Когда распускаются белые лилии

Я не сентиментальна,

Но что-то есть в том, как ты сегодня выглядишь,

И мне хочется это сфотографировать,

Может, это больше даже одержимость,

Но ты производишь сильное впечатление

Billie Bossa Nova — Billie Eilish

Лэсли, сопровождаемая трелью колокольчиков, закрепленных над дверью, прошла внутрь ателье. Отбросив рюкзак на небольшую софу, где и так почти не было места из-за пакетов с тканями, она подошла к столу. — Нужна помощь? — не переставая улыбаться, предложила Лэсли, наблюдая за тем, как беспросветно неуклюжая, а от того ещё более очаровательная Минна пыталась вылезти, аккуратно переставляя стройные ноги, обтянутые трикотажными серыми брюками. — Лэсли! — повинно воскликнула она, вновь дергаясь и слабо, но всё же ударилась плечом о край стола. — Прости меня! — продолжила ещё громче, с гримасой боли поднимаясь и небрежно отряхивая коленки. — Я не сержусь, — покачала головой Миллер, цепляясь взглядом за мелкие детали выдающейся красоты Минны. За пшеничные волнистые локоны, что были собраны в кривой пучок, за длинную чёлку, что лезла в глаза в самые сложные моменты творческих порывов, за тонкие светлые брови над голубыми глазами, за задорно приподнятый тонкий кончик носа. За обкусанные губы.  — Правда? — удивилась Минна. То ли непривыкшая к подобным реакциям людей и их пониманию, то ли не верившая в искренность Лэсли. — Да. Кальтенубер растерялась. Она была готова обрушить на Миллер тысячи оправданий и извинений, что были заучены уже наизусть и использовались почти каждый день, когда Минна вновь и вновь забывала о встречах, о днях рождениях близких, свиданиях или каких-то бытовых делах. Но Лэсли застала её врасплох. — Можешь подождать на втором этаже, там мой небольшой кабинет… — опомнилась она. — Есть даже диван. Можешь поспать, если… — Я не хочу спать, Минна, — убедительно лгала Лэсли, наблюдая, как та аккуратно почесала тыльную сторону ладони и едва поджала губы, явно испытывая физический дискомфорт или боль. — Я могу подождать здесь? — Миллер заставила себя отбросить управленческие замашки и придать предложению не ультимативную, а вопросительную форму. Но вопрос предполагал возможный отказ. А к отказам Лэсли не привыкла. — Я… — неловко протянула Минна. — Я не люблю, когда за этим наблюдают… Лэсли издала смешок и выразительно повернула голову к панорамному окну. Сейчас, когда на улицах стемнело, сидя в ателье было плохо видно прохожих, которыми полнилась центральная улица Берлина. Но вот они могли видеть Минну идеально в свете внутренних ламп ателье. И осознание этого Лэсли не понравилась. Потому что лично она наблюдала бы за увлеченной Минной часами. И конкуренции в этом деле терпеть не хотелось. — Хочешь быть незаметным — будь в самом эпицентре, — пожала плечами Минна, глупо улыбаясь, а затем взяла со стола большую линейку — первое, что попалось под руки, и вновь наклонилась над столом, ощущая, что ещё несколько фраз и она навсегда утратит идею, пришедшую в голову час назад. — Как пиарщик — не соглашусь, — качнула головой Лэсли и села на высокий стул, устраиваясь удобнее и даже облокачиваясь на поверхность длинного стола, за которым работала Минна. — Это очень интимный процесс, Лэсли… — с трудом призналась она, вырисовывая мелом, запачкавшим тонкие пальцы, прямую линию. — А я очень люблю интимные процессы, — хрипло, но ощутимо слышно выдохнула Лэсли, цепляясь взглядом за проклятую лямку майки, которая мешала контролировать собственные эмоции и вновь спустилась ниже, полностью оголяя острое плечо Минны с бледной кожей и веснушками, что тянулись вниз по предплечьям