца просохший парик. Вернувшись в кровать, она укрылась посильнее и поглядывала виновато, насколько то позволяло одеяло, на Леви, разводившего в стакане какую-то серо-мутную настойку. Как и говорил Бертольд, в аптеке оказалась Женевьева, пухленькая блондинка с очень высоким голосом и карамелью в интонациях. Шустрая девушка, которой никто не мог дать больше шестнадцати, оживилась при виде Леви и по его просьбе принесла целую сумку всяческих настоек, сиропов и других лекарств с сильным травяным запахом.   — Этой штуке нужно настояться, а я пока приведу врача, — Леви поставил на тумбу рядом с головой Евы настойку, от которой пахло чем-то противно-сладким. Он снова проверил ладонью температуру. Лоб был, несомненно, горячим, но хотелось убедить себя, что лихорадка отступила. Ева прикрыла глаза. Втайне она не желала, чтобы марлийский врач приходил, но понимала, что ни одна её простуда не протекала без присмотра врача. Каждый раз ей требовались другие лекарства, потому что одни в какой-то момент переставали работать, и она ненавидела то, как была беспомощна перед своим здоровьем.   Погружённая в полумрак и оставленная одна, она предавалась глубоким беспорядочным мыслям, которые заполонили её отяжелевшую голову. Её размышления резко прерывались и доходили до абсурда, но целой в хаосе подсознания оставалась мысль о том, как привыкнуть снова к той жизни, что была до Леви. Закашлявшись, она поглубже зарылась в одеяло и даже никак не среагировала на то, что хлопнула дверь в коридоре. Пришёл Леви. Раздался женский низкий голос, но разобрать предмет разговора было почти невозможно.   — Добрый вечер, — незнакомка вошла в спальню, и в её руках звякнул чемоданчик. Ева вылезла из-под одеяла, насколько позволяли её силы, и приподнялась на кровати. В мгновение ока зубы её застучали. Она попыталась поприветствовать врача, но голос сел так, что было непонятно, о чём она говорила. Лена, как она представилась Еве, была одета в белый халат. Её русые волосы были убраны в тугой хвост. Она уверено и торопливо села на стул, принесённый Леви и принялась делать то, что от неё требовалось, в полном молчании. Он наблюдал за её действиями, стоя в дверном проёме и опершись на косяк. Ева так же безмолвно сидела на кровати и двигала конечностями лишь по приказу доктора.   — То, что Женевьева дала вам, подойдёт для лечения. Вот этим будете сбивать температуру, — Лена указала пальцем на тёмно-коричневый пузырёк. — Так, вот это… — она взяла в руки другой пузырёк из зелёного стекла. — Ваша жена не беременна?   — Нет, — ответил Леви и взглянул на Еву, чья оживлённость затухла так же быстро, как и появилась.   — Тогда вот это, — она встряхнула пузырьком, чтобы Леви видел, о чём она говорила, — три раза в день принимать после еды по чайной ложке. Мне ещё нужно вас послушать, приподнимите ночную рубашку, — она обратилась к Еве. — Дышите. Чуть глубже. Не дышите.   Проведя ещё несколько манипуляций, Лена написала что-то на клочке бумаги и оставила рядом с лекарствами.   — При правильном приёме лекарств, — она дотронулась до листика пальцем, — самое критичное будет позади. Это всё-таки не контузия, как у моих пациентов, а переохлаждение, — Лена попыталась улыбнуться, но, казалось, что улыбаться она совсем не умела, и оттого её улыбка выглядела больше неуклюжей, чем милой, несмотря на её нежное лицо.   — Спасибо, — прохрипела Ева и снова опустилась в постель. Лена кивнула и, собрав всё, что принесла с собой, опять в чемоданчик, направилась к выходу, где ещё раз с Леви в личной беседе обговорила план лечения. Сам он вернулся к Еве, как только Лена вышла за порог. Войдя в комнату, он приметил, что две свечи были затушены, и бледно-жёлтый ореол оставшейся свечи едва мог осветить спальню. На полу лежал парик, на который теперь придётся угробить час с лишним, чтобы привести его в порядок. Леви поднял его и уложил на подоконник. Еву же было сложно заметить под огромным одеялом. Её взмокшая макушка показалась лишь тогда, когда Леви загремел склянками с лекарствами.   — Ты умеешь рушить планы, — подавая стакан с зеленоватой жидкостью, имевшей сильный травяной запах, Леви поднял Еву за локоть, и, усевшись, она сразу прислонилась к изголовью кровати.   — О чём ты? — не поморщившись, выпила она почти залпом. Леви качнул головой.   — Лежи, — он забрал стакан из её руку и унёс на кухню, сразу же вернувшись. — И куда тебя потянуло сегодня?   — Не смотри на меня так, мне ещё хуже, — Ева улеглась набок и накрылась одеялом, прижав к себе ноги. После одного из сиропов голос постепенно возвращался.   Леви медленно уселся на стул, который остался после ухода Лены. Со стороны казалось, что он сидел расслабленно и как обычно. Руки, сложенные накрест. Нога на ногу. Но в мелких деталях его читалась сегодняшняя суматоха: рукава фланелевой рубашки были закатаны кверху и измяты, на спине остался тёмный след от пота, и морщинка между бровями стала глубже. Ева выглянула и задержалась взглядом на его непроницаемом лице.   — Я думаю, нас должны взять в театр, — пробормотала она и закашляла в попытке засмеяться. — Мы потрясающие.   — Если пытаешься шутить, значит, завтра уже на ноги встанешь, — подметил Леви и подал стакан воды, который впервые за день Ева с жадностью осушила. — Станет лучше, покажу, что спрятал от тебя.   — Интриган, — проворчала она. — Иди спать тогда.   — Я подожду, пока ты заснёшь, — ровным тоном ответил Леви, и Ева почти выскочила из-под одеяла.   — Ты не можешь спать на стуле! Который час? Уже почти полночь, — возмущённо затараторила она, взглянув мельком на часы, и закашлялась. С интонациями в голосе она переборщила, и он снова сел.   — Я не собирался спать, — Леви одним движением закрыл одеялом Еву, как она накрывалась до этого. — Спи. И выздоравливай.   Свечу он аккуратно переставил на подоконник. Через какое-то время в комнате совсем затихло, и слышалось только размеренное дыхание спящего. Температура отступала.