Lovesike

      Когда Кацуки приходит в себя, он обнаруживает, что стоит на крыше, в белом костюме, обнимая практически безвольно висящего у него на руках Деку в свадебном платье. Его разум мчится со скоростью тысяча миль в секунду, пытаясь сформулировать что-нибудь осмысленное, но всё, что он может выдать, это: – Какого хрена мы делаем? – спрашивает он, пытаясь представить, какая последовательность событий могла привести их сюда. – Любуемся закатом, – отвечает Изуку безучастным, бесконечно усталым голосом.       Они оба многозначительно молчат какое-то время. Кацуки почему-то кажется, что он должен что-то сказать. – Почему? – наконец-то спрашивает он, не уверенный, что хочет знать.       Изуку фыркает. – О, это будет долгая история, Каччан. Тебе понравится, – обещает он зловещим тоном…

***

      Это был прекрасный воскресный день, и ничто не предвещало беды, когда 2А практически в полном составе сидел в общей гостиной, проводя последний выходной перед новой учебной неделей.       А потом появился он – Каччан, во всем своём обнаженном великолепии. И в блестках. Наполненная шумом и веселыми разговорами гостиная мгновенно замолкла.       Следом в комнату ввалился весь остальной баку-сквад, но Каччан не обращал на них ни малейшего внимания: его пристальный взгляд был намертво зафиксирован на Изуку. – Деку, – томно проворковал Кацуки в наступившей тишине, изящно, как он, вероятно, думал, укладываясь на диван в общей комнате, – нарисуй меня как одну из своих французских девушек!       Из одежды на нем были только кислотно-зеленые боксеры с огромной надписью "Деку" на всю задницу и крошечными кроликами по всей резинке.       Школа разрешила им разрабатывать и продавать свои товары, да, но Изуку точно знал, что он определенно не соглашался на подобный мерч, значит бельё, которое сейчас носил Кацуки, либо было сделано подпольно, либо было изготовленным под чей-то заказ. Учитывая, что Каччан едва ли стал бы покупать подделку, оставался только один вариант, и он вызывал у Изуку больше вопросов, чем ответов.       Тем временем весь 2А дружно затаив дыхание наблюдал за Кацуки и за очень красным Изуку, который до этого момента сидел на противоположном диване, никого не трогал и просто наслаждался жизнью рядом с друзьями, даже не подозревая, что на него должно обрушиться. – Деку-кун, – удивленно прошептала рядом с ним Очако. – Я не знала, что у вас с Бакуго такие отношения. – Чако, до этого момента я и сам не знал, – таким же шепотом отозвался Изуку, не в силах отвести взгляд от играющего грудными и прочими мышцами Каччана.       Он уже чувствовал – что бы сейчас ни происходило, окончится это скорее всего кровопролитием. И зная, на кого чаще всего любит обращать свой гнев Кацуки, кровь, вероятно, будет принадлежать ему самому.       Серо с Каминари, оставшиеся незамеченными во время триумфального появления Кацуки, тем временем громко задыхались от смеха где-то на фоне – хохотать они больше не могли и теперь просто звучали как кучка умирающих гиен. Изуку растерянно переводил взгляд от одного друга Каччана к другому, надеясь на объяснение, пока наконец-то не остановился на Киришиме, лицо которого выражало крайнюю степень страдания. – Киришима-кун… – Ради всего святого, Мидо-бро, просто подыграй ему, – даже не дал ему договорить Киришима. – Ты не представляешь, каких усилий нам стоило убедить его НЕ раздеваться полностью.       Кацуки хлопал ему длинными светлыми ресницами с дивана – по крайней мере, Каччан наверное думал, что он делает именно это, потому что со стороны всё выглядело так, будто он часто-часто агрессивно моргает. Изуку казалось, будто жизнь медленно вытекает из него с каждой секундой пребывания в гостиной. Киришима с обреченными видом толкнул ему в руки небольшой альбом и простой карандаш. – Я не умею рисовать! – прошипел Изуку, пытаясь отвернуться от предмета, который пихают прямо в лицо. – Мидо, твои навыки рисования – это последнее, что его сейчас волнует. Смирись и подыгрывай.       Именно так в воскресным вечером Изуку обнаруживает себя за тем, как старательно чертит какие-то каракули, пока тело Каччана извивается на диване, пытаясь принять более выигрышную позу. – Дай угадаю, его задело какой-то причудой, – шепчет Изуку, косясь на Киришиму. – Разумеется, его ударило причудой, – соглашается тот. – Обычно он не настолько отчаянный.       Впервые в жизни он звучит почти саркастично. Изуку отводит взгляд от пытающегося как можно более красиво устроиться на тесном диване Кацуки, чтобы заглянуть Эйджиро в глаза.       Киришима выглядит постаревшим на несколько лет. Изуку становится его жалко. – Всё было настолько плохо? – Он хотел намазаться маслом, – признается он с тихим отчаянием. – Отговорить его от этого было даже тяжелее, чем убедить не раздеваться полностью. И это до того, как Денки пришла в голову блестящая – в буквально смысле – идея ляпнуть, что у Аоямы должны быть блестки для тела. "Ах, – думает Изуку, – это объясняет, почему Каччан переливается на солнце всеми цветами радуги, будто на него стошнило единорога".       