Когда распускаются белые лилии

Я бродила по ослепшему миру, Не переставая думать о твоем потрясающем мышлении Я никогда не падала с такой высоты

Прямо в океан твоих глаз.

Ocean eyes — Billie Eilish

«Наш полёт подошел к концу, борт успешно приземлился в аэропорту Берлин-Бранденбурга имени Вилли Брандта. Благодарим за выбор авиакомпании «Люфтганза», будем рады видеть вас снова!»… Лэсли поморщилась, слушая дежурное обращение к пассажирам, и ближе наклонилась к иллюминатору. Шея неприятно хрустнула — сказывался утомительный перелет с одного континента на другой. Но физической усталости Миллер почти не чувствовала, целиком отдаваясь мрачному очарованию Берлина, что встречал предрассветно-молочной дымкой тумана, и томительному ожиданию важной встречи. Лэсли работала пиарщиком в «USA Swimming» уже почти семь лет. Заявившись туда сразу после короткой практики в спортивном журнале, Миллер доказала, что отлично разбирается в плавании — хоть никогда и не была замечена непосредственно в хлорированной воде — и что её нестандартный взгляд на маркетинговые стратегии и связи с общественностью, вкупе с отличным знанием делового этикета, необходимы для успешного развития организации, занимающейся одним из любимейших американцами видов спорта. Лэсли преданно отдавалась работе, не вылезая из пиар-отдела, который успешно возглавляла, до поздней ночи, а затем отправлялась развеяться куда-нибудь в клуб или в бар под открытым небом. Благо, горячий во всех смыслах Лос-Анджелес позволял с комфортном находиться на своих улицах скорее ночью, чем днём. Миллер с легкостью заводила отношения на одну или несколько ночей, очаровывая приглянувшихся девушек, и тем самым вдохновлялась, расслаблялась и пыталась подменить смысл своего существования во внерабочее время. Но этот смысл появился стихийно. Сам. Извне. И звали его, а точнее — её, — Минна Кальтенубер. Лэсли скучала на показе в Милане. Молодые дизайнеры представляли свои коллекции, вдохновленные возросшей популярностью спорта среди современной молодежи. Миллер оказалась здесь случайно — её сотрудница, следившая за модными веяниями, намеревалась посетить этот показ лично, забронировав билеты за полгода, но за день до вылета слегла с температурой. Из всех пиарщиков, семьей и планами была не обременена только Лэсли. И хотя сам показ интересовал её куда меньше итальянских улочек и пасты, она всё же решила заглянуть ненадолго. Высокой, «подиумной» модой Лэсли не увлекалась и совсем не понимала. Странные, вычурные фасоны, несочетаемые смешения цветов, непроницаемо-холодные лица моделей и ужасные прически наводили на Миллер тоску. Её собственный гардероб состоял преимущественно из одних и тех же вещей, чуть отличающихся друг от друга оттенками, но большую часть шкафов занимали пиджаки — неизменно на полразмера больше, с острыми плечами, пуговицами и непременно большими карманами, чтобы везде быть с телефоном и не таскаться с ненавистными сумками. Когда модели принялись вновь вышагивать по длинному подиуму, но теперь куда быстрее и непрерывно друг за другом, Лэсли бросила взгляд на наручные часы, с удовольствием понимая, что скоро начнется приятнейшая часть её выходных в Милане и она встретится с очаровательной итальянской пловчихой, с которой познакомилась на чемпионате мира. — Минна Кальтенубер… — голос ведущего, перечислявшего дизайнеров, принимавших участие в показе, заставил Лэсли отложить телефон, где уже было открыто меню ресторана, в котором забронирован столик на двоих. Слух, по профессиональной привычке, тут же среагировал на знакомую фамилию. Маркус Кальтенубер — один из самых известных пловцов за всю историю этого вида спорта. И хоть Лэсли не была знакома с ним лично, все заслуги знала и заочно испытывала уважение. На подиум вышла высокая, худощавая блондинка в зеленом прямом платье до колен со странным поясом, подчеркнувшим тонкую талию, и длинными бусами. Светлые волосы были неаккуратно, будто впопыхах и не глядя, присобраны сзади, спускаясь на плечи мягкими спутанными волнами, в ушах виднелись круглые объемные серьги. Минна выглядело странно. Неидеально-идеально. Можно было и вовсе допустить мысль, что одежда Минны, которая, казалось бы, должна одеваться куда скучнее и спокойнее, будучи немкой по происхождению, была неким вызовом и попыткой привлечь к себе внимание. Но, замечая как Минна теряется в свете софитов, смущенно переплетая собственные пальцы и потерянно улыбаясь, Лэсли, будучи опытным мастером в построении имиджа, легко делала вывод: это не вызов, это — настоящее. Минна выглядела удивительно, выделяясь на фоне остальных, — как сгусток хаоса среди порядка. Или, наоборот, как что-то совершенно упорядоченное посреди разрухи. Лэсли не могла определиться. Но одно понимала точно — итальянская пловчиха, какой бы очаровательной ни была, больше её не интересует. — Мисс Кальтенубер? — Лэсли с трудом нашла её в фойе. — Да? — она обернулась, заставляя Миллер едва сдержать вздох восхищения. Глаза Минны — ярко-голубые, слишком большие — будто у мультяшного олененка — и обрамленные светлыми длинными ресницами, вблизи вызывали совершенный восторг. — Ваши модели сегодня были лучше остальных, — привычно прищурившись, но в этот раз будто пытаясь спрятать за этим любование нетипичной, но невероятной красотой собеседницы, улыбнулась Лэсли. — Правда? — тонкие светлые брови Минны подпрыгнули от приятного удивления. — Что понравилось больше всего? — вынужденно заговорила на английском она, заставляя Лэсли улыбнуться шире — немецкий акцент ласкал слух шипением и угловатостью. — Последние два, — убедительно лгала Миллер. Показ она запомнила едва ли. И тем более не различала дизайнеров по стилям их творений. Но удивительным образом попадала в точку, держась как всегда уверенно и смело. — Мои любимые! Те синие брюки сшиты из «эко спин» — ткани, что полностью состоит из переработанного пластика! — Потрясающе, — покачала головой Лэсли, понимая, что внутренне Минна полностью соответствует своей внешности. Легкая, нестандартная, забавная и очаровательная. — О, — Кальтенубер вдруг нахмурилась, понимая, что повела себя не слишком вежливо. — Простите! Минна, — представилась она, протянув ладонь для рукопожатия. Лэсли, прежде чем ответить на жест, красноречиво поправила серебряное кольцо на большом пальце левой руки и чуть прокрутила по кругу. Убедившись, что Минна это заметила, она коснулась её ладони, сразу же ощущая шероховатость кожи. Но комментировать не стала, не желая портить о себе впечатление излишним любопытством и подозрительно-неудобной заботой. — Лэсли Миллер, — кивнула она, убирая ладонь обратно в карман джинсовых брюк с высокой талией. — Бывали раньше в Милане? — попыталась не сбавлять оборотов разговора она. — Да, — закивала Минна, вновь принимаясь заламывать длинные, белесые от сухости кожи, пальцы. — Здесь чудесная пицца. Очень советую «Пиццеум». — Может, сходим вместе? — Лэсли чувствовала, что ей стоило бы быть сдержаннее, но отпускать Минну так стремительно не хотелось. Даже несмотря на то, что Миллер была уверена — это не последняя их встреча. Лэсли не полагалась на судьбу, а потому знала точно: она сможет это устроить сама. Но у Минны были другие планы. И Лэсли видела, что она этому даже рада, что её, кажется, пугает такой напор. — Мне жаль, но меня ждет папа, — призналась она, заставляя Миллер едва сдержать смех. Смущенная Минна, говорившая об отце, что будто приехал забрать её после уроков, сильно забавляла. И так же сильно пускала корни куда-то в ещё не до конца окоченевшее сердце Лэсли. — Найдите меня, если вдруг будете в Берлине, и мы обязательно пообедаем, — пожала плечами она, будто прикрываясь этим неловким предложением в надежде, что Лэсли им не воспользуется. Но Лэсли воспользовалась. Пусть и не сразу. Пусть сначала и предоставила несуществующей судьбе возможность свести их вновь и напомнить, что в Берлин слетать всё же