легкой россыпью. Минна замерла, уставившись в рваную линию. Моргнула. Шумно засопела, втягивая носом воздух. Лэсли почувствовала, что бретель майки сделала своё дело и лишила её возможности сдерживаться. И Миллер, кажется, позволила себе лишнего. — У тебя талант, Минна, — попыталась реабилитироваться она. — И ты потрясающе красива, когда отдаешься ему. Миллер поджала губы, понимая, что и сейчас лишь продолжала накалять обстановку своими откровениями. — Если бы я могла — я бы отказалась от этого «таланта», — с горечью призналась Минна, прерывая создание очередной выкройки. — Я бы вытащила его отсюда, — она приложила ладонь к груди, — и отсюда, — едва коснулась пальцами виска. — А если бы я могла, — серьезно продолжила Лэсли, — я бы ни за что не позволила тебе этого сделать. Минна вопросительно нахмурилась, откладывая мел в сторону, и выпрямилась. Все предыдущие попытки подружиться с людьми или и вовсе начать отношения — заканчивались быстро и провально. Никто не был готов мириться со «странностями» Минны. Все воспринимали их как что-то дурное, ненормальное, взбалмошное. Поэтому в последние годы Кальтенубер изолировала себя от общества, спасаясь лишь семьей, что не всегда понимала, но всегда безусловно любила. — Это мешает мне жить, Лэсли, — с трудом призналась она, слыша в собственном голосе дрожь. — Я выпадаю из событий, теряюсь во времени, забываю о встречах и звонках… Мне с этим тяжело, я против этого не могу устоять и чувствую себя… Одержимой. Когда я ощущаю вдохновение — мне необходимо бросить все дела и прийти сюда, чтобы выплеснуть его… Иначе… — Минна задрожала, начиная дышать сбивчиво от сильного волнения. — Иначе я либо утрачу идею, либо буду буквально физически, — она прижала ладони к груди, мучительно сжимая в кулаки, — ощущать, как она сгнивает внутри, а я — вместе с ней… Лэсли едва заметно приоткрыла губы, совершенно теряясь в восхищении. Минна была её полной противоположностью: неорганизованная, легкая, эмоциональная и поразительно чувствительная. В себе Миллер не допускала ничего из вышеперечисленного, но в Минне это потрясало, заставляя желать только одного — послать к черту весь окружающий мир и построить новый — такой, в котором Минне будет комфортно. Такой, в котором она не будет чувствовать себя лишней и неправильной. — Глупо, да? — шмыгнула носом Минна, возвращая Лэсли в реальность. — Я не знаю, что такое вдохновение, — спокойно отвечала она. — Но я знаю, что такое одержимость. И если бы не умела с этим бороться, я бы сейчас не была здесь, на этом… Стуле, — Лэсли глупо, но с печалью в глазах улыбнулась. — Ты имеешь в виду, что не была бы пиарщиком? И не прилетела бы ко мне с контактом? Лэсли улыбнулась искреннее, поражаясь детской наивности Минны и задавая себе один и тот же вопрос — «Как ей вообще удалось дожить до двадцати пяти и не быть множество раз обманутой или преданной?». Впрочем, в последнем Лэсли не была уверена наверняка. — Да, я об этом, — закивала она, имея в виду скорее то, что с радостью вскочила бы с проклятого стула, на котором была вынуждена сидеть в отдалении от Минны, и давно бы прижала её к себе. Как минимум с целью обнять и успокоить. Лэсли видела, что Кальтенубер нервничает — причем хронически. И явно страдает от заниженной самооценки. — Сколько времени тебе нужно? — серьезно спросила Лэсли, меняя тему и заставляя Минну встретиться с собой взглядом, чтобы отчётливо понять: она спрашивает не про законченное платье. Минна, желая спрятаться за рабочим процессом, наклонилась ниже к столу, продолжая выводить линию мелом. — Ты столько… Ждать не станешь, — печально