Кленовые листья в твоих волосах

– То-омо-о-о.~       Довольно лепечет ставшее таким теплым и родным имя, нагло сидя прямо на своем женихе. Казуха обхватывает пальцами подбородок парня, давит большим на нижнюю губу и восхищается чужому смущению с ухмылкой. Ему безумно нравится дразнить.       Чуть приподнять бедра, сжимая член и без того тугими стенками сильнее, и опуститься рывком. Награда ему – несдержанный гортанный стон, дрожащие от возбуждения сильные руки, привязанные к спинке кровати. Такой беззащитный. Такой податливый, безотказный, и безумно сексуальный. Каэдэхара опускает ладонь на крепкую шею, ведет к широкому плечу, украшенному оставленными им следами укусов и засосов, вжимает его в постель сильнее, и без того покорного до кончиков пальцев. Целует в губы жадно, собственнически, наслаждается каждой совместно проведенной минутой. – Нравится? Приятно, когда я сжимаю тебя внутри?       В глазах Томо мольба. То ли просит прекратить, то ли не останавливаться и наконец позволить ему кончить. Наивный мальчик. Рука плавно скользит ниже, к напряженному животу, очерчивает твердые кубики пресса, и Казуха не может не наслаждаться дрожью крепких мышц. Он кусает старшего за основание шеи, метит, как свою собственность, и прекрасно знает последствия. Томо снова придется прятать следы за высоким воротником и выслушивать сотню подколов от Венти про “комар укусил?”, пока сам Каэдэхара с милейшей улыбкой будет наблюдать за его попытками оправдаться. Понимать, что он своими собственными действиями доводит математика до ручки – высший экстаз. Гнаться за собственным удовольствием ради такого даже не нужно, он и без того удовлетворен одним развратным умоляющим видом Томо. – Не издевайся, Казу-чан…       Каэдэхара наклоняется вперед, чуть касается губами чужого уха и шепчет, выдыхая на него горячий воздух. – Ты считаешь, что это издевательство? Твой член глубоко во мне, так сладко дрожит, словно ты вот-вот позорно спустишь, даже не заставляя меня двигаться, – на губах – усмешка от очередного отчаянного стона и Казуха снова целует его, скользит языком по небу и переплетает его с чужим, из уголка рта скатывается капля густой слюны. Каэдэхара отстраняется, смеется властно, делает последний рывок вниз и чувствует, как внутри разливается тепло, а Томо дышит загнанным зверем.       Ночь обещала быть долгой.

***

– Ставлю душу своей матери, что они ебутся. – Венти! – Нет, ну ты видел, какие они оба счастливые теперь ходят! Я не верю, что они выиграли в лотерею миллион долларов, значит ебутся!       Сяо смерил поэта уничтожающим взглядом, на что тот решил забаррикадироваться - спрятаться за Люмин, конечно же. Двоим лишь стоило показаться на горизонте, идущими за ручку, и все – Венти уже знает про их личную жизнь абсолютно все. По его собственному мнению, естественно. – Нет, ну послушайте! Малыш Казуха, любознательный и открытый миру, ребенок богатых родителей, который ни в чем не нуждается. И тут бам! Родителей убивает злодей, совершает покушение на него, и теперь он весь обращен в защиту. Пока не приходит принц на белом коне и не спасает его от преследования. Романтично! – Прекрати выдумывать. – Прекрати быть таким жестоким, господин Ли!       Под звонкий крик Итэра, его же тапок полетел Венти в лоб, запущенный ловкой рукой Сяо. Кажется, карьера киллера бы подошла ему больше.       Полгода пролетели совершенно незаметно, но за это время изменилось так много, словно прошли все десять лет. Казуха теперь в принципе никуда без Томо не ходил, стал выглядеть расслабленно и так живо, что все в “анемо компашке” и сами выдохнули с облегчением. Видеть синяки под глазами, бесконечную дерганность и нездоровую худобу не нравилось совершенно никому, но теперь он был в порядке. Зато с Томо теперь случилось ровно наоборот – парень явно высыпаться перестал на время летней сессии, ходил уставшим, как черт, но огонек в глазах уверенно доказывал, что не все потеряно. Причиной его недосыпаний стал Камисато Аято, который решил, что второе высшее математику просто жизненно необходимо, поэтому физмат он закончит на заочке, а сам пойдет на юридический с уклоном в полицейское дело. Уж больно следователю захотелось, чтобы такой ценный (а главное – качественный!) сотрудник всегда был у него под боком, поэтому теперь Томо перманентно испытывал моральные страдания нравственного характера. Это его Казуха таким умным словам научил. Правда, дома его хотя бы за труд по голове гладили, пока он лежал на мягких бедрах, но это другая история.       Буквально спустя пару дней после покушения, Казуха наконец убедился, что все закончилось. Теперь Райден объявится на воле очень нескоро, и организм вышел из регулярного состояния стресса будто сам собой. Томо всегда спал под боком, и кошмары тоже пропали, словно их никогда и не было. В них не было никакой логики, если младший каждый день просыпался в горячих объятиях, дыша Томо куда-то в плечо. Книги по мистицизму и эзотерике очень быстро отправились в дальний ящик, поскольку причиной снов была лишь паранойя и ничего более, что даже немного расстраивало. Реальность оказалась не только хуже книг, но и скучнее – некоторым просто не хочется, чтобы ты жил.       Зато он точно знает, что живет в лучшем из миров, ведь здесь Томо вместе с ним. Никуда не ушел, не погиб в бою и не потерял волю к жизни. Томо – просто его любимый парень.       Летняя сессия не щадит никого, особенно когда преподаватель назначает экзамен после обеда, а потом еще и сам опаздывает на три часа. Когда математик перебирал уставшими ногами к дому, Солнце почти касалось своим краем горизонта. Отстой, весь день насмарку. Первое что сделал Томо, вернувшись после экзамена – умылся в душе и после сразу плюхнулся обессиленным мешком на кровать. Первое, что сделал Казуха – плюхнулся на него сверху, потому что безумно соскучился. Даже по тому, как Каэдэхара болтал ногами, лежа на нем, можно было понять приподнятое настроение младшего. Он еще и на ходу начал то ли вспоминать, то ли выдумывать какое-то хайку. – Всегда видеть тебя, всегда ловить твои взгляды…       У математика моментально покраснели уши, стоило Казухе вновь начать свои любовные признания белыми стихами. Старший даже не подозревал, что у такого фанатика на чтение паранормальщины вообще может обнаружиться талант к поэзии, но вот они оба здесь. Томо разворачивается на бок и сгребает в охапку лежащего на нем юношу и расцеловывает все лицо, где только дотягивается, пока Казуха, играючись, пытается его отпихнуть. – Стой! Стой, Томо, я концовку не придумал! То-о-омо-о-о-о!       Казуха смеется заливисто, пока старший выдыхает ему воздух в шею с забавным “пф-ф-ф”, тянет резинку с волос и запускает пальцы в пушистые пряди, превращая Томо в настоящего грозного льва. Ну или самого очаровательного парня на свете, он еще не решил. – Дети-и! Я пошла к Аято, скоро вернусь! – мать заглянула краем глаза в комнату, застав милования, и улыбнулась, искренне довольная. – Хорошо, звони, если что. – Не буду вас отвлекать, развлекайтесь.       Томо от одного ее ехидного смеха стало плохо. Сразу ясно, от кого Казуха понабрался. В целом, Томо много от чего было плохо. Ему было плохо, когда он все же сел поговорить о своей личной жизни с Аято, как с единственным интересующим его представителем той же “касты”, к которой принадлежал и он сам, и он со всеми подробностями был готов объяснить, что к чему! И, конечно же, по старой дружбе пожаловался, что Казуха обратился с теми же вопросами к Томе, а не к нему. Оправдание “ты бы стал отца спрашивать о таком?” для Камисато прозвучало неубедительно.       Их первый секс был определенно на первом месте в топе “самые неловкие полтора часа в моей жизни” для Томо, хотя географ на самом деле воспринимал это вообще не так. Еще бы! Не он краснел от стыда, когда пальцы заплетались будто рыбацкими узлами, будучи не в силах даже просто раздеть его, не он выпадал из реальности, когда видел мягкие изгибы любимого тела и чувствовал так близко запах кокосового лосьона, что один этот запах намертво впечатался в памяти. Казуха тогда лишь ласково обнимал его, гладил плечи и показывал нешуточное терпение, которого не было у Томо.       Входная дверь не успела захлопнуться, как Каэдэхара уже полез своими ловкими ручками расстегивать пуговицы на его рубашке. Томо повел бровью, мол “ничего, что мама еще вернуться может?”, но его мнение по этому вопросу никого не волновало. Да и Казуха выглядел настолько прекрасно под бледно-мандариновыми, теплыми лучами света из окна, что отказать ему было решительно невозможно. Не то чтобы он мог отказать самому любимому человеку на свете до этого, но с таким романтическим антуражем и подавно.       Младший развязывает и свой хвостик для удобства, и это сродни выстрелу в висок для старшего. Белоснежные волосы так красиво обрамляют его лицо и шею, обращают истинным божеством, которому хочется служить до последнего вздоха. Он задирает футболку Казухи наверх и опускается, целует мягко возле пупка, ощущая, как поджимаются от неожиданности мышцы живота.       Если бы за нелегальную красоту сажали в тюрьму, Казуха заслужил пожизненное. Томо хочет стереть его самодовольную ухмылку, которая каждый раз расцветала на лице младшего, когда его поддразнивания оканчивались успехом, чтобы на его лице не отражалось ничего, кроме нестерпимого удовольствия.       Под шумный выдох от неожиданности, Томо стягивает с него разом шорты с бельем, разводит стройные ножки в стороны, усаживаясь между ними и разворачивая Казуху на спину. Каэдэхара выглядит заинтересованно, властно, поправляет челку одной рукой, а вторую устраивает у старшего на предплечье. Словно хищник, который набросится сам, если ты не попытаешься защититься. Кровь бешено стучит в висках, когда Казуха достает тюбик лубриканта, спрятанный под подушкой и вручает Томо. Он приподнимает Казуху к себе ближе, мокро лижет по внутренней стороне бедра и чуть прикусывает нежную кожу. Крепко держит обе ноги под коленями, не давая их свести. Целует низ живота, сам дразнит и медлит, мстит ему за все те разы, когда младший сам издевался. – Сегодня уже не хочешь растянуть себя сам? – Не могу отказать себе в удовольствии почувствовать внутри самые восхитительные пальцы на свете.       Звук откупорившейся крышки стучит эхом в ушах, вязкий гель обволакивает пальцы со странно-приятным чувством. Уши предательски краснеют от смущения, старший совершенно не привык к развязному языку возлюбленного и просто молился на остатки своей выдержки. Томо чуть давит подушечкой пальца на тугое колечко мышц и обхватывает чужой стояк губами, вырывая из Казухи первый откровенный стон. Стоило вставить два пальца внутрь и чуть развести в стороны, как младший уже со вскриком наклоняется к нему вперед, хватается за держащую бедро руку своей, а все его тело сводит легкими судорогами. – Нгх… ха-а… Томо! Стой, это слишк-...       Старший даже слушать его возражения не стал, Каэдэхара сам нарвался на приключения на свою задницу, причем в самом буквальном смысле этого слова. Резкие толчки в простату, от которых Казуха очаровательно выгибал спину, сменялись легкими поглаживаниями, вызывающие мелкую дрожь в бедрах и сводящий с ума жар внизу живота. Умелый язык дразнил и ласкал его член, пока Казуха лишь беспомощно стонал, не зная, куда себя деть. Надолго его не хватает, уже через несколько минут непрерывных ласк он намертво цепляется руками в подушку и кончает с задушенным выдохом. Томо глотает, не задумываясь, и вытирает остатки белой жидкости с уголка рта. Теперь его очередь ухмыляться. – Знаешь, что мне снилось сегодня? – Ч… что? – Казуха смотрит как сквозь мутную воду, лишь по прикосновениям к разгоряченной коже понимает, где сидит старший. А Томо гладит и чуть мнет мышцы бедер, заставляет расслабиться еще больше, обращаясь бесформенной лужицей. – Одна из наших прошлых ночей. И знаешь… Мне теперь хочется, чтобы ты испытал то же, что и я.       В алых глазах отражается капля испуга, когда старший приспускает штаны с трусами и он резко входит во все еще до одури чувствительный жар Казухи, держа худенькие ножки на весу. Толчок получается резким, с пошлым хлюпом, и младший очаровательно хмурится, тянется ближе к своему мужчине. Стонет на самое ухо, пока Томо зубами цепляется за молочную кожу шеи, заглушая свои стоны в нее от приятной тесноты. Казуха неземной, все, связанное с ним, приводило саму душу в неописуемый восторг, а его довольные стоны отдавали в голову похлеще крепкого алкоголя.       Младший обхватывает его бока дрожащими коленками, царапает короткими ногтями крепкую спину, пока Томо будто с выверенной точностью втрахивает его в постель. Казуха теряется в собственных стонах, член распирает его внутри так сильно и сладко, что пальцы на ногах поджимаются сами собой и приятно покалывают. Вспотевший, с прилипшими ко лбу белыми прядками, весь горячий и такой иррационально привлекательный. Младший тянется за поцелуем, хочет еще большей близости и позволяет, без всяких препятствований позволяет залюбить себя до потери пульса. Смотрит в отчаянно нуждающиеся лиловые глаза напротив, в которых мелькает проблеск серьезности, когда Томо перехватывает его поудобнее, тянет на себя и усаживает к себе на колени. Казуха уже сам теряет терпение, словно в горячке стонет имя Томо и приподнимается, держась за него.

***

– Я… О боже мой… Я отказываюсь отпускать тебя на очередную физподготовку… Мамочки… – Почему? Я был слишком груб?... – Томо и правда с боязнью смотрел на младшего, пытающегося привести себя в порядок. Если Казуха на него обидится, он не переживет. Хотя, по тону голоса, не сказать, что он расстроен. Да и пока они занимались непотребствами, он не то чтобы показывал недовольство! – С тобой так и помереть можно. Так держишь своими ручищами, что не вырвешься, – младший выдержал паузу, задумчиво сложив руки на груди, – Хм… А впрочем… Я бы повторил еще разочек, – Каэдэхара с загадочной улыбкой поправил на себе мешковатую белую футболку, совершенно игнорируя факт того, что между его ног откровенно текло, и просто, шатаясь, пошел в ванную, как ни в чем не бывало. – Погоди. Стоп. Ты сейчас сделал мне предъяву за то, что тебе понравилось!? А НУ ВЕРНИСЬ! КАЗУХА-А!