необходимо. — Я так понимаю — это та самая Минна, за отсутствие контракта с которой ты едва не убила меня? — прошептал на ухо Лэсли её начальник, уже несколько секунд наблюдая за тем, как пиарщица поедала взглядом высокую худощавую блондинку, стоявшую рядом с сильнейшим брассистом последних четырех лет и по совместительству её братом. И если Максим был мрачным и, судя по следам от плавательных очков вокруг глаз, усталым после тренировки, то его сестра источала искрящуюся энергию. Она о чём-то сумбурно рассказывала брату, который, рассматривая еду в столовой, кивал невпопад, мечтая скорее начать предаваться чревоугодию. Майкл был уверен, что Лэсли нравятся немного другие девушки, чуть более сдержанного темперамента, но… — Какое же она совершенство, — обречённо вздохнула Лэсли, именно в тот момент, когда две разделявших их спортсменки решили отойти от линии раздачи. И Минна, судя по её довольному лицу, теперь обращенному к Лэсли, отлично расслышала брошенную пиарщицей фразу. — Я хорошо понимаю английский, вы, должно быть, это помните, — подмигнула она. — И я, к сожалению, тоже, — хмуро добавил её старший брат. — Рада снова вас видеть, Лэсли… Миллер, — теплее улыбнулась Минна, заставляя американку напряженно сжать край подноса. То ли от стыда, то ли от радостного осознания того, что Минна не забыла её имени. Но Лэсли понимала, что дело не только в хорошей памяти Минны. Но и в том, что Миллер попросту не давала себя забыть, ненавязчиво напоминая о себе… По привычке с трудом протиснувшись через небольшие стеклянные двери ателье с большим художественным планшетом и бумажным пакетом с новыми тканями наперевес, Минна даже в привычном хаосе ресепшена тут же заметила огромную коробку и не смогла пройти мимо. В холле ателье часто скапливались упаковки, в которых доставлялись новые ткани, фурнитура или художественные принадлежности, но… Они никогда не приходили в подарочных коробках нежно-голубого цвета. Положив планшет и пакет на длинный высокий рабочий стол, и без того заваленный выкройками, ножницами, швейными мелками и обертками из-под любимых конфет с марципаном, Минна подошла к коробке. Заметив на ней своё имя, тут же подняла и намеревалась отнести в свой небольшой кабинет на втором этаже, но удивилась ещё сильнее, когда не ощутила веса в руках. Коробка, несмотря на свои внушительные габариты, была, кажется, совершенно пустой. Не в силах терпеть до кабинета, Минна вернула коробку на стол, подминая обрезки выкроек, и открыла крышку. На дне лежала открытка с логотипом «USA Swimming». Больше внутри не было ничего. Брови Минны подпрыгнули то ли от недоумения, то ли от желания рассмеяться. Несмотря на то, что плавание для её семьи было сокровенным видом спорта, в котором прочно повязаны отец и брат, сама Минна смотрела его редко, хоть и пыталась не упускать важных событий и соревнований Макса. Но всё равно не понимала, причем здесь организация, занимавшаяся именно плаванием американским… Вытащив со дна открытку, Минна повернула её тыльной стороной. Аккуратные буквы. Чёрная гелиевая ручка. Английский. «Привет. В процессе подготовки этого сюрприза я сама не узнавала себя, так как была совершенно не последовательна, а это очень не похоже на человека, что сутками напролет составляет огромные, экономически и математически выверенные, сетки медиапланов трансляций, публикаций и других замороченных вещей, что кажутся мне невероятно важными. Сначала я купила эту коробку, желая отправить ткани в ней. Но затем поняла, что коробка — хороша, а три-четыре метра ткани — ничтожно мало. К тому же, я могу узнать многое — и даже больше — но в качестве материалов ты, я думаю, всё же разбираешься лучше. Поэтому — ниже пароль и логин моего аккаунта (никогда бы раньше не поверила, что у меня будет что-то подобное) на сайте лучшего поставщика тканей в Европе. Видела, что там есть даже тот самый «эко-спин» :). Закажи то, что захочешь. То, что тебе нужно. То, что тебе нравится.