ответила она, прикладывая все силы, чтобы не поднимать взгляда на Лэсли, и чтобы рука не дрожала так заметно… — Ты недооцениваешь меня, Минна Кальтенубер? — Миллер не сдержала улыбки. — Мне это совсем не нравится. Но ещё больше ты недооцениваешь себя. И это совсем удручает. — Так вышло… — тихо выдохнула Минна, не прерываясь. Лэсли поняла, что разговор почти зашел в тупик. И рисковал пойти по второму кругу, в котором Минна вновь начала бы желать избавиться от того, что делало её такой изумительной. — Что интересного можно посмотреть завтра? — нарочито буднично поинтересовалась Миллер, рассматривая торшер в углу, возле кушетки, который выглядел так, будто прибыл сюда прямиком из дома — слишком по-домашнему выглядел, слишком не вписывался в интерьер. — Бранденбургские ворота, — тут же выдала Минна. — Видела по пути сюда, — без энтузиазма отозвалась Лэсли, чувствуя, что глаза начинают слипаться. Синдром смены часовых поясов был беспощаден. — Галерея Ист-Сайд на сохранившейся части Берлинской стены? Выглядит впечатляюще! Над рисунками там работали художники из двадцати одной страны! — эмоционально продолжала Кальтенубер, не замечая сонливого скепсиса на лице Миллер, что угрюмо подпирала щеку ладонью. — Это там, где изображены два целующихся престарелых партийных лидера? Минна воодушевленно кивнула, будто разговор шел о посещении фабрики, где делали её любимые конфеты с марципаном. И это посещение включало в себя дегустацию. — Я приветствую однополые отношения, но всё же не хочу на это смотреть. Минна начинала терять запал, но сдаваться не планировала. — Рейхстаг?.. — выпрямилась она. — Там потрясающий стеклянный купол! Нужно будет предварительно записаться на его посещение через сайт Бундестага… Или по почте… Можно даже попасть на заседание парламента! — всплеснула руками она. Лэсли страдальчески вздохнула. — Тебе это действительно кажется интересным? — Стеклянный купол — да. Лэсли ощутила, как зачесались ладони, желая обхватить пачку сигарет или очередную чашку крепкого кофе. Она приехала в Берлин всего на два дня. И сном планировала пожертвовать в первую очередь, лишь бы больше времени провести с Минной. Даже если та будет творить, а ей останется лишь наблюдать, будучи рядом. — Ещё варианты есть? — Музейный остров? Сразу пять всемирно известных музеев в одном месте… — Я приехала не на экскурсию с классом, — поморщилась Лэсли. — Минна, просто скажи, куда бы ты поехала сама? С искренним удовольствием. Какое место тебя вдохновляет? — Тиргартен. — Чудесно, — кивнула Миллер, даже не уточняя, что это такое и сдерживая желание сладко зевнуть. — Тогда отправимся туда завтра, — она медленно встала со стула, не желая резко нагружать ногу, а затем опомнилась, вновь обращаясь к Минне: — Если ты, конечно, хочешь составить мне компанию… — Я должна тебе пиццу, — неловко улыбнулась она. — Пиццу поедим сейчас, когда ты закончишь. — Мне нужен ещё час… — Я подожду, — кивнула Лэсли. — Наверху, — улыбнулась она, замечая расцветающую благодарную улыбку и на губах Минны. — Разбуди, если засну. Кальтенубер едва сдержала смешок. — Попробую. Лэсли забрала рюкзак, накинула лямку на плечо, и прихрамывая направилась к лестнице. — Что с твоей ногой? — встревожилась Минна. — Ничего серьезного, не переживай, — Миллер остановилась на первой ступеньке, встречаясь с немкой взглядом. — Хотя… Если это не банальная вежливость, а настоящая забота, что имеет под собой что-то глубокое — можешь немного попереживать. *** Рассчитывая на поздний ужин с Минной, Лэсли получила призрачные надежды на поздний завтрак, когда проснулась от тусклых лучей берлинского