Так проходит еще несколько минут.       Кацуки всё еще изображает сексуального томного тюленя. Изуку всё еще хочется плакать. – Так, а теперь сцена с запотевшим окном, – деловито объявляет Кацуки, когда с рисованием наконец-то покончено, даже не глядя на каракули Изуку. – Где-нибудь в окрестностях есть красный автомобиль, в который мы с Деку могли бы забраться и предаться внезапно охватившей нас страсти? – Нет! – кричат хором Изуку, Киришима и еще львиная доля их одноклассников. – Давай, Кацуки, ищи, мы в тебя верим! – подбадривают его Мина, Каминари и еще несколько девчонок, среди которых, к глубокому изумлению Изуку, есть также и Очако, широкая улыбка которой падает, как только она чувствует на себе пристальный взгляд своего преданного друга. – Я это запомню. Запомню и отомщу, Чако, – зловещим голосом обещает Изуку, а потом медленно поднимается на ноги под пристальным подозрительным взглядом пары рубиново-алых глаз, активирует причуду и бежит так быстро, будто на кону его жизнь.       В каком-то смысле так оно и есть. За его спиной раздаются взрывы. Изуку думает о том, как именно он потом будет объяснять знакомым из других классов и учителям, почему ему пришлось улепетывать по всей академии от возбужденного Каччана, одетого только в пару трусов и вылившего на себя ведро блесток. – Остановись, задрот! – кричит ему в спину Каччан. – Нам еще нужно сделать ту штуку на носу корабля! – Мы, черт возьми, на суше, Каччан! – не оборачиваясь кричит ему Изуку. – Крыша тоже вполне сгодится! Давай, задрот, мы собираемся смотреть на закат! – Сейчас середина дня, Каччан, оставь меня в покое! Не для тебя мой подсолнух цвел!       Его предатели-одноклассники явно не понимают глубину его страданий и искренне наслаждаются представлением, наблюдая за всем из окон их общежития.       Они уже не так наслаждаются происходящим, когда собираются в час ночи в той же самой общей гостиной. Теперь страдание изображено на лицах всех восемнадцати, но Изуку, который чувствует некое мстительное удовлетворение, выглядит наименее несчастным. Он был первым, кто спустился сюда из своей комнаты с парой берушей и большим толстым одеялом (в конце концов его комната находится ближе всего к источнику шума), и поэтому занимает самое почетное и удобное место на диване, пока те, кто спустился одним из последних, рассаживаются на полу и креслах. – Эври найт ин май дримс, – старательно гнусавит снаружи в ночи, предположительно где-то под окнами Изуку, Кацуки. – Ай си ю, ай фил ю, Зэт ис хау ай нау ю гоу он!       Пение, если его можно так назвать, сопровождается бренчанием какого-то струнного музыкального инструмента. Скорее всего украденной у Джиро гитары. То, что Кацуки совершенно не умеет на ней играть – мучительно очевидно. – Я думала, Бласти должен петь хорошо, – отчаянно обращается ко всем Мина – мешки под её глазами могут теперь соперничать с аналогичными у Шинсо или даже у Айзавы-сенсея. – Он же занимался музыкой! – Нет, на самом деле слух у него действительно отличный – он попадает во все ноты, – возражает Джиро – она выглядит особенно больной и зеленой, и, учитывая, насколько чувствительные у неё уши и насколько высокими должны быть её требования к музыке, её вполне можно понять. – У него просто отвратительный голос. И он совершенно не умеет играть на гитаре. – Как будто кто-то мучает стаю котов и ты просто хочешь, чтобы кто-нибудь закончил страдания этих несчастных животных, – глядя в никуда говорит Серо.       У парня взгляд человека, который успел многое познать в этой жизни, причем всего за пару последних часов. – Ван тру тайм ай холд ту, Ин май лайф вил олвэйс гоу он, – продолжает завывать Кацуки снаружи. – Да ладно, ребята! Во всем надо искать светлые стороны! – пытается подбодрить всех Киришима. – Например? – хмуро спрашивает его Шото напряженно. – Назови хотя бы одну. Давай, попробуй! – Например, Каччан мог бы аккомпанировать себе не гитарой, а барабанами, – предлагает Изуку вместо него, и ребятам остается только молча соглашаться.       В какой-то момент к его песнопениям присоединяется самый настоящий собачий вой, но Кацуки всё равно умудряется перекрикивать даже его. Изуку с безразличным видом заталкивает беруши в уши, закутывается, превращая себя в одеяльное бурито, и закрывает глаза: он всё еще слышит Кацуки, как, вероятно, и большая часть Академии, но по крайней мере таким образом его голос звучит в голове как некое приглушенное бормотание.       Еще где-то через несколько часов, Изуку слышит сквозь сон взрывы, громкую ругань и прочие голоса, среди которых он узнает голоса своих учителей. Один из них клятвенно обещает исключить весь их класс целиком к чертовой матери, потому что "одно дело сражаться ради этих проблемных детей с двухсотлетним суперзлодеем и его дурацкой лигой и совсем другое просыпаться в три часа ночи от звуков, которые должны быть запрещены Женевской конвенцией!".