Глава департамента по связям с общественностью «USA Swimming»

и женщина, всё ещё мечтающая о пицце в твоей компании,

если не в Милане, то в любом другом уголке света,

Лэсли Миллер».

Минна ощутила, как вспыхнули её щеки. Как по коже пробежали мурашки, будто пытаясь вдохнуть жизнь в иссушенную поверхность ладоней. Она смущенно прикусила нижнюю губу, всё ещё любуясь аккуратными буквами и ощущая странное волнение в груди и ниже. Перед глазами тут же возник образ эффектной блондинки с волосами, что едва доставали до плеч, лукавым, соблазнительным прищуром, притягательной улыбкой. В ушах вновь зазвучал низкий голос с легкой хрипотцой. — Лэсли Миллер… — с трепетом вздохнула она, не в силах перестать улыбаться. — Что же ты… Делаешь?.. — Фридрихштрассе, — уведомил водитель такси, заставляя Лэсли обратить на него внимание. — Спасибо, — кивнула она, покидая салон черного автомобиля, и перевела на счет мужчины, что любезно покатал её по красивейшим районам немецкой столицы, щедрые чаевые. — Хорошего дня. Поправив лямку рюкзака из темно-красной кожи, что представлял из себя весь багаж, так как Миллер категорически не любила таскать чемоданы, сумки и очень ценила минимализм во всём — от стиля в одежде до стиля жизни, Лэсли направилась вдоль оживленной улицы. Передвигаться приходилось непривычно медленно, явно смущая этим торопившихся по делам немцев. Но даже готовясь к небольшому отпуску — первому, за последние три года — Лэсли не уменьшала физических нагрузок и за день до отлета повредила ногу во время спарринга с тренером по тайскому боксу. Из-за растяжения голеностопного сустава каждый шаг давался с неприятной, но терпимой болью. Главный врач сборной США по плаванию обещала, что всё пройдет через семь-десять дней, но отменять визит в Берлин по этой причине Лэсли даже не думала. И даже не переживала, что будет выглядеть из-за этого хуже в глазах Минны, потому что понимала — если у немки есть к ней симпатия, от временной хромоты она никуда не испарится. Куда больше Лэсли пугало, что этой симпатии могло не быть вовсе. Миллер не была сдержана в вопросах отношений с женщинами. Она была прямолинейна и не ходила кругами. Флиртовала, откровенно называла вещи своими именами, предлагала секс или сразу же переходила к нему. Но одного взгляда на Минну было достаточно, чтобы понять — здесь так действовать нельзя. С ней так действовать и не хотелось. Отыскав неподалеку от кафе, где была назначена их встреча, небольшой уютный магазинчик с цветами, Лэсли зашла внутрь, тут же ощутив сбивающий с ног аромат. Пахло приторно сладко, а всё сладкое — за исключением Минны Кальтенубер — Лэсли не любила. Но цветы, если верить страницам Минны в социальных сетях, были её излюбленным источником вдохновения. И, к большому сожалению Лэсли, в её новостной ленте эти яркие бутоны появлялись куда чаще, чем фотографии самой Минны. В последний раз Лэсли дарила цветы своему тренеру — Эшли. И то потому, что не рассчитала силу удара. И не была готова к тому, что опытная спортсменка не сможет выставить защиту. Но Эшли, оступившись, и вовсе улетела на мат, ударившись головой. Лэсли тут же отвезла её в клинику, по дороге ещё и проконсультировавшись с врачом сборной, хотя Эшли, прикладывая лёд к ушибленному бедру, смеялась, пытаясь убедить подопечную, что случившееся — самая легкая травма из всех, что были за её спортивную карьеру. — Wie kann ich Ihnen helfen? — поинтересовался пожилой немец, заставляя Лэсли пожалеть о том, что ей, по роду деятельности, не было необходимости учить другие иностранные языки. Хоть её организация и вела несколько международных контрактов и прочно была связана со всем миром, учитывая популярность американской лиги плавания, Лэсли всегда использовала исключительно английский — его понимали все. Но ради Минны, кажется, в скором времени придется напрячь мозги. Немного в новом для себя — не медийном — плане. — Guten Abend, — произнесла она, сразу же демонстрируя свой максимум владения немецким, а затем указала ладонью на белые лилии с крупными бутонами. Для Эшли она выбирала темно-красные розы, что прочно ассоциировались со страстью и силой. Но Минна напоминала что-то возвышенно-нежное, утонченное и готовое вот-вот и вовсе раствориться в воздухе. На мгновение продавец сожалеющие нахмурился, будто испытал легкую боль, заставляя Лэсли подумать, что, возможно, она сказала что-то не так или сделала это с жутким акцентом. Но уже через секунду он направился к цветам, выбирая из огромной охапки самые свежие стебли. Когда Лэсли, уже привычно прихрамывая, дошла до кафе, что, судя по отзывам, славилось своей пиццей на весь Берлин, на город опускался вечер. Отдав официанту букет, чтобы тот подобрал для него вазу, Миллер села за столик у окна, разглядывая центральную улицу столицы, что утопала в последних, уже тусклых лучах закатного солнца. Откинувшись на мягкую спинку стула, Лэсли на мгновение прикрыла глаза, начиная ощущать, как усталость после межконтинентального перелета и разница часовых поясов постепенно пыталась взять её в плен. Дома, в Лос-Анджелесе, она только приехала бы на работу и привычно пила бы кофе в своем кабинете, читая свежие упоминания компании в СМИ и настраиваясь на рабочий день. Здесь, в Берлине, день уже заканчивался, позволяя наблюдать, как темнеющие улицы наполняются выходящими с работы людьми. — Эспрессо, — попросила Лэсли, когда официант вернулся и поставил на стол цветы. Как только он удалился вновь, Миллер устало провела ладонью по волосам, убирая короткую осветленную челку назад и ощущая острое желание закурить. Не от усталости. От волнения. Она ждала этой встречи слишком давно. Пусть она и была под предлогом деловой. Пусть на планшете в рюкзаке есть шаблон контракта. Пусть Лэсли и хотела предложить ей совсем не совместную работу. Но начинать нужно было с малого. С чашки эспрессо в вечернем Берлине в ожидании девушки, с первого взгляда влюбившей в себя. А затем — ещё одна. И ещё. В какой-то момент, то ли под влиянием крепкого кофе, то ли от усиливающегося синдрома смены часового пояса, Лэсли почувствовала, что прохожие за окном сливались в единую, не вызывающую интереса, массу, а время начало тянуться безбожно — даже для убежденного атеиста — долго. Она бросила взгляд на наручные часы и нахмурилась, поначалу подозревая, что ошиблась. Но и настенные часы говорили о том же — Минна опаздывала на полтора часа. — Парижская площадь — далеко? — стараясь использовать максимально простые конструкции, на английском поинтересовалась она у официанта, перед этим просмотрев короткую переписку с Минной, где та назвала своим местом работы ателье на этой площади, неподалеку от Бранденбургских ворот. — Десять минут пешком, Фрау, — почтительно закивал юноша, заставляя Лэсли презрительно скривиться. С этим обращением у неё ассоциировались престарелые женщины-канцлеры. Никак не она сама. Никак не Минна. — Продлите бронь ещё на час, — попросила она, поднимаясь из-за стола. Нога, успевшая отдохнуть и расслабиться, ощутив нагрузку, тут же дала о себе знать неприятной тянущей болью. — Я скоро вернусь, — прихрамывая, добавила Лэсли, а затем усмехнулась, тут же встречаясь взглядом с официантом. Эта фраза, едва ли соответствовавшая действительности, а точнее — возможностям Лэсли, позабавила и его. На улицах Берлина стемнело и в воздухе, несмотря на конец августа, ощущалось дыхание осени. Ветрено-упрямое, прохладное, влажное. Такое, какого в Лос-Анджелесе ощутить невозможно. Здесь пахло выпечкой. Пахло пивом. Мужскими крепкими одеколонами. И бездомными. Последнее, кажется, было тем немногим, что роднило Берлин с Лос-Анджелесом. Лэсли поежилась, чувствуя резкий контраст с дневной температурой и такое же резко-возмущенное сожаление о том, что не взяла с собой четвертую порцию горячего кофе. Застегнув все пуговицы пиджака и сверившись с картой на телефоне, она продолжала неспешно брести в сторону ателье, отчего-то будучи уверенной, что найдет Минну именно там. И чутье, что раньше использовалось лишь в рабочих моментах и неизменно приводило к профессиональным победам, не подвело и сейчас. Когда значок на карте изменил цвет, уведомляя о прибытии в пункт назначения, Лэсли подняла голову, останавливаясь у большого ателье. Весь первый этаж имел одно, сплошное панорамное окно, позволяя прохожим, особенно в темное время суток, видеть процесс работы над созданием одежды. За длинным столом склонилась Минна. Она что-то старательно вырисовывала небольшим кусочком швейного мела, то закусывая нижнюю губу, то сильно хмурясь… Наклонившись к раскроенной ткани, что персиковыми волнами шёлка стекала с каменной поверхности стола, Минна вдруг оказалась под облаком собственных волос — карандаш, удерживавший пшеничные пряди секундой ранее, упал под стол. Что-то гневно — хотя проявления гнева у Минны выглядели совершенно не пугающе и по-детски очаровательно — бормоча, она резким движением стянула с запястья резинку и торопливо, будто боясь промедлить и упустить свежую идею, собрала волосы в высокий беспорядочный пучок. Схватив лежавшие рядом массивные ножницы, Минна отрезала кусок ткани и тут же подошла к манекену, опоясывая его. Удерживая ткань на нужном уровне одной рукой, Минна небрежно подняла тонкую лямку черной майки, что скатилась вниз с её тонкого плеча. Лэсли прищурилась, с восхищением наблюдая за каждым её движением — неловким, торопливым, неаккуратным. Хаотичным. Беспорядочно совершенным. Минна то и дело что-то задевала — рабочее пространство стола было захламлено мотками ниток, разными видами ножниц, игольницами, мелками, бумагой для выкройки, акварельными красками и кисточками. Когда в очередной раз на пол улетела сантиметровая лента, понадобившаяся уже через минуту, Минна, что-то бормоча и попутно успевая вновь поправить лямку майки, распласталась на полу, залезая под стол. Лэсли выдавать себя не спешила, продолжая наблюдать завораживающее действо, в котором Минна очевидно отдавалась охватившему её вдохновению. Дотянувшись до ленты и намотав её себе на пальцы, Кальтенубер резко выпрямилась, забывая о столешнице, и тут же ударилась затылком. Едва слышно застонав от боли, она прикрыла глаза, оставаясь под столом в сгорбленной позе. Лэсли на мгновение тревожно нахмурилась, собираясь уже сделать шаг к двери и помочь высокой немке выбраться из-под стола, но Минна открыла глаза. Вместе с ними от изумления приоткрылись и её бледные губы, когда за стеклом она увидела очаровательно ухмылявшуюся Лэсли. Лэсли, с которой она должна была есть пиццу уже третий час.