A long way to you

К сожалению, координаты счастья нельзя рассчитать достоверно. В хороших подсчётах трудно учесть погрешность внезапной бури, меняющей курс движения, и спектр многогранного чувства юмора судьбы, обожающей прятки. Поэтому счастье ищется только в теории. Можно предполагать, что встретишь его за углом, — и встретить в назначенном месте, согласовав свой визит с чужим расписанием. Можно и будто бы невзначай обнаружить координаты в адресной книге, рядом с фамилией, упомянутой вскользь и запомненной с нежным трепетом. Это фортуна портит планы судьбы на грандиозную шутку. Но чаще, чтобы его обнаружить, необходимо броситься в неизвестность и быть награждённым за смелость. Иногда счастье находится на краю света.

***

Эдварду Тичу приходилось просыпаться в разных местах, не являющихся кроватью и не предполагающих наличия матраса, несравненно чаще, чем выпадает на долю любого другого удачливого господина за его жизнь, если он, конечно, законопослушен. Ребёнком Эд часто встречал новый день, скорчившись на холодном полу среди крысиного помёта, с паутиной в кудрявых волосах и занозах под кожей. Пугаясь нависающей, затхлой, сырой темноты, он вздрагивал и пытался сесть, ударяясь лбом в дно родительской кровати в их крохотном доме наутро после грозы или любой другой ночи, когда деревья царапали крышу и стучали ветвями в окна, порождая за стёклами высокие силуэты, похожие на больших насекомых. Он отряхивал одежду от пыли и смело улыбался маме, всегда возвращавшейся ближе к полудню, очень уставшей, но всё равно самой красивой на свете. Ему случалось ночевать в заброшенных лисьих норах в надежде, что старый, но сильный животный запах мелкого хищника перебьёт его собственный и обманет зверей намного крупнее, загоняющих жертву стаями. Эд не умел жить законами леса, никогда не верил его дневному дурману, симфонии чистых звуков и намеченным тропам — каждый тёплый, уморяющий спокойствием день всегда погребала ночь. И тогда радостный щебет птиц сменялся пронзительным воем, всегда очень близким, и все тропы вели к смертоносной трясине, и лунный свет метался в сомкнувшихся кронах безмолвных стражей чащобы, не достигая земли. Так лес поступал с чужаками. Эд просыпался с рассветом от голода, растирал онемевшие ноги и продолжал продвигаться вперёд, — единственная навигация, которую он был способен определить, — не прекращая идти, пока снова не начинало смеркаться. С каждым днём он удалялся от главного тракта в глубь леса, даже во сне не разжимая ладонь на рукояти тупого ножа. Этот нож был всем, чем он, изрезанный ветвями, отощавший, обессиленный беглец, мог себя защитить. Мама вложила этот нож в его дрожащую руку, умоляя его уходить, когда он вернулся домой в ту грозовую ночь совершенно один. Его могли видеть. Одного слуха хватило бы, чтобы его заподозрить. Ему повезло бы быть казнённым — любая быстрая смерть стала бы удачей. Самосуд безработных и набожных пьяниц подверг бы его наказанию куда хуже. Но, даже избитый тысячью розг, он ни за что не раскаялся бы. Эд не готов был бежать. Он знал, что этот путь, одинокий и нежеланный, непредсказуемый, начинающийся прямо за трухлявой дверью в дождливой ночи, уведёт его на край света, протащив через ужасающий, незнакомый, враждебный огромный мир, и никогда не позволит вернуться домой. Страх заставлял его сжаться оцепенелой фигурой перед глазами матери, полными слёз. Он всё ещё мог уловить этот взгляд в тусклом отблеске старого лезвия. Затупленный нож и рваная в клочья душа — вот всё, что осталось от его детства. Только боль, затаившаяся в груди, сохраняющая обманчивую неподвижность, пока ненароком её не потревожишь, напоминала ему о доме. Эд плакал, вытирая с лезвия кровь убитого кролика, сломленный сожалением о своей жестокости к созданию, не несущему зла и не заслужившему гибели. Кролик был хромым и старым, поэтому Эд смог поймать его, — другой клыкастый охотник сделал бы это вместо него в обозримом будущем и набил бы им брюхо без всяких мук совести. Но истошный визг умирающего животного долгим эхом упрёка вины мерещился ему отовсюду, пока он разделывал бездыханную тушу. Он не плакал, когда убивал своего отца. Путь через лес привёл его к морю, и там, на шумной пристани, щуря глаза от солнечных вспышек в набегающих пенистых волнах, Эд познал свою первую любовь. Он предал ей годы последующей жизни и столько невинной крови, сколько не подносили в дар ни одному богу, славя его имя. Взамен море наградило его свободой — таков был уговор одичалого, заблудшего мальчика и бушующего стихией простора, перед которым все были равны. Эд пробрался на корабль под самым носом беспечных матросов и не был замечен до отплытия, прячась в трюме, обещая себе заслужить место под этим парусом. Он был отчаянно любопытен, море влекло его, расправляло согбенные юношеские плечи, утешало измученный рассудок. Эд раскрывал его секреты один за другим, присваивая их себе, как сокровища, что дороже красивых тканей и пышных одежд, которых ему не дозволено было иметь. Ему не было дела, когда один флаг над его головой сменился другим, чёрным, как воронье крыло, с оскаленным черепом, означающим смерть. Море научило его не бояться изменчивого шквального ветра, не привязываться к портовым собакам, не жалеть затопленные в шторм корабли. О, как красив был сокрушительный шторм! Эдвард отказался от жалости, подражая ему. Он хотел стать этой бесстрашной стихией, довлеющей над океаном, — она была равнодушна ко всем, и потому непобедима. Эд завидовал ей, свежей и буйной. Никто не был способен сделать её рабыней и не посмел бы смеяться над ней, испытывая судьбу. Он желал никогда больше не чувствовать боли, и там, во власти стихии, это означало стать штормом и разрушать корабли. С тех пор, как он стал моряком, Эдвард никогда не просыпался в кровати. Несколько неприятных раз он приходил в себя прямо в воздухе, ещё не достигнув пола, когда падение вышибало из него дух, — его гамак отвязывался во время качки, сползая вниз. Это повторялось снова и снова, пока один молодой матрос не научил его вязать надёжные морские узлы. Больше никто из команды первого корабля, на котором Эд отправился в самовольное плавание, не был с ним добр. Жизнь мародёра отняла у него последние неубедительные перспективы здорового сна и спокойной старости. Он просыпался с ножом, приставленным к его горлу, просыпался от пушечных выстрелов, от пьяных выкриков, просыпался от треска мачты в бурю, просыпался на неизвестной суше под знойным солнцем без запаса пресной воды, просыпался в бреду от ранений и вскакивал от кошмаров, преследующих его даже в те дни, когда Чёрная Борода уже был известен каждому морскому чёрту, а от Эдварда Тича остался лишь жалостливый голос, отягощающий мысли непобедимого, свободного, злого пирата призывами остановиться. Ему доводилось просыпаться в плену, и хуже этих пробуждений не было даже истощение запасов рома в недельном пути от ближайшего порта. Его руки были скованы кандалами над его головой, и с каждым ударом взбешённых его неосторожностью волн о корпус корабля грубое железо всё жёстче вонзалось в его запястья. Каждый вдох полосовал его спину заново вдоль длинных рваных порезов от шпаг и хлыста. Он не мог спать, только проваливался в болезненное беспамятство, а когда приходил в себя, видел далёкие, неуловимо знакомые образы тихой деревни. Она казалась заброшенной, покинутой, и Эд долго бродил между домами, ощущая себя потерянной вещью, утрату которой никто не заметил. Снова и снова, каждый раз погружаясь в видение, он находил в старом сарае кудрявого мальчика, забравшегося в самый угол от страха. Он поднимал на Эда пустые глаза и свистящим от ужаса шёпотом спрашивал, не отнимет ли Чёрная Борода его жизнь. В конце всего, в конце одинокого и непредсказуемого пути Эдвард просыпался в вороньем гнезде на фок-мачте, притянув к себе колени, повернувшись лицом к восходящему солнцу, мелко дрожа в остывшей за ночь кожаной куртке, ставшей его бронёй. Он больше не хотел быть штормом. Он даже не был уверен, что когда-то хотел. Он просто должен был защищаться, вот и всё. Ничего личного. Он никого не убивал. Он не убийца. Кракен убивал, он убийца, Эдвард видел своими глазами. Но Эд не Кракен. Не монстр морской пучины. У чудовищ не болит на рассвете сердце. Чудовища не сожалеют. Эд продолжал учинять разбой, потому что Иззи и Джек поощряли его за это, потому что его команда хотела видеть своим капитаном ненасытного дьявола, не знающего покоя, — к нему они шли на службу, ему готовы были прощать меланхолию, восполняемую им грандиозными грабежами. Эдвард медленно гнил от скуки. Он не мог вспомнить, когда в последний раз веселился, не испытывая к себе отвращения после, когда удивлялся чему-то новому, — казалось, морю уже нечем и некем было его удивить. Каждый день был бездарно похож на предыдущий и, Эд не сомневался, на следующий тоже. Ни одно сокровище семи морей не влекло его, не стоило безумных подвигов, путешествий и пушечных залпов. Первопричина пиратства ускользала от Эда быстрым холодным течением. Он разучился видеть романтику в оружии и встречать улыбкой грозу. Ему хотелось снова проснуться Эдвардом Тичем — никому не известным юным матросом, влюблённым в море. Тогда он был по-настоящему смел и честен с собой, изнывал от жажды увидеть свет, мечтал встать за штурвал своего корабля, засыпать в капитанской каюте, привести пиратство к расцвету и каждый день проживать с неистовым, жадным наслаждением, в любую минуту готовый принять благородную смерть в бою за чистое золото, честь или женщину. Чёрная Борода давно ни о чём не мечтал. Он ощущал себя несвободным узником собственного корабля, прикованным цепью к якорю, который утащит его на дно, если он сдастся, замедлив движение, прекратит метаться по океану неприкаянным демоном, перестанет бежать от места, которое называл раньше домом, и попробует вспомнить, кем он был в начале пути и чего он искал. Он был напуган этими воспоминаниями. Они жгли раскалёнными прутьями его рёбра, оставляя под сердцем уродливое клеймо заблудшей души. Эд не справлялся с наследием многих лет лживого маскарада, разъевшего его кожу, отравившего его разум. Шторм, унёсший на дно тысячи кораблей, затихал, оставляя в покое пылающий водный простор, направлял первобытную ярость внутрь себя самого, и обломки срывались в его эпицентр, поднимая цунами бритвенно острых брызг. Возможно, Чёрная Борода всё-таки отнял жизнь того мальчика, не собираясь когда-либо её возвращать. Эду нужна была помощь, чтобы отвоевать свободу, и целой флотилии было бы для этого мало. Нет, он нуждался в чём-то гораздо большем. И тогда появился он. Совершенно безумный, причудливый, такой естественный и вместе с этим такой иномирный, непривычный, незнакомый, очаровательный джентльмен-пират. Он тепло улыбался с уничтожающе чуткой вежливостью, знал столько разных вещей, будто прочёл все книги мира, и при этом совсем ничего не знал, словно проспал половину жизни, но наконец очнулся и с любопытством ребёнка ранился, падал, а потом продолжал изучать все опасности света, нарочно играя с огнём, ставя ногу в капкан, заводя ненадёжных друзей. Он нелепо шутил, нелепо управлял кораблём, нелепо ценил никчёмную команду, нелепо растрачивал ресурсы, нелепо избегал насилия в чёртовом пиратском обществе, рождённом насилием и морем, почему-то щадящим его нелепую жизнь, преподнёсшим ему Эда, а не Чёрную Бороду, чтобы он помог ему или убил. Эдвард сделал свой выбор, сложил оружие, поддался невинному обольщению джентльмена-пирата, потерял голову и бросился в тёмную бездну небытия, неизвестности, ужаса, надеясь удержать его, впечатлить его, остаться с ним. Он проделал свой долгий путь к краю света, к тому месту, где звёзды скатываются с глади чернильного неба в шумящее море, чтобы стать в нём жемчужинами, ради странного удивительного человека, о котором никогда прежде не слышал, о котором не думал, продолжая упрямо следовать курсу, намеченному с самого детства, — курсу по координатам счастья. Его история получила завершение — не оборвалась в пасти тигра или акулы, что было бы неожиданно и очень некстати, а ласково подвела его к последней строчке финальной страницы сюжета — так автор подводит героя к концу путешествия, подвергнувшего его страданиям, трудным выборам, сложным чувствам, и в извинение пишет обнадёживающее послесловие. Впереди его ждал эпилог.

***

Эдвард просыпается в настоящей постели, на тонкой летней простыни, приятно прохладной, немыслимо мягкой, почти не ощущает качки — день назад они прибыли в порт, — и вдыхает сладкий аромат диких растений, в которых никогда прежде не видел ничего привлекательного. Не открывая глаз, но чувствуя, как тёплая ладонь, разбудившая его с бережным трепетом, соскальзывает с его щеки, он ловит её и подносит к губам, целуя медленно и сонно, поглаживает запястье и ластится под аккуратные пальцы, расправляющие его волосы. Он повинен в этой непростительной слабости, настигшей его с годами подобно цепкой болезни. Она сделала его мягким, неосторожным, податливым, она разбудила в нём нежность и ещё что-то неуверенно робкое, щекочущее в груди. Эд разглядывает Стида из-под полуприкрытых век, когда он опускает руку на его обнажённую грудь, поверх татуировок и шрамов, скрытых под ними. Стид знает о каждом из них. Он всегда меняется в лице, задумчиво проводя пальцами по рубцовой коже, и после этого продолжает прикасаться к нему, как к статуэтке земного божества, — с обожанием и заботой. Стид особенно внимателен к затянувшимся ранам на его животе. Одну из них когда-то оставил он сам, и с годами он превращает в привычку закрывать это место ладонью, наклоняясь для поцелуя. Стид подкладывает бархатные подушки под его спину, переживая о длинных уродливых шрамах, пересекающих друг друга между лопатками. Они давно не болят, кожа там почти не чувствительна, и Эдвард научился не думать о них, но, ощущая под собой мягкость дорогой ткани, он становится беззащитным. Он обнажается перед Стидом, когда плачет в плохую ночь, когда раздражён бездельем и нервозность мешает ему удерживать концентрацию на чём-то одном, когда он целует Стида в первый раз, когда он снимает перед ним перчатки, прикасаясь к его лицу, а затем раздевается полностью и дрожит под его руками, пока он обращается с ним так, словно он расколотый хрусталь, ценнее которого у Стида ничего нет. Эд обнажён, тихо признаваясь, что это может быть любовь, но он не знает наверняка, потому что никогда ещё так не любил. Стид держит его за руку, когда он расстроен, успокаивает его ровным голосом, убеждая, что всё плохое осталось в прошлом и ни один их кошмар не настигнет их снова. Стид терпеливо следит за его настроением, и у него будто всегда заранее есть решение проблемы рутины, которое придётся Эду по душе. Стид не сводит глаз с его лица, оглаживая его бёдра, и не движется дальше, пока не получит согласия. Он целует Эда в висок и обнимает его за плечи, соглашаясь, что это похоже на любовь, потому что он впервые почувствовал себя живым и смелым рядом с ним, потому что он со дня встречи не может оторвать от него взгляд, потому что он хочет целовать его до помрачения рассудка каждое утро и должен всегда быть уверенным, что делает всё для того, чтобы он был счастлив. Эд долго учится верить, что ему не нужно заслуживать этой любви, что он не присваивает чужое, что Стид осознанно и серьёзно выбирает его — его, разрушенного, неконтролируемого, способного всё испортить, — выбирает, чтобы остаться с ним. Его никогда раньше так не любили. Эдвард проводит пальцами по цветам и каким-то веткам, собранным вместе лентой морского цвета, которые Стид протягивает ему с гордостью, подсаживаясь к нему на кровати поближе. — Ты знаешь, что тебе не обязательно собирать эти веники каждый раз, когда я даю тебе трахнуть себя? Стид морщит нос, от чего его лицо становится забавно возмущённым. Ему не нравится это вульгарное слово — оно имеет оттенок присваивания и звучит вызывающе пошло, нелитературно. Он притворяется глубоко оскорблённым, но вокруг его глаз собираются юношеские морщинки сдерживаемого веселья, и он кажется моложе, и Эд засматривается как впервые. — Я думал, тебе нравятся мои букеты… Эдвард изучает взглядом цветы, признавая, что они красивы. Он считал их бесполезными прежде — они всегда были от него далеко, там, на суше, где ему было не место, как часть природы, которая изживала его из обоюдной неприязни. Но Стид рассказывал о цветах с таким вдохновением, что Эд не мог не слушать его. Он узнал, что цветы полезны для насекомых, что они чудесно пахнут, что люди дарят их своим возлюбленным и что на самом деле они могут доносить слова и признания, если уметь говорить с ними. Они нравились Стиду с детства, но он перестал упоминать об этом кому-либо при знакомстве, избегая насмешек и замечаний. Он никогда не дарил цветы Мэри — она считала, что им лучше распускаться в саду, чем вянуть в тяжёлой вазе, и с этим Стид был согласен. Но он всё равно с непреклонным энтузиазмом собирал для Эда первый букет в джунглях какого-то острова целый день, чтобы позвать его на свидание на берегу, немного опасаясь того, как мрачный пират отнесётся к цветам, любовь к которым приписывалась исключительно женственным качествам, отчего-то тождественным в общественном мнении хрупкой слабости. Эдвард рассматривал букет с интересом и удивлением. Это было странно — его никогда не звали на свидания. На самом деле трудно действительно кого-то пригласить куда-либо, если вы проводите месяцы на одном корабле и видитесь сотню раз за один только день. Ему никогда не дарили цветов, и он выглядел растерянным, держа их бутонами вниз в вытянутой руке, но, когда Стид виновато поджал губу и потянулся, чтобы забрать их, Эд прижал букет к груди с такой силой, что посыпались лепестки, и сказал, что они теперь его, и он сам решит, что с ними делать. Несколько из них Стид вплёл в его волосы тем же вечером, осмелев от вина, отвлекаясь на то, чтобы столкнуться с ним лбом и губами, тяжело дыша от головокружения и эйфории. Эдвард был очень доволен своим первым свиданием с джентльменом-пиратом. — Конечно они мне нравятся. Спасибо, — Эд не удерживает улыбки, когда Стид радостно оживляется. Он легко щёлкает пальцами по одному из белых бутонов. — Что это? — О, это магнолия! Невероятная, правда? У неё заканчивается период цветения, большая удача, что она встретилась здесь! — Стид снова устраивает ладонь у Эдварда на груди, продолжая вкрадчивым голосом опытного рассказчика. — Согласно китайским традициям, она считается символом разделённой любви, а ещё… Ещё она часто входит в букеты невест. Эд берёт его ладонь в свою, чувствует контур красного камня в широком кольце, которого не было на его пальце до прошлого вечера. Эдвард снял его со своей руки в спонтанном порыве, не надеясь, что оно сядет так хорошо, но это не было необдуманным шагом. Он шёл к этому всю свою жизнь. — Только не говори мне, что хочешь устроить пиратскую свадьбу. Стид наигранно драматично вздыхает, его голос становится комично трагическим. — Я хочу устроить пиратскую свадьбу. Эд подтягивается выше, чтобы сесть, и ворчливо вздыхает. Он не любит публику, ему не нравится торжественность, он уверен, что команда будет восхитительно пьяна уже за день до праздника и всё, что может пойти не так, обязательно пойдёт не так, потому что в этом особенность Мести, её капитанов, её матросов и предназначенной им судьбы. Но Стид, вероятно, хотел бы именно этого. Его прошлая свадьба была катастрофой, посредственной и неискренней, как дешёвое представление, простая условность, и он никогда не связывал себя узами брака по любви вопреки своей романтичной натуре. Эд мог представить, как это ранит, мог понять, почему Стиду хочется сделать всё правильно, разделить это со своей обретённой семьёй на борту своего корабля, на котором он когда-то сбежал, отправляясь на поиски чего-то лучшего, чем то, что имел. На мгновение Эдвард воображает, как надевает помпезный костюм и заплетает волосы, как превращается в оголённый нерв, не справляясь с паникой, а потом отпускает все страхи, когда Стид поддерживающе сжимает его руку, произносит красивую клятву, называет его своим мужем. Этот день стал бы лучшим в жизни Эдварда Тича. Это было бы превосходно. Стид по-своему расценивает его молчание. — Но если ты совсем не хочешь… Эд вздрагивает, и видение растворяется, оседая терпкой тоской, требующей воплотить его как можно скорее. — Я бы вышел за тебя даже при дворе чёртовой королевы. Давай сделаем это. Давай сделаем это так, чтобы каждая рыба в море узнала об этом. Стид растроганно улыбается, и Эдвард почти убеждён, что заслужил поцелуй в награду за чуткость, но вместе этого Боннет воодушевлённо хлопает ладонями по коленям и энергично вскакивает с места. — Отлично, тогда давай решим прямо сейчас, какого цвета мы сделаем скатерти! Я только найду блокнот с записями, там были хорошие варианты! — Подожди, ты… — Эдварду требуется несколько секунд, чтобы собраться. — Ты что, уже планировал это? В смысле… свадьбу на корабле? Со… мной? Стид отходит к шкафу и просматривает книжные полки, поэтому Эд может только пялиться в его затылок, не находя слов. — Конечно! Вообще-то мы придумали почти всё. Я и Люциус, я имею в виду. У него разборчивый почерк, я позвал его записывать. Чёрный Пит внёс несколько неплохих идей. О, и Роуч предложил испечь большой торт из манго. Я думаю, лучше попробовать его заранее. Швед захотел исполнить для нас что-нибудь, у него правда чудесный голос, должно быть очень красиво. Ну и разумеется Олуванде и Джим… — Стид оборачивается, победно размахивая тонкой книжечкой, но Эдвард издаёт неопределимый звук, и это заставляет его осечься и нахмуриться. — Эд? Что такое? Он подходит к постели, снова опускается рядом, и Эдвард тут же привлекает его к себе за шею, целует напористо и жадно, и Стид почти падает вперёд, опираясь на его плечи. Он мажет губами по щеке Эда, отстраняясь, а затем мягко касается своим носом его и смеётся, давая ему отдышаться. — О, несомненно, если бы ты не предложил мне выйти за тебя, я предложил бы тебе сам. Их долгие поиски, начавшиеся порознь многие годы назад, завершаются на борту одного корабля, полного чудаков и чудачеств, которые они принимают друг в друге. Их история пророчит им счастливый финал, который вовсе не означает конец, подведённый итог, последнюю точку в любовном письме. Закрывая хорошую книгу, вы не прощаетесь с героями, не так ли? Вы знаете, что их путешествие продолжится без надзора внимательного наблюдателя, и они справятся со всем сами, наконец обретя друг друга. Их путь только начинается.