Под алым небосклоном

На дворе стоял уже поздний вечер, и в тихом сентябрьском воздухе, казалось, не летали даже пылинки. Ева медленно, почти не касаясь холста, водила по его поверхности кисточкой с поломанным  кончиком. В полной тишине она протянула одну линию за другой, и по рисунку потекла некрасивая и неуместная капля грязно-жёлтого цвета, и Ева взволнованно попыталась остановить её тряпочкой, лежавшей минуту назад на её коленях. Невнимательность, повлёкшая за собой непростительную оплошность, была не чем иным, как задумчивостью. Мысли, слишком громкие и хаотичные, утяжеляли голову Евы.   Леви работал в другом углу небольшой гостиной. Тусклая лампа в середине комнаты слабо освещала мебель вокруг, и даже с хорошим зрением сложно было угадать правильные очертания предметов. В воздухе стоял узнаваемый запах свечей, которые каждый из двоих погружённых в работу зажёг для себя. В полной отрешённости от всего происходящего вокруг Леви почитывал чью-то тяжеленную рукопись и то и дело записывал что-то с напряжённым видом на полях своего потрёпанного журнала. Ева не могла успокоить в себе любопытное желание посматривать на него изредка, но вот он совсем не ощущал её бесшумного присутствия. Вздохнув почти без единого звука, она обмакнула кисточку в воде и опустила потускневший взгляд на низ холста.   Третий день прошёл с её расставания с университетом. Но она так и не решилась сказать Леви о сложившихся обстоятельствах. Положив голову на высохший холст, она посмотрела себе под ноги, и плечи её опустились. Неизвестность давила на неё так, словно её холодные костлявые пальцы впивались в кожу, и Ева могла поклясться, что слышала её злорадный смех. Без малейших раздумий ей хотелось закрыть уши, но толку от душевных порывов было немного. Ей несложно было признаться себе, что чувства, разгоравшиеся в ней, были сильны: она хотела быть с Леви, хотела Леви и хотела, чтобы их желания совпадали. Отказаться от него она считала невозможным, особенно после того, как она вкусила спокойные счастливые моменты, словно списанные из сказки. И если бы то была просто жадная похоть, то Ева без сомнения дала бы ход назад, тем более, когда в университете они больше не могли увидеться. Но после простых совместных ужинов, пробуждений, случайных соприкосновений пальцами и его неожиданных, но таких восхищающих поцелуев в шею она не могла на одном дыхании произнести бесповоротное «я ухожу» или чего ещё хуже «прощай». Ева окончательно была опутана и запутана. Жалела ли она о том, во что ввязалась без чужой помощи? Она не знала, но больше боялась в один день осознать, что пожалел Леви.   Раздумывая об одном и том же разными словами, более молчать она не могла. Но слова не шли, ведь сказать о случившемся вслух означало признать свою бесполезность, проблемность и ничтожность. И в очередной раз напомнить о существенной разнице их происхождения. Возможно, Леви и мог остаться непоколебимым и не видел проблем, даже если завтра весь мир в одночасье рухнул. По крайней мере, Еве так казалось. Она знала, что Леви умеет и паниковать, и злиться, и наверняка плакать мог, но то, что он скрепя сердце принимал за неприятность, Ева называла катастрофой. Злость, несогласие, отвращение и страх обуревали её. Сжав между пальцев кисточку, она почти сломала ту.   — Меня уволили, — выпалила она, не отрывая головы от холста, потому что так Леви не мог разглядеть её лицо. — Ну, как уволили? Не сказала бы, что это было увольнение. Больше пинком выгнали…   — Давно? — спокойно спросил Леви.   Ева выглянула из-за холста, её пальцы вцепились в его край. Леви внимательно слушал и смотрел на неё, отложив на колени рукопись. И она почувствовала смятение. Замешательство отразилось на её взволнованном лице в округлившихся губах и вздрагивавших ресницах.   — Ты выглядишь так, будто знал, — заговорила она, не заставляя Леви и дальше ждать ответа на вопрос. — Три дня тому назад.   — Нет, я был не в курсе, — сказал он медленно, и Еве показалось, что в полумраке гостиной черты его лица ожесточились. Действительно, почему ему должны передать эти известия, когда он не имел прямого отношения к случившемуся?   Леви швырнул рукопись на стол и протянул руку Еве, и, без малейшей тени сомнения в глазах, она бросилась к нему в объятья. Может, он и не говорил ей по сто раз на дню по тысяче комплиментов, но ему удавалось безошибочно и тонко чувствовать, когда она требовала того, что могло исцелить её усталую душу и разжечь былой огонь надежды во тьме её потухших уголков.   — Пореви.   — Не хочу.   Он сидел в глубоком кресле, а она предпочла расположиться между его ног, не желая подниматься и прижавшись к его груди, чтобы услышать первой, какую мелодию на этот раз сыграет его сердце. Слёзы не шли, но где-то застыли в горле, и Ева была без сил, чтобы сказать хоть слово. Горло болело, словно в него насыпали битое стекло.   — Мы пользуемся другими, как и они пользуются нами, — она закрыла глаза, и его рука легла ей на плечо. Мысль о том, что она трудилась не зазря, успокаивала её.   Леви почти незаметно усмехнулся. Она вернула ему его же слова.   — Ты быстро учишься, — зазвучало тихо и проникновенно над головой Евы, и она вымученно улыбнулась лишь одними уголками губ.   Для неё существовали Леви и остальная Марлия. И всячески она отгоняла от себя мысли, что какой-то процент того, что он делал, затягивал туже цепи невидимых кандалов на её руках. Поэтому она старалась не спрашивать его о том, что он делал или что читал. С открытым сердцем она верила, что ей он принадлежит больше, чем государству, и что он сам руководствуется своим принципом, который она озвучила ранее.     И, бесспорно, не в последний раз Ева приподнялась, усаживаясь на его колени, и прильнула к его губам, прячась в нежности от страшной реальности. Пальцы Леви сами потянулись к бесполезным шнуркам на спине Евы, и со всей приобретённой ловкостью он проворно развязал их. Они, тёмно-коричневые змейки, сползли по её телу и застыли в предвкушении на бёдрах. Прикосновения тёплых пальцев к коже были ожидаемыми, но чересчур внезапными, и Ева, вздрогнув, выгнулась и задержала дыхание. Почувствовав под своим бедром, насколько Леви был возбуждён, она никак не могла не подразнить его, и её рука якобы случайно соскользнула и оказалась рядом с его пахом. Но тот не поддавался на предсказуемые провокации, и талию Евы стальной хваткой сжали крепкие пальцы.   Другой рукой Леви стянул с её плеча платье и, коварно оборвав опьяняющий поцелуй, почти что невесомо коснулся губами её кожи. Ева дрожала от его движений: вкрадчивые и аккуратные, они проникали до самого её сердца, и она хотела, как пластинку, вновь и вновь прокручивать их в своей голове. Помогая ему, она стянула сама с себя платье с другой стороны, потянув и комбинацию, белым шёлком спавшую с её груди.   — Ну и что скажешь? — ухмыльнулся Леви, вглядываясь в потемневшие зрачки Евы. Ему было по душе, когда в ней расцветала та тьма, которая даже из него, очерствевшего и скучающего, могла вытрясти всё, что пожелала бы в тот момент Ева.   — А я не хочу ничего говорить, — улыбнулась она задорно, и её пальцы принялись расстёгивать рубашку на его расслабившемся теле. — Боюсь, что мы можем испортить твои книги, — Ева наклонила голову вбок, и со своей беззлобной улыбкой на лице она выглядела так, словно ей было искренне плевать, что и как они могли бы испортить. Она лишь хотела, чтобы жаркая картина желания в его ухмылке задержались ещё на чуточку.   — Охотно верю твоим переживаниям, — взгляд Леви стал серьёзнее, но то был лишь фарс.   — Я подумала, знаешь, о чём? — чуть отодвинувшись от него, Ева в задумчивости приподняла брови, будто её и вовсе перестало интересовать происходящее. — Самое время думать, — Леви даже несколько опешил, но она снова приняла игривый вид и, положив ладони на его плечи, выпрямила руки в локтях. Задорная, преисполненная странного ожидания. — Разве вам не хочется, господин Аккерман, чтобы все в округе вам завидовали? — Леви нахмурился непонимающе, и Ева засмеялась глухо. — За такую прекрасную меня, конечно. Мне вот очень хочется всем твоим студенткам показать, что профессору некогда читать их доклады, — в собственном блефе Ева неосторожно вспомнила об Эльке, но мысленно отмахнула от себя образ девушки. Она не ревновала, ей хотелось, чтобы приревновал Леви. Было до ужаса любопытно узнать, каково это.       Рука Леви прошлась по бедру Евы, тонко намекая ей, что она всё ещё во власти Аккермана и никого другого. Она лишь дразнила его своими бессовестными методами, и то, что её тело руки Леви притянули ближе к его груди, лишь доказывало — он бесстыже повёлся. Ева была в восторге.   Прервавшись лишь на пару минут и снова заняв своё «законное» место на коленях Леви, Ева теперь уже не просто села, а по-настоящему оседлала его, вдавив в кресло. Обхватив оголённую грудь руками, она плавно поднялась и так же плавно опустилась. Холодная пряжка брюк коснулась её тонкого белья, и мурашки пробежались по оголённой коже. Ева двигалась медленно, из стороны в сторону, как если бы лодка качалась на тихих волнах, а рябью на блестящей глади была бы дрожь, проходящая по телу женщины. Руки Леви покорно лежали на подлокотниках кресла, и с дьявольским терпением он смотрел ей прямо в глаза, наглые и чарующие, ожидая, когда же она сломается под тяжестью собственной игры. Еву выводило из себя его упорство, и, сжав его щёки руками, она не смогла не впиться в его губы поцелуем, жарким, озлобленным от вожделения. Оставив мокрую дорожку на подбородке, она почти вскочила со своего места и встала напротив Леви с видом, что так и кричал «давай уже, всё равно проиграл!».   И Леви внял её скрытому в замутнённых зрачках сигналу и окончательно избавился от штанов, раскатав презерватив по горячему члену. Долго думать не нужно было, и, ослабив последнюю застёжку на пояснице, не тронутую Леви, Ева сделала то, о чём умоляли её дрожавшее тело: платье вместе с бельём беспомощно рухнуло к её ногам. Перешагнув через него, она вновь по-королевски уселась сверху и медленно опустилась, аристократично придерживая отвердевший член пальцами, как если бы держала бокал в руке. У Леви больше не хватало терпения, и пылкий шумный выдох коснулся ключицы Евы. Она закусила губы до сладкой боли и, сжав пальцы, упёрлась ладонью в подголовник в сантиметрах от лица Леви.   Чуть больше кислорода в лёгких, и с её губ сорвался бы нежданный взвизг, когда пальцы Леви оказались на её клиторе. Сколько бы Ева ни пыталась переиграть его, он всегда был на шаг впереди: завладевал всем её вниманием, контролировал каждую клеточку её тела. И она покорно отдавала всю себя, приподнимаясь вверх и вниз, точно танцевала какой-то танец.   Волосы, прикрывшие лицо Евы, Леви заправил ей за ухо, и его рука нежно дотронулась до её порозовевшей щеки. Взгляд её серых глаз, губы, розовые и блестящие от прикусываний, дыхание, раскалённое, напряжённое, — всё было прекрасным в его глазах. На несколько сантиметров подавшись вперёд, Леви положил её руки на свои плечи и прижал её за талию к себе так, словно завтрашний день вот-вот должен был растаять за окном. Он целовал её с приглушённой нежностью, со всей чуткостью, что наконец-то могло позволить себе его огрубевшее сердце. И где-то далеко в его голове, оставшись призраком, промелькнула мысль о том, сможет ли он позволить кому-то ещё так беззастенчиво опутать его разум, посадить на замок всё его существо?   — Леви, — то ли выдох, то ли его имя растворилось в воздухе, отдаваясь её тонким голосом в ушах.   Ему не нужно было разрешение, и до этой секунды движения, плавные, тягучие, сменились темпом, за которым не поспевал сам ритм их сердец. Леви сжимал её талию, и чувственная мелодия соприкосновения двух тел заполнила комнату. Она запустила пальцы в его волосы и окончательно закрыла глаза, ловя на чёрном полотне белые вспышки.   — Только не останавливайся! — вскрикнула она, но останавливаться было непозволительной роскошью. Вцепившись в его плечи, она откинула голову назад, даже не осознавая, насколько она предвкушала скорый конец, пик непозволительной близости. Леви взглянув напоследок в её лицо, ставшее ещё краше от безумного желания. Приоткрыв одурманенные глаза, она улыбнулась, и Леви был готов поклясться, что она сводила его с ума, одним ноготком вытягивала из него всех демонов, убивала и исцеляла его, стоило на её губах сложиться его имени. С ней не хотелось говорить пошлых, грубых слов, её хотелось боготворить, и Леви не знал, нужно ли что-то делать с безумием.   — Блять, ещё раз скажи моё имя, — больше Аккерман не знал никакого терпения, и Ева одержала верх не только физический, но и метафорический. Настоящая плутовка, она улыбалась, словно продавила своей властью не сердце Леви, а завоевала весь континент.   — Господин Аккерман, — склонившись к его уху, прошептала она, — или лучше Леви?   — Не ожидал, что в тебе столько жестокости, — почти что прорычал Леви, и Ева опустилась на его члене настолько низко, насколько могла. Взять реванш у самого Аккермана, когда она готова была сдаться бесповоротно, было самым ценным событием за сегодня. Леви поморщил нос. Что-то холодное, пахнущее травой или ещё какой зеленью, щекотало его нахмурившийся лоб. Пробормотав что-то невнятное в подушку, он смахнул это нечто с лица, и женский голос расцвёл очаровательным смехом, заставившим Леви приоткрыть один глаз. В его серой рубашке над кроватью возвышалась Ева. Приподняв голову, он сначала увидел длинные обнажённые ноги, выглядывавшие из-под грубой ткани, а только потом саму женщину. В руках у неё был длинный цветок жизнерадостно жёлтой рудбекии, который она держала так, как если бы стебель был шпагой.   — Мне соседка подарила, представляешь себе? — она кивнула на большой букет, занявший всю вазу и стоявший на подоконнике.   — Что это? — прохрипел Леви и приподнялся на локтях.   — Рудбекия, — Ева присела на край кровати, перекинув ногу на ногу, и повертела цветок в руках, вдохнув почти неслышимый аромат. — Хотела разложить их тебе по подушке, но подумала, что это будет не самая лучшая идея, — Ева поднялась с места и втиснула цветок в вазу среди прочих.   — Правильно мыслишь, — Леви пытался нащупать на изголовье кровати свои наручные часы. — Который час?   — Уже около восьми утра, — Ева протянула Леви часы, и тот, потерев глаза, попытался рассмотреть стрелки на циферблате. — Я думаю, нам нужно сделать этот день праздничным, потому что я проснулась раньше тебя.   — Насколько раньше? Ты что-то подмешала в вино? — Леви смахнул чёлку и принял сидячее положение. Ева, смешно поджав губы, развела руками в стороны, и Леви усмехнулся.     — Неплохо было бы иметь что-то подобное, надо посоветоваться с Ханджи, — со всем воодушевлением она замахала пальцем в воздухе, чересчур обрадованная своей идеей. Без посторонних шуток Еве очень не нравился недосып Леви, а его умение спать в любой позе и на любой поверхности приводило в уныние, граничащее с отчаянием. И чем больше они находились бок о бок, тем больше в ней укоренялось волнение, свойственное только супружеским парам, когда они уже давно в курсе всех слабостей друг друга. Но она старалась не лезть с нравоучениями, понимая, что Леви — взрослый мужчина со своими привычками. Когда у неё не получалось утащить его в постель, она молча приносила ему плед и чай.   — Если хочешь меня убить, то для этого не нужно окольных путей, — Леви прокашлялся от сухости в горле.   — Буду знать, — подмигнула Ева и отправилась на кухню за стаканом воды. Леви посмотрел на плотно задёрнутые шторы, потом перевёл взгляд на одеяло, скомканное так, чтобы оно походило по форме на Еву, и усмехнулся. Она всеми силами постаралась, чтобы он проспал на час больше чем обычно. — У меня сегодня выходной, я ходила на базар и принесла свежих лепёшек. К твоему сожалению, пока ты спал, часть из них уже исчезла, — она дотронулась до живота, и Леви взъерошил волосы, чтобы не засмеяться. Ева протянула ему стакан, и он жадно выпил его до дна, поставив на тумбу.  — Может, ещё поспишь?   — Чтобы ещё часть лепёшек исчезла? — он прищурил глаза, и Ева отвела взгляд в сторону, как если бы была поймана за планированием преступления. Любовь к мучному перевешивала голос её совести, он знал.   — Допустим, не исчезнет, — словно кошка, она забралась на кровать, и домашние туфли, спадая с ноги, ударились о пол. — Необязательно же прямо сейчас вставать. У тебя выходной, у меня выходной. Вчера ты сказал, что хотел кое-куда сходить, между прочим…     Удержать Леви в кровати не получилось. И уже третий раз, посматривая в поцарапанную временем стеклянную дверцу буфета, Ева перекидывала волосы из одной стороны в другую, то заводила пряди за уши, то поднимала в высокую причёску, закалывая всевозможными шпильками пышную копну. Леви с книгой в одной руке расположился расслабленно в кресле и то и дело поглядывал на женщину, которая всё никак не могла успокоиться. Его нога легла на другую ногу, и выпрямленными пальцами он подпёр голову так, будто уже не мог держать её на плечах. Ева суетилась.   — Ну как тебе? — наконец-то она повернулась к нему, и он медленно отложил книгу, которую пролистывал ранее, словно его принудили к ответу. — Сделай лицо попроще? Женщинам приятно, если им скажут, что они прекрасны в любом виде.   — Женщинам нравятся, когда им врут, — заключил Леви и повертел пальцем, чтобы Ева покрутилась немного, показавшись ему с разных сторон. Прокрутившись разок вокруг своей оси, она вновь взглянула с мрачным видом в «зеркало».   — Мне тоже не нравится.   Она предстала в совершенно новом амплуа. Пышные тёмно-каштановые волосы с толстыми кудрями выглядели как её родные, но оттого не стали милее сердцу. Парик, который с загадочным видом принесла недавно Ханджи, ждал своего часа. Женщина выглядела пугающе воодушевлённой, и Ева прониклась её объяснениями, что он сможет подарить ей свободу не меньше, чем поддельные документы, которые она, к её сожалению, в отличие парика достать не могла. Откуда он взялся, рассказывать она не стала, сказав, что это подарок на новоселье. Вещица выглядела дорого, волосы были настолько похожи на настоящие, что Ева даже побледнела от ужаса, когда увидела их коробке, но быстро пришла в себя. В столице в последнее время царила мода на шиньоны. Местные красавицы приобретали парики совершенно разнообразных цветов и для причёсок выбирали что-то сложное, необычное, но с налётом романтики. Парик Евы не был уложен, но распущенные пряди были даже лучше, чем какая-то замысловатая нелепость. Леви не высказал и слова против, решив, не вмешиваться, пока идеи парочки подружек были безобидны.     Ева снова вытащила две пряди вперёд, и они игриво обрамили её лицо, делая его круглее. С тёмным цветом волос её пепельно-серые глаза заблестели ещё сильнее, и почему-то она жутко переживала за то, что они теперь так выделялись на её лице. И даже родинка под глазом казалась темнее, чем обычно. Слишком заинтересованная в своём внешнем виде, она даже не ощутила, как Леви оказался позади неё, пока его губы не коснулись её наполовину оголённого плеча.    — Долго ещё будешь любоваться собой? — он посмотрел на неё исподлобья, и Ева, столкнувшись с его серьёзным взглядом в мутном стекле, затаила дыхание.   — Раз ты не любуешься, приходится самой, что поделать? — она развела насмешливо руками в стороны и за напускным недовольством попыталась скрыть то, как резко потеплели её щёки от смущения. — Последний штрих, — выдохнула она удручённо и, поджав губы, жестом показала, чтобы Леви подал ей шляпку сливового цвета, которая ожидала своего часа на столе.   Водрузив на голову ненавистный аксессуар, Ева скривила такую мину, что неописуемое отвращение чётко читалось в каждой её морщинке. Леви поправил шляпку, и Ева процедила сквозь зубы самую искреннюю благодарность, какую могла выдавить из себя. Её тёмно-хвойное платье преобразилось с появившемся чёрным корсетом, который Ева откопала где-то на рынке и сторговала до смехотворной цены. Повесив на запястье чёрную сумку-мешочек, она выглядела как столичная кокетка. И лишь неуверенно округлившиеся плечи портили весь вид.   Но завернув за угол, Ева начала понемногу ощущать свободу. Она видела себя в отражениях витрин и с восхищением подмечала, что никогда бы не узнала саму себя. Поразительная безмятежность заполнила её с ног до головы, и уголки губ нетерпеливо желали улыбнуться. Леви шёл рядом, и его протянутый локоть ввёл Еву в ступор. А когда она наконец-то поняла, что он хотел от неё, ей пришлось приложить нечеловеческие усилия, чтобы сдержать свой восторг. Зацепившись за его локоть, она каждой клеточкой тела хотела запомнить его ровный шаг, одинаковый с её до сантиметра, тепло его прикосновений, опалявшее кожу даже через плотную грубую ткань платья, и сентябрьский воздух, который казался настолько чистым, что вдохнуть его полной грудью было бы мало, чтобы ощутить всю его прелесть.   — Так куда мы направляемся, ты мне скажешь? — Ева улыбнулась, не сдержавшись. Всё лучше было просто улыбаться, чем вприпрыжку скакать от счастья.    — К Андре Северлину, — не глядя на Еву, ответил Леви. И если бы не сцепленные руки, то она бы обязательно остановилась, но ей оставалось только идти нога в ногу с Леви и хлопать ресницами.   — Зачем? — спросила она тихо, будто одно имя господина Северлина вызывало в ней ужас.   — Разве тебе не хотелось прогуляться? — наконец-то повернув к ней голову, поинтересовался Леви, и Ева приоткрыла рот, но ответа не нашлось. — Он безобиден сейчас, тем более знать тебя не знает.   — Да я и не переживала насчёт этого, — она посмотрела себе под ноги, сама не зная, соврала или нет в этот момент.   — Тебе к лицу эта шляпка, — перевёл тему Леви, но Ева никак не отреагировала.     Дом господина Северлина оказался довольно далеко, как и ожидала Ева. В попытках не накручивать себя лишний раз она разглядывала фасады домов, приглядывалась к витринам магазинов и изучала городские пейзажи. Разговор с Леви не клеился, но её рука всё так же покорно лежала на его локте. Весь путь они прошли бодрым пешком, а потом сели на трамвай, когда, к своему удивлению, заметили на дороге трамвайные пути в этой части города. Сойдя с трамвая, они продолжили своё путешествие пешком, и Еве начало казаться, что Леви не знал дороги, но, как только она хотела возмутиться, что через полстолицы он протащил её пешком, пара оказалась на пороге дома с ухоженной лужайкой и строгими окнами.     Почувствовав укол нежданно проснувшейся совести, Ева расцепила их руки и спрятала их за спиной. Удивлённо Леви взглянул на неё, но её лицо было непроницаемо, и он не стал ничего говорить, постучав в двери. На пороге стояла женщина, расплывшаяся в нежной улыбке при виде Аккермана. Заметив за ним Еву, она округлила губы, и казалось, что ещё чуть-чуть, и она захлопала бы в ладони.   — Добрый день, — Леви звучал очень сурово, будто день был совсем не добрый.   — Господин Аккерман! — воскликнула женщина. — И… — взглядом она обратилась к Еве, и та рассудила сразу, что перед ней стояла сиделка Андре Северлина.   — Госпожа Киршбаум, — выдала Ева без раздумий, не дёрнувшись. Леви стоял неподвижно, будто бы урождённая Римия не врала сейчас.   — Приятно познакомиться, меня зовут Жанна, — почти детская улыбка захватила всё лицо женщины, казалось, она улыбалась не только губами, но и каждым сантиметром её тела. Еве стало неловко от такой искренней приветливости, и она кивнула со скромной улыбкой, смутившись. — Может, чаю? — женщина уже собралась пройти на кухню, но Леви, войдя в дом, остановил её жестом. Ева шагнула за ним, подумав, что будет странно, если она останется на ступеньках.   — Мы ненадолго, — Леви сказал достаточно обыденную фразу, но сердце обеих женщин затрепетало от простого «мы», и обе невольно взглянули друг на друга. — Я живу сейчас по другому адресу, принеси бумагу, я запишу.   — А, — Жанна закивала и засеменила куда-то по коридору, и её неповоротливая спешащая фигура напоминала неваляшку. Ева заглянула в лицо Леви, который, скрестив руки на груди, прислонился по обыкновению к стене, и ждала, когда можно будет начать разговор, но подходящие слова не приходили ей на ум. Когда она следовала сюда за Леви, ей казалось, что она попадёт в самое логово зверя, что из каждого угла дома её будет поджидать опасность, но в доме было тихо. Только влажный запах щекотал нос.   — Пройдём в зал, Жанна долго будет искать бумагу, — не дожидаясь Евы, Леви шагнул в арку по левую руку от него, и Ева двинулась следом.   В гостиной обстановка напоминала музеи, о которых ей рассказывали студенты. Строгость и суровость хозяина отразилась даже на том, как стояли книги на полках. Ева тайно рассматривала корешки и пыталась прочитать позолоченные названия огромных томов. Не было ни одной книги не посвящённой истории Марлии. С грустью она подметила, что от госпожи Северлин в доме не осталось ничего. На пустых стенах не висело её картин, и в окружении не ощущалось даже на толику, что в этих стенах когда-то жила её наставница. Опустив взгляд и принявшись разглядывать свои руки, Ева совсем приуныла: дом старика Северлина был местом безотрадным и даже мрачным, несмотря на то, что из распахнутого окна лился последний сентябрьский свет.   — Марлийцы становятся безобиднее рыбы в озере, стоит их мозгам усохнуть, — заговорил Леви неожиданно, но Ева не успела переспросить его, что он сказал, потому что в гостиную почти впорхнула суетящаяся Жанна и положила перед Леви бумагу с ручкой. Он быстро черканул адрес на пожелтевшем листе и, не сказав ни слова, поднялся с места. За ним и Ева.   — Я передам, что вы приходили, — затараторила сиделка, но Леви не придал никакого значения её словам и направился к выходу.     На улице стояла поразительно приятная погода, и Ева понадеялась, что до самой зимы на улице будет тепло. Назад шли они медленнее, словно Леви хотел, чтобы Ева вдоволь нагулялась. Множество вопросов кружилось в её голове, и дай он ей отмашку, она завалила бы его бесконечными «почему». Но насколько сильно её хотелось его расспросить, настолько же она не хотела лезть ему в душу. И ей оставалось только гадать, действительно ли он хотел передать новый адрес сиделке или это был лишь предлог. Преодолев внутреннее стеснение, она вновь аккуратно взялась за его локоть.   — А ты знал, что на соседней улице от нашего дома, — Ева запнулась, подумав, что слишком разошлась в словах, раз назвала временное пристанище «их домом», — в общем, ты знал, что на соседней улице есть пиццерия? Предлагаю сегодня отужинать пиццей. Возражения будут, господин Аккерман?   — Возражай — не возражай, ты в любом случае купишь её и слопаешь в одиночестве, — Леви похлопал её по руке, словно утешал, и Ева улыбнулась.   — Какого ужасного мнения ты обо мне, — она не смогла сдержаться от театрального возмущения на лице. На секунду ей показалось, что солнце засияло ярче, чем обычно. Ей хотелось повторять каждый шаг Леви, и присутствие парика и неудобной ненавистной шляпки успело позабыться.   — Что? — Леви остановился следом за Евой, которая остановилась первой. Её тонкая рука всё ещё держалась за его локоть, но смотрела она куда-то на другую сторону улицы. Он проследил за её взглядом, но не мог понять, что её так заинтересовало. — Ещё одна пиццерия?   — Нет, там картинная галерея, — она кивнула вперёд, и тогда Леви заметил, что так привлекло Еву. — Удивительно, как целый зал посвящён твоему творчеству. Ты знал, что его картины висят даже в парламенте? Говард Файнлиб, — добавила она с благоговением. Он был наслышан об этом художнике, но больше, чем какой-то умелец, его интересовал взгляд Евы. Она заглядывала в окна картинной галерее тоскливым взглядом, каким могут смотреть только на давно позабытую любовь.   Леви запомнил её взгляд.