солнца. В первые минуты после пробуждения Миллер яростно ругалась, проклиная неудобную позу, что одарила напряжением в спине, и больную ногу, что не давала быстро спуститься по лестнице вниз. Но, увидев Минну, сползавшую во сне с крохотной кушетки, поняла, что это — зрелище, достойное многих лишений и сотни видов телесной боли. И была рада, что оказалась рядом за несколько секунд до того, как Минна рисковала рухнуть на пол. Всю дорогу до кафе, в котором они должны были оказаться ещё вчера, Лэсли думала только об этом — как успела поймать её, бережно коснувшись в тот момент, когда испуганная Минна распахнула глаза и громко вздохнула. — Твоя смена ещё не закончилась? — приятно удивилась Лэсли, обращаясь к официанту, что приносил ей кофе вчера вечером. Молодой человек, просмеявшись, указал рукой на стол, где всё ещё стояла ваза с белыми лилиями, и деланно важно пояснил: — Всю ночь отбивал от других посетителей. Лэсли, довольно улыбаясь, поблагодарила его, мысленно поставив напоминание о щедрых чаевых и хорошем отзыве. — Красивые, — вздохнула Минна, бросая взгляд на цветы, когда опустилась за стол напротив Лэсли. — Странно, что владелец кафе выбрал их, но… Красиво. — Это выбрала я. Для тебя, — едва заметно улыбнулась Лэсли, понимая, что сделала что-то не так. — Читала, что цветы тебя вдохновляют. Розы сочла банальными, захотелось чем-то удивить… — Тебе это удалось, — Минна едва сдерживала смех, продолжая рассматривать утонченные лилии и ощущать их резкий аромат. Такой, казалось, несвойственный нежным крупным лепесткам. — Белые лилии в Германии — цветы смерти и траура. Миллер приподняла брови, только сейчас понимая, почему так опечалился немолодой продавец в цветочном магазине, но совсем не удивился молодой официант, судя по всему уже далекий от традиций. — По древнегерманской легенде, — продолжала Минна, — они вырастали на могилах самоубийц… — Замечательно, — закивала Лэсли, пытаясь спасти положение своей улыбкой, — если я не смогу пережить этот позор — тебе будет легко найти мою могилу. Но, надеюсь, до этого не дойдет и ты навестишь меня в куда более приятном месте… — Миллер бросила многозначительный, уверенный и прожигающий изнутри взгляд, умышленно заставляя Минну смутиться вновь. — Где? — тихо спросила она, принимаясь крутить пальцами едва заметное колечко из прозрачного мелкого бисера. Лэсли улыбнулась шире, по-кошачьи довольно сощурив глаза. Минна начинала идти на контакт. — В Лос-Анджелесе. Но, заметив удивление на лице немки, Миллер поняла, что слишком поторопилась с этим выводом. — Я никогда не была в США. Очень большая страна. Она меня… Пугает, — тихо призналась Минна. — Точно не больше России. Там ты была точно. — В России есть брат и мама, — Минна опустила взгляд на колени, по-девичьи смущенно улыбаясь. Так красиво и нежно, что Лэсли была готова ощутить укол ревности. — В США есть я, — Лэсли смотрела в упор — пристально и нетерпеливо. Кальтенубер вновь подняла голову, приоткрывая губы. — Ах, — вздохнула она, — ты об этом… Ты про контракт… Д-да… Я… Лэсли зажмурилась, будто от резкого приступа колючей головной боли. — Я должна приехать в США, чтобы его подписать? Я думала, что ты привезла его с собой? — Я привезла его с собой, — кивнула Лэсли, не разрывая зрительного контакта. — Ты уверена, что контракт — это всё, что тебе нужно, Минна? Губы Минны дрогнули, заставляя Лэсли на секунду отвлечься от её голубых глаз. Но когда Лэсли встретилась с ними вновь — те болезненно блестели от подступающих слёз. — Кофе, — хрипло выдохнула Лэсли, нервно постучав пальцами по поверхности стола. — Нам нужен завтрак, Минна! А уже потом — контракты, Тиргартен и весь остальной мир. Минна моргнула, едва сдерживая спонтанный порыв разрыдаться. Лэсли, то ли случайно, то ли намеренно — задевала болезненные точки. Те, в которых Минна терялась. Те, в которых ощущала себя «не такой». — Не люблю кофе, — безразлично пожала плечами она, но затем вдруг тепло улыбнулась, будто вспомнила что-то приятное и важное. — Папа любит. С лимоном. Лэсли улыбнулась в ответ, отчетливо понимая — отец значит для Минны если не всё, то очень многое. — Я не знакома с ним лично, — поддержала тему Миллер, — но мой начальник, а по совместительству друг, его обожает. Всегда остается под большим впечатлением после встреч и рад вести совместные дела. У тебя удивительный отец. — И мама, — по-детски добавила Минна, неловко кивая, — и брат… Лэсли едва сдержала очередной порыв рассыпаться в удивлении, восхищении и в то же время негодовании, так как Минна вновь хвалила кого угодно, кроме себя. — Конечно, — кивнула она, прерывая их разговор, чтобы сделать заказ, когда подошел официант. Лэсли заказала привычный для себя в Америке эспрессо и омлет. Минна — молочный коктейль и круассан с джемом. — Значит, ты дружишь со своим начальником? — поинтересовалась позднее Минна, заставляя Лэсли, опытную в деловой коммуникации, отчетливо понять — Кальтенубер готова интересоваться чем угодно, лишь бы не вести беседы про себя лично. И, судя по всему, не про Лэсли напрямую. — Так вышло. Сначала он меня раздражал, — легко принялась рассказывать она, поставив на блюдце пустую чашку из-под кофе. — Впрочем, он и сейчас меня раздражает. — Друг? Раздражает? — не понимала Минна, округляя глаза так очаровательно наивно, что Лэсли была готова попросить её так не делать. Слишком. — Да. Друзья часто раздражают. Так бывает. — Прости… — поджала губы Минна, ощущая себя глупой. — У меня никогда не было друзей. Точнее… Были, но… И не были. Лэсли поперхнулась воздушным кусочком омлета. Услышанное казалось шуткой, но никак не правдой. — Может, пойдем? — сильнее смутилась Кальтенубер, понимая, что, скорее всего, выставила себя в каком-то неправильном свете. И Лэсли лишь убедиться, что Минна — ненормальная.  И Лэсли убеждалась. С той лишь разницей, что она ненавидела «нормальность», если под неё старались загнать выделяющееся, выдающееся. *** Лэсли, прихрамывая, брела по аллеям Тиргартена, что оказался огромным парком — настоящим тенистым лесом с кучей аллей, скульптур и фонтанов — в самом сердце Берлина. Минну всё это впечатляло, словно она видела впервые. Лэсли не впечатляли парки совсем. Они интересовали Миллер только с точки зрения комфортных дорожек для бега. — Минна, — всё же не сдержалась она, обращаясь серьезно, но с улыбкой, — тебе нравятся женщины? Кальтенубер приоткрыла губы от резкого, неожиданного вопроса, уставившись в идеальный зеленый газон. — Лэсли… — потерянно протянула она, вновь нервно почесав внутреннюю сторону ладони. — Это — ответ? — ухмыльнулась она, дернув бровью и ожидая, пока Минна поднимет голову. — Н-нет… — покачала головой она, замечая, как Лэсли потянулась за пачкой сигарет. — Значит, это — ответ? — холодно предположила она, отточенным годами движением доставая сигарету. Минна рвано вздохнула, едва сдерживая внутренние метания, стремившиеся стать внешними. Минне хотелось убежать. Но не от Лэсли. От самой себя. Минна росла хоть и в странной, но всё же традиционной семье. Минна с детства была под прицелом тысяч взглядов, будучи дочерью человека, которого обожает германский народ. Минна слышала, что в отношении неё люди уже строили определенные «версии», приправляя злорадно-сочувствующим «бедный Маркус, что будет, когда он узнает?»… И Минна подозревала, что ошибаются не они. Ошибается — она. — Ты сводишь меня с ума, — с толикой горечи и повиновения призналась она, на секунду зажмурившись. Лэсли замерла с приоткрытыми губами, что ещё секунду назад мечтали скорее ощутить привкус табака. — И это — ответ, — закончила за неё Минна, готовая вот-вот раздрыдаться подобно ребенку, что вынужденно сознался в чем-то плохом, неправильном. Но в то же время безумно желанном. — Минна… — с благоговейным трепетом прошептала Лэсли, делая шаг к ней и становясь почти вплотную. Лэсли была готова не просто заключить её в объятия, не чувственно поцеловать, а признаться в любви. За одну только последнюю фразу. За один только взгляд голубых глаз, что вновь полнились слезами. — Я — бракованная и неправильная, — застонала Минна, уткнувшись растерянной Лэсли в плечо. — Это всё — неправильно и ненормально. — Кто сказал? — успокаивающе спросила Миллер, не сразу решаясь коснуться её спины, чтобы ласково погладить или прижать к себе. Слишком мимолетным и нежным казался момент. Как и сама Минна, что будто могла раствориться в воздухе от неверного слова или движения. — Люди… — шмыгала носом Минна, давая волю слезам. — К чёрту людей. Ненавижу людей. Поэтому с особой жестокостью влияю на их сознание. Минна издала тихий смешок, но тут же дернулась, как от электрического разряда, когда ощутила на талии уверенную ладонь Лэсли. — Я голодна, — отстраняясь, слукавила Минна, желая радикально сменить тему разговора. — Там виднеется киоск с чем-то съедобным, — сощурилась Лэсли, повернув голову в сторону. — Пройдемся? — Может… Ты… Ммм… — Минна нервно заправила прядь длинных волнистых волос за ухо, теряясь под насмешливым, но в то же время заботливым взглядом Лэсли. — Возьмешь меня за руку? Если нога болит… Миллер должна была отдать должное этой нежной очаровательной немке, так как ей удавалось быстро вышвыривать Лэсли из зоны уверенности и комфорта, так как она совершенно не знала, как правильнее реагировать — согласиться и с большим удовольствием взять её за руку, тем самым наверняка смутив, или же убедить, что может идти самостоятельно и смутить уже отказом?.. — Всё в порядке. Я подожду, Минна. — Чего? — Пока ты не станешь спрашивать о прикосновении, а решишься на него сама, — спокойно ответила Лэсли. — Пока ты не разберешься в себе. — Но я… — Минна на мгновение смутилась, позволяя проехать мимо небольшой упряжке с красивыми лошадьми, и цепляясь за них восхищенным взглядом. Лэсли с ухмылкой изогнула бровь, ожидая продолжения фразы. — Я себя… Боюсь. Я боюсь оставаться одна. Наедине с этим. — Ты не одна. Если захочешь поговорить — я рядом. Даже если между нами Атлантический океан. Минна смутилась, вновь принимаясь нервно касаться ладоней, сдерживая жгучее желание расчесать зудящую сухую кожу. Лэсли, больше не в силах видеть этот жест, накрыла её руки своими и успокаивающе сжала. Но в следующую же секунду Минна застонала от боли, выдергивая ладони и тут же осматривая их. От напористого прикосновения Лэсли — сухая кожа треснула в нескольких местах, расползаясь «по швам» словно нежная ткань. Миллер увидела кровь. — Боже, Минна, — прохрипела она, наклоняясь ближе. — Что это такое? — Нет-нет! — Кальтенубер спрятала руки за спину, стесняясь их несовершенства. — Всё в порядке. Это хроническое. Лэсли выпрямилась, недовольно хмурясь. И под пристальным взглядом Минна сдалась. — Это — экзема. — Мне ни о чем это не говорит. Подробнее, пожалуйста. Если можно… — Лэсли, продолжая бороться с управленческими замашками, мягко улыбнулась. — Это нервное, — Минна кивнула и вытянула руки перед собой, позволяя Лэсли разглядеть их пристально и зацепиться взглядом за белые чешуйки сухой кожи, болезненную красноту, старые и свежие ранки, похожие на маленькие порезы, и небольшие зудящие высыпания в виде пузырьков. — И от недостатка увлажнения. Портновский мел очень сушит кожу, работа с тканями — тоже… — Как это лечить? Это — больно? — Лэсли понимала, что ответ на второй вопрос более чем очевиден — на тонких ладонях Минны — ни с тыльной, ни с внутренней стороны — почти не было здоровой кожи. — Очень… — хрипло призналась Минна, больше не в силах терпеть изучающий взгляд, и спрятала ладони в карманах широкой юбки. — Это не лечится. Можно использовать гормональные мази, но эффект лишь временный — пока организм не привыкнет. И я всегда должна увлажнять руки специальными кремами. — Ты это делаешь? — Д-да, — нервно закивала она, а затем виновато улыбнулась. — Если не забываю… А мы, кажется, забыли о том, что собирались перекусить? — шире улыбнулась она, тонко меняя тему. Возле небольшого киоска с пончиками, Лэсли остановилась с большим облегчением, давая ноге отдохнуть. Минна же просияла улыбкой, предвкушая сладкий перекус. Когда продавец дружелюбно их поприветствовал, обе поспешили с заказами: — Донат, — попросила Лэсли. — Берлинер, — в ту же секунду произнесла Минна. Неловко замолчав, они переглянулись. — Это — не донат? — не поняла Лэсли, с сомнением указав на витрину. К сладкому она была холодна. За исключением некоторых специальных кондитерских изделий, что были сделаны с добавлением протеина. — Похоже на него, только без отверстия… — Это — берлинер! — воскликнула Минна так эмоционально, будто слова Лэсли задели её за живое и сильно оскорбили. — Берлинский пончик с начинкой из сливового или клубничного конфитюра! Американский донат совсем на него не похож! — Хорошо-хорошо, — закивала Миллер, сдерживая смех. — Буду берлинер. И двойной эспрессо… *** Минна торопливо перебирала ногами, стремясь скорее добраться до ателье. Не потому, что боялась попасть под намечающийся дождь. А потому, что не хотела упустить очередную идею. Минна, не переставая думать о Лэсли, что улетела в Лос-Анджелес три дня назад, и контракте, который она так и не подписала, решив подумать ещё, внезапно поймала порыв вдохновения и желания сшить что-то для Лэсли, пока она примерно помнила её параметры и могла прикинуть на регулируемом манекене. Но, зайдя в ателье, Минна обомлела, в одну секунду забывая обо всем на свете — от параметров Лэсли, до контракта с Американской лигой плавания. Минна ошарашенно огляделась, находя везде — в каждом углу ателье белые лилии. Они, подобно морской пене, смешивались с голубыми стенами, создавая удивительной красоты картину, и рабочее место превратилось в ароматную оранжерею. Минна заметила черное пятно, ярко выделявшееся на светлом фоне, и подошла к столу, где лежала небольшая открытка. Внутри лишь пара строк, выведенные аккуратным почерком:

«В память о Лэсли Миллер, скончавшейся от твоей неземной красоты и неразделенной любви. Надеюсь, в лучший мир я отправлюсь в пиджаке, сшитым твоими руками…

P.S. Передай спасибо твоей помощнице, которая помогла мне осуществить план по захвату твоего ателье белыми лилиями, что внезапно стали моими любимыми цветами.

P.P.S. Сегодня-завтра тебе доставят лучшие эмоленты (кажется, эти крема называются именно так), и я настоятельно прошу тебя ими пользоваться, иначе я приеду и намажу твои руки лично. Учитывая стоимость авиаперелета с одного континента на другой — это рискует стать самой дорогой спа-процедурой…»