Когда распускаются белые лилии

Тебе так несвойственно плакать,

Что я такого сделала, чёрт возьми? Мы теряем голову, когда становится темно,

И мне не избавиться от своей любви к тебе.

Billie Eilish — I love you

Лэсли устало зашла в лифт и прислонилась к стенке, жмурясь от усталости. Рабочий день был позади, но начальнику департамента по связям с общественностью казалось, будто она провела в кабинете не девять часов с перерывом на обед, а девять дней безвылазно. И, в общем-то, это походило на правду. Судебный иск, поданный против организации, что занималась всем американским плаванием — от студенческих лиг до олимпийских стартов, не давал Лэсли спать спокойно. В этом она пыталась себя убедить. Но судебный иск подобного масштаба был не первым за её карьеру. А вот Минна Кальтенубер — за всю её жизнь — была первой и единственной девушкой, что не выходила и, чёрт возьми, не выкидывалась из головы даже спустя три месяца со дня последней встречи в Берлине. Тогда они расстались у небольшого отеля в центре германской столицы, затем Лэсли устроила Минне «небольшой» сюрприз в её ателье и получила от неё много благодарностей в сообщении. А после — тишина. Крайне неудобная для Лэсли, которая была уверена в том, что всё испортила своей настойчивостью. Лэсли пыталась тормозить себя, пыталась не заваливать слишком дорогими подарками вот так сразу, понимая, что Минна может истолковать это неверно и испугаться. Но Лэсли привыкла действовать сразу. И добиваться желанного. Но с самым желанным не вышло. Последняя надежда рухнула пару дней назад — когда в Лос-Анджелес прилетел отец Минны — легендарный пловец Маркус Кальтенубер, чтобы посетить объекты, строящиеся к олимпийским играм. Лэсли ждала известий о том, что он прилетит вместе с дочерью. Но он прилетел один. Не глядя нажав на «единицу» на панели лифта, Лэсли вытащила из кармана широких вечерних брюк, что почти полностью скрывали под собой туфли на высоких каблуках, телефон. — Привет, — на её губах появилась усталая, вымученная улыбка, когда по ту сторону невидимого провода послышался женский голос. — Да, я выезжаю. Скоро буду. Закажи мне что-нибудь выпить. На твой вкус. *** Через пару часов, когда на изнывающий от жары Лос-Анджелес опустилась долгожданная, прохладная ночь, Лэсли вернулась в один из небоскребов делового центра, чтобы сменить неудобные туфли, что натерли кожу сразу в нескольких местах, на любимые белые кеды. Обуви было полно и дома, куда было бы логичнее поехать. Но логика Лэсли находилась в глубоком сне после злоупотребления алкоголем. А, увидев из окна автомобиля Трэйси, что вызывалась отвезти Миллер к себе, намереваясь продолжить вечер там, родное здание «USA Swimming», Лэсли тут же попросила оставить её здесь. Трэйси пыталась убедить, что это — не самое разумное решение. Но Миллер, даже будучи трезвой, редко когда терпела возражения. А под действием алкоголя и вовсе моментально теряла терпение при столкновении с иной точкой зрения. А потому бросив резкое «всё, я позвоню», вышла из машины, прихрамывая и пошатываясь направляясь к стеклянным дверям. Охранники на ресепшене с удивлением поприветствовали главу департамента по связям с общественностью и, получив от неё сдержанный кивок в ответ, проводили взглядами до лифта. Открыв магнитным ключом дверь кабинета, Лэсли вошла внутрь и, не включая свет, на мгновение застыла, любуясь видом на ночной Лос-Анджелес. Огни иллюминации пробивались сквозь панорамное окно и тускло освещали лишь рабочее кресло и стол. Несколько секунд Миллер смотрела на жизнь, что кипела где-то внизу и в соседних небоскребах, а после — резко зажмурилась от воспоминания сегодняшнего дня, что болезненно вонзилось в мозг. — В деле против моего сотрудника замешана ещё и женщина, которая спит с другими женщинами, — с неприятным оскалом вздохнул мужчина, с которым Лэсли в скором времени предстояло биться в суде, и бросил на неё презрительный взгляд. — Мои женщины хотя бы остаются этим довольны, — спокойно ухмыльнулась она. — А ваши очевидно — нет. Захотите их порадовать — поделитесь моим номером телефона. Лэсли медленно вздохнула, позволяя тихому стону застрять где-то в груди. В ушах зазвенели слова Минны и её намеки на то, что они обе — в своем стремлении друг к другу — неправильные и больные. Раньше Лэсли никогда не позволяла себе подобных размышлений. То ли потому, что её жизнь, с шестнадцати лет, проходила в вечном бегстве — от родителей, от себя, от не совсем вменяемого первого начальника, что держал кафе при заправке, от наркодилеров, от мыслей про привлекательность соседок в общажном кампусе, а затем уже бегство к этим самым соседкам… А, быть может, Минна права?.. И им стоит остаться подругами. И возможно это всё — лишь сильные чувства, которые могут быть приручены «дружбой» и навеки сокрыты её покровами… — Да пошло оно всё, — прохрипела Лэсли, отмахиваясь от неудобных мыслей и понимая, что Минна, судя по её затянувшемуся молчанию, не готова с ней «дружить» — ни в прямом, ни в переносном смыслах. — Ублюдочно неудобный, — прорычала позднее, принимаясь стягивать с себя пиджак. Несколько секунд корявых движений руками и черная ткань улетела в сторону дивана, что стоял в углу — сейчас на него не попадали никакие источники тусклого света. И если бы Лэсли не принялась отчаянно громко, будучи уверенной в своем уединении в огромном небоскребе (охранники — не в счёт, те были на расстоянии двенадцати этажей), напевать любимую со времен бунтарской юности песню, то уловила бы шорох в углу. Как раз в районе дивана. — Я хочу дышать, но не хватает воздуха. Я думала, что ты послана мне свыше… Но за всё это время между нами любви не было… — протянула она, стягивая с покрасневших ступней лакированные бордовые туфли. — И всё же мне интересно, знаешь ли ты, каково это на самом деле — когда тебя оставляют в одиночестве и когда повсюду… Холод… Схватив туфли, что успели стать ненавистными, Лэсли двинулась к своему столу, под которым стояло небольшое мусорное ведро, что обычно полнилось бумагами с перечеркнутыми пресс-релизами, бэкграундерами, фичерами, байлайнерами и другими медиатекстами, что ежедневно подсовывали подчиненные. Но сейчас — после вечерней уборки — оно было совершенно пустым. Пока Лэсли с грохотом не закинула туда туфли. Решив поискать желанные кеды ещё и под столом, Лэсли нырнула вниз, отчего-то совершенно забывая как про функцию «включить свет в кабинете», так и про возможность «включить фонарик на часах». В какой-то момент она ожидаемо психанула и бросила поиски. — Scheiße, — сокрушенно прошипела, вылезая из-под рабочего стола, — как сказала бы одна… Очень милая немка… — добавила уже едва слышным шепотом. — А точнее — Минна Кальтенубер, — из темноты раздался звонкий, насмешливый голос. Лэсли дернулась, опрокинула небольшое мусорное ведро, из которого на пол угрожающе выпала одна туфля, будто намереваясь поквитаться с хреновой хозяйкой, пока та, воскликнув куда более привычное «fuck», быстро выползла из-под стола и уставилась в темный угол, где стоял диван. Будучи трезвой, она вряд ли испугалась бы подобного, но большая концентрация алкоголя в крови делали её реакции ярче и острее. — Кто это? — хрипло спросила она. — Минна Кальтенубер… — немка едва сдерживала смех. Лэсли заторможенно кивнула, отчетливо понимая три вещи: Первое — она тронулась умом и следы марихуаны, которую она курила в семнадцать, встретились с большой концентрацией алкоголя, что оказалась в её организме совсем недавно. Второе — если у неё галлюцинации в виде Минны, то это не такие уж и плохие галлюцинации. Третье — и самое губительное — в таком случае трезветь как не хотелось, так и не захочется. — П-привет? — усмехнулась она, поднимаясь с пола, а затем вдруг вальяжно рухнула в своё рабочее кресло, будто желала произвести на Минну впечатление. — Привет. Ты пьяна? Лэсли запрокинула голову и расхохоталась. — Очаровательно! — воскликнула секундой позднее. — Ты хочешь поговорить? — Поэтому я и здесь. Ухмылка с губ Лэсли исчезла. Она с удивлением изогнула бровь, будто не ожидала, что диалог завернет в такое русло, в котором придется отвечать на вопросы и заставлять отключающийся мозг думать. И вообще не ожидала, что диалог… Завяжется. — А где ты была, когда я хотела поговорить? — голос Лэсли заледенел, принимая строгие, рабочие ноты. — Когда я писала? — В Берлине. — А где была я? — А где была ты?.. — В ебучей депрессии. В ответ — тишина. Затянувшаяся так, что Лэсли уже собралась встать с кресла и, забыв про кеды, что ещё пару минут назад казались жизненно необходимыми, поехать домой босой. — Мне нужно было время, — тихо донеслось из темноты. Несмело. Но пронзительно откровенно. — И ты говорила, что можешь его дать. Лэсли поерзала в кресле, понимая, что остается тут, кажется, надолго. — Да, — она деловито закивала, будто была на переговорах, — но ты должна была сказать хотя бы «Лэсли, мне не плевать на тебя»… Или что-то вроде «Лэсли, я хочу всё нормально обдумать, но в целом ты конечно потрясающая, увези меня в ЛА», или… — Да, — голос Минны потеплел, — мне стоило сказать второе. Сразу. Лэсли довольно ухмыльнулась, прищурив глаза, и сильнее навалилась на спинку кресла, чуть покачавшись. — Ты потрясающая. Лэсли выпрямилась, коснувшись ступнями ковролина и ощутив неприятный треск кресла. — Ты невероятно сильная и смелая, у тебя всё есть. И ты добилась этого сама. А я — «залюбленная папой девочка», — голос Минны вновь тускнел. — Так окрестили меня журналисты. — Залюбленная… — по слогам повторила Лэсли, отзываясь всем нутром именно на это слово по отношению к Минне. — Не будешь спорить? Лэсли шумно, вызывающе усмехнулась и громко, но вместе с тем интимно-вредно призналась: — Не буду. Минна кротко засмеялась. Но смех был натянутым. — Пока рядом нет тебя — у меня нет ничего, — хрипло продолжила Лэсли уже без улыбки. — И, возможно, я действительно… — она неопределенно взмахнула рукой. — Сильная и всё такое… Но есть ли от этого толк, если я не могу добиться «залюбленной двадцатишестилетней девочки»? Лэсли сложила ладони на краю стояла и сокрушенно уткнулась в них лбом. Минна молчала. А Лэсли понимала — она звучит как мальчик в период полового созревания, горячо влюбленный в соседку-отличницу. Услышав тихий вздох, будто означавший, что Минна сейчас заговорит, Лэсли поспешила продолжить первой: — Я сбежала от родителей, вместе с девчонкой, которая клялась мне в любви, а потