Someone, somewhere

Когда я звоню по недавно сохранённому номеру, мне до последнего кажется, что это по какой-то причине не сработает. Что сейчас механический голос в трубке скажет «неправильно набран номер», и тогда придётся, не знаю, будить брата и Джона, чтобы затем долго объясняться. С Шерлоком нельзя уйти от ответа просто молчанием, он добивается своего, когда хочет что-то знать. Или ехать в отель — как ни странно, за годы постоянного перемещения между городами я так и не научился жить в подобных местах дольше одной ночи. А здесь дело одной ночью явно не ограничится — не уверен, что завтра смог бы уже спокойно войти в квартиру и жить в ней как раньше… Мысли такого рода мне не свойственны ни как личности, ни как бывшему врачу — голов, конечно, отдельно не видел, не моя специфика, но повидал вещи и пострашнее. К счастью, мучения мои длятся недолго — спустя полминуты на том конце провода Джеймс с очевидным смешком в голосе говорит: — И снова здравствуй. Неужели уже соскучился? Мог бы поехать со мной сразу, я ведь даже предлагал… — Считай, передумал, — в тон ему отвечаю я, но голос дрожит, и шутка не удаётся. К сожалению, Джеймс эту дрожь улавливает очень хорошо. И моментально становится тем, кем и является: детективом с очевидной профдеформацией. — Рассказывай. — Всё нормально. Просто… ну, считай, что я действительно передумал. — Тогда бери ноги в руки и приезжай по адресу, — говорят мне как само собой разумеющееся. — Да, и постарайся не слишком пугаться, когда окажешься здесь. Обычно люди… скажем так, реагируют не на сто процентов адекватно. — Даже если ты живёшь в сарае под мостом, я готов это принять, — успокаиваю я. Железная ладонь, крепко сжимавшая сердце, почему-то ослабляет хватку после этого диалога. Раздумывать о причинах некогда: только сейчас я замечаю, что дверь в нашу квартиру не заперта, только прикрыта, хоть и плотно. Это нехорошо. Совсем нехорошо, и хоть опасаться мне нечего, ведь Плащ найдёт хозяина как хорошая собака, тревога всё равно застывает в горле склизким комом. Я отступаю к лестнице, идя спиной вперёд, чтобы не отводить взгляд от едва заметной щели между дверью и косяком. К счастью, такси приезжает очень быстро — я успел издёргаться даже за эти минуты. По дороге я звоню Лестрейду. Судя по приятной музыке из трубки и звону бокалов, он где-то в ресторане. Я, как могу, подробно объясняю, что именно нашёл, как это произошло, все мелочи, которые успел увидеть и постарался запомнить — в том числе предупреждаю о приоткрытой двери и убедительно прошу не возвращаться сегодня домой, а лучше вызвать на адрес самую адекватную и здравомыслящую команду криминалистов. Жаль пугать его и портить приятный вечер, но ничего не поделаешь, убийство — это его специфика. Грег явно обеспокоен, но реагирует чётко, благодарит меня за указанную информацию и просит быть на связи — на всякий случай. Весь разговор мы оба пытаемся друг друга успокоить, но получается так себе. Я уверен, что он тоже не сможет заснуть сегодня ночью где бы то ни было; лично я даже пытаться не стану, эмоциональные потрясения всегда приносили с собой бессонницу. Такси тормозит у белоснежного дома, и, прежде чем выйти на улицу, я почему-то на мгновение замираю. Это странно. Джеймс ждёт меня на пороге, он замечает этот жест, но ничего не говорит — только мягко сжимает моё предплечье в знак поддержки. Не уверен, что мне нужна поддержка. Я всё ещё напуган, но не более. В основном напуган тем, о чём не могу никому рассказать: мёртвыми глазами на меня глядела голова Верховной, и, пожалуй, здесь есть о чём задуматься… — Я удивлён, — тем временем говорит Джеймс. Мы заходим в просторный холл, со всех сторон намекающий о том, что за моим пальто сейчас должен выстроиться минимум десяток горничных и дворецких. По счастью, этого не происходит — не уверен, что я сумел бы сейчас удержаться от идиотских шуток. — Чему? — Твоей реакции. Здесь нет никакого подкола, удивление абсолютно искреннее. Это сбивает меня с толку сильнее, чем ожидалось. — А на что я должен был отреагировать? Джеймс смотрит на меня секунд пять как на редкое явление, а затем машет рукой — забей, мол. Отметить на его лице улыбку облегчения мне приятно. — Нет, серьёзно, расскажи. Я пока не очень понимаю. — Фамильный дом, — поясняет он, уже делая несколько шагов вглубь холла. — Почему-то почти никто не готов к сочетанию всего этого великолепия со мной, поэтому я уже привык к странным вопросам. Спасибо, что не начал их задавать. Я пожимаю плечами и молча иду за ним. Не говорить же сейчас, что я видел дома и побогаче? Некоторые люди совсем не умеют видеть границу роскоши и безумия, что мне часто приходилось наблюдать в высоком обществе. Впрочем, кажется, ему приятно, что мне всё равно. Ну, пускай так и будет. — Вот комната, — Джеймс тем временем легко касается изящной ручки одной из дверей, мимо которых мы идём. — Не стану настаивать, чтобы ты спал в моей… Я не настолько придурок. Придёшь, если захочешь. Он поворачивается ко мне и, я бы сказал, принюхивается. На самом деле, конечно, ничего подобного не происходит, но метафора получается идеальная, ему только носом подёргать не хватает. — И всё же что-то случилось. Не расскажешь? — Да ничего не случилось, с чего ты взял? — А ты дрожишь, — спокойно поясняет он и указывает на мои пальцы, которые, действительно, мелко подрагивают. Я этого не чувствовал: повреждения такого рода, как моё, убивают чувствительность очень серьёзно, если вообще не полностью. — Да… Не знаю, почему, если честно. Разумеется, я не в порядке даже теоретически, но Джеймсу об этом знать не стоит. У меня путаются мысли, рассеяно внимание — и, честно говоря, я чувствую себя как заяц, за которым идёт по следу стая гончих, то есть нервничаю и готов бежать до потери пульса в любую секунду. Не хочу ничего рассказывать. Но, поскольку Джеймс явно не намерен отступать, а я поступил очень глупо, позвонив ему, я чувствую себя в ловушке. Впрочем, выход из неё мне виден и понятен, вот только… Когда Джеймс разворачивается, чтобы уйти, я иду за ним. Он до последнего не слышит моих шагов за спиной — или притворяется, что не слышит, и вздрагивает, когда я сажусь на одеяло рядом с ним. Комнату, куда мы пришли, я особо не рассматриваю, отмечаю лишь минимум вещей и какой-то спартанский порядок. Будто в казарме, что ли. Джеймс молча вытягивается на кровати, подминая под спину вторую подушку. Он не делает никаких приглашающих жестов, но я понимаю, что он хочет, чтобы я лёг рядом. Это странно. Ну, в плане, я в таких вещах полный олух, поскольку с Джимом мы предпочитали любую мелочь формулировать словами… Ах, чёрт. Злясь на себя, парой неловких рывков залезаю подальше на кровать и устраиваюсь рядом, отчего-то изо всех сил стараясь не коснуться Джеймса. Когда сердце перестаёт колотиться, я обнаруживаю, что странность ситуации никак не влияет на то, что мне удивительно легко и спокойно быть здесь. — Стивен? — негромко зовёт он, поворачиваясь на одеяле. От моего имени, произнесённого в такой обстановке хорошо знакомым голосом и тоном, я вздрагиваю. На что-то надеяться, обладая исключающим любую надежду планом в скором времени отсюда исчезнуть, так же глупо, как и… Ладно. — Да? — Чего бы ты хотел больше всего на свете? — спрашивает Джеймс как будто неуверенно. Он волнуется. Он думает, это свидание? Может, в других обстоятельствах я бы даже забыл ненадолго о своих проблемах — лишь бы только снова прикоснуться к нему. Потому что на самом деле я скучаю так, что это будто физически грызёт меня изнутри. Даже если учесть, что этот парень, при всем моём желании, не Джим. Пусть это всё равно он… Но сейчас буквально худший момент, чтобы думать о таких вещах. Я ведь даже не смогу толком расслабиться и переключиться на что-то, кроме мёртвого взгляда, отпечатавшегося у меня перед глазами надолго, если не навсегда. Или всё-таки смогу?.. — Из вещей или вообще? — Я выслушаю все варианты, — несмело улыбается мой невольный сосед по кровати. — Жги. Я ведь и правда нравлюсь ему. Он даже не пытается это скрыть. И осознавать это, а ещё испытывать то же самое, ничего при этом не делая… Ну, скажем так, странно для меня. Для того меня, которым я был раньше. — Мороженое, наверное. — И всё? Только мороженое? — со смешком он перекатывается по кровати, встаёт на ноги и уходит куда-то — вероятно, на кухню, поскольку возвращается через короткое время с двумя чашками. Это пломбир, политый сверху малиновым сиропом. Я не люблю малину, но такая забота достойна компромисса в мелочах. — Спасибо. — Ты потратил одно желание из трёх, — смеётся Джеймс, облизывая ложку. — Непростительная вольность в общении с золотой рыбкой… Наверное, все мои мысли здоровенными буквами написаны на моём лице, потому что он замирает, вглядываясь, а затем переспрашивает: — Это же не слишком… ну, точно всё нормально? Я просто хотел тебя подбодрить. Не уверен, что знаю, как это делается, поэтому попытался по своему разумению… — Нет, извини, всё хорошо. Чем ты хотел бы заняться? Возможно, лечь спать? Тебе вовсе не обязательно со мной нянчиться. — Я ведь уже сказал — собираюсь узнать, чего ты хочешь. Должно же быть что-то, чего ты действительно хочешь, Стивен? — Больше всего на свете я хотел бы узнать, почему ты умер, — себе под нос ворчу я. Плевать, что это разрушит атмосферу. Я носил эту мысль слишком долго и очень устал от неё, а верная формулировка, как водится, уменьшает проблему вполовину. — Я — что? Выражение лица, которым он сопровождает своё уточнение, заставляет меня засмеяться. — Не бери в голову. Так чем хочешь заняться? — Нет, подожди. Ты говорил… — Это просто оговорка, — равнодушно бросаю я, внутренне замирая, как напуганный кролик. Он догадался? — Знаешь, такое иногда бывает. Две мысли смешиваются в одну и… — Это не было оговоркой, — он спокойно качает головой, и меня дрожь пробирает от знакомости этого жеста. — И я слышал что-то подобное от тебя и раньше, просто не мог понять, кажется мне или нет. А теперь как-то само получилось. Рассказывай. — Не о чем говорить. Всё нормально. — Стивен, я детектив. Может, не слишком хороший… — Хороший, — сразу же вставляю я. — Тем более, — он хватается за мою реплику, как за спасательный круг. — Если хороший, значит, могу доверять своим инстинктам. А они говорят мне, что ты сейчас уходишь от ответа. Он из меня верёвки вьёт. — Извини, я не готов к этому разговору. Настолько, что, возможно, никогда не буду готов. — Именно поэтому я настаиваю, чтобы он произошёл сейчас. Мне до смерти надоело смотреть, как ты дёргаешься всякий раз, когда я улыбаюсь или пью кофе из чашки. Злится? Разочарован? Обеспокоен? Напуган? Мне непонятно, хотя каждую эмоцию этого лица я знаю наизусть. — Стивен, я серьёзно. — Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказал? — Можешь начать со всего, — подмигивает Джеймс, этот жест неуместен в данной ситуации, но почему-то, увидев его, я расслабляюсь. — А там посмотрим. По крайней мере, я буду уверен, что ты не лопнешь от количества тайн, которые хранишь. Даже если они меня никак не касаются… Хреновый из меня психолог, правда? — А ещё тебе любопытно, — добавляю я. — Понимаю. Сам бы много чего хотел знать, да только кто мне теперь ответит на вопросы… — Ну вот опять. Я догадываюсь о чём-то, как мне кажется, но общей картины без твоих слов не узнаю. — Давай так: ты мне расскажешь, о чём ты там догадался, а я поправлю. И мне так будет легче, и тебе не скучно. Так себе компромисс, но у него есть удобный для меня подтекст: так проще обходить стороной то, что я действительно совсем никому и никогда не хочу рассказывать. А у Джеймса появится ощущение, что я доверяю ему всецело, так как на все свои вопросы он найдёт ответ. Конечно, стоит учитывать, что его интеллект не просто так привлекает меня — он может догадываться о большем, чем мне кажется. Но чёрт с ним. Поживём — увидим. — У тебя кто-то умер, — начинает Джеймс, дождавшись моего одобрительного кивка. — Ты много знаешь о внутренних регламентах полиции, поэтому предположу, что этот кто-то имел отношение к полиции — во всяком случае, к Скотланд-Ярду. На меня ты всё время реагируешь так, будто привидение увидел — вероятно, он был похож на меня? И был тебе близок, если учесть, что бытовые жесты у коллег или друзей обычно не запоминаются так хорошо. Поэтому ты переехал? Хотя Лондон знаешь хорошо, думаю, ты просто здесь вырос, а затем долгое время жил где-то в Штатах, акцент тебя выдаёт. — Я мог выучить город, просто бывая здесь иногда, — возражаю я. — Почему ты так уверен? — Нет, это другое, — смеётся Джеймс, довольный тем, что я обратил на его слова внимание. — Ты здесь как рыба в воде. Приезжие, конечно, иногда тоже, но они всё-таки сверяются с картой время от времени. Ты — нет. А поскольку ты точно не гид и не таксист… Хочется возразить, что карту я тоже использовал совсем недавно, ну да чёрт с ним. — Продолжай. Я заинтригован — дальше некуда. — Ещё я успел отметить, что у тебя есть брат-близнец. Но мне почему-то кажется, что вас больше, чем двое. Не могу объяснить, может, слышал где-то ещё такую же фамилию, чёрт знает. Так что эту часть рассуждений подаю под маркировкой «пальцем в небо». В какой-то момент я обнаруживаю, что мне становится всё тяжелее его слушать. Потому что я смотрю. Так внимательно смотрю, как будто собираюсь впитать каждую эмоцию, каждое слово, которые он позволит мне увидеть и услышать. Тоска вгрызается в меня с утроенной силой, и ком в горле, стоящий там с момента обнаружения головы, теперь совсем мешает дышать. — Да, есть и старший. Мне трудно сформулировать, в каких мы отношениях с обоими. — Не предполагал, что буду так близок, — улыбается Джеймс, и знакомая искринка пробегает в его глазах. Это знамя победы, пусть маленькой, но я люблю наблюдать его в разной степени. И тогда я окончательно расслабляюсь. Вытягиваюсь на одеяле, прикрываю глаза, отключая зрение, и со слухом делаю то же самое. Сейчас сделать это означает довериться Джеймсу больше, чем он этого заслуживает, и намного больше, чем я готов доверять кому бы то ни было. Из живых. Тем не менее, я делаю это. Доверяюсь настолько, что слишком поздно слышу короткий вдох прямо над ухом, а затем чужие губы мягко, но решительно накрывают мои. Нет. Боже, нет. Только не так. Это неправильно. Я люблю другого человека. Мы никогда не давали клятв, но вся наша жизнь сама по себе была клятвой, и теперь я как будто нарушаю её… Или нет. Я не знаю. Вряд ли мы могли хоть раз обсуждать такое развитие событий. Да, и ещё… Горячая волна злости прокатывается по моему лицу, оставляя щёки гореть. Он умер. Умер, даже не оставив мне возможности догадаться, почему. Я не мстительный человек, да и мстить мёртвым не имеет никакого смысла, но безумно раздражает что-то не знать. Если использовать эти новомодные термины, мой язык любви — информация, которую доверили крайне малому количеству людей и мне в их числе. Или лучше только мне. Джиму я бы доверил абсолютно всё, как и он мне. Кроме… Кроме смерти. Отвратительно. И потом, это ведь тоже он. Чёрт, как же глупо. Пока я борюсь с бурлящим потоком мыслей, Джеймсу надоедает ждать. Он упирается коленом мне в бедро, перебрасывая вес, и тогда его прохладные пальцы за короткое движение оказываются в моих брюках. Ремень мешает ему действовать свободно, поэтому он тянется к пряжке — так спокойно и уверенно, как будто точно знает, что я не откажусь. А я откажусь?.. — Стой, подожди. Это что, разочарование? Ну да, знакомый взгляд, я у многих вызываю это чувство. — Почему? А действительно, зачем ждать? И чего? — Надо хоть дверь запереть, — нахожу я аргумент. — Будет неловко, если кто-нибудь войдёт. Джеймс терпелив почти так же, как Джим, хотя знает меня в сто раз меньше. Он не возражает. Он встаёт с кровати и идёт к двери, хотя, я уверен, это последнее, что он бы сейчас хотел сделать. Такое терпение не может не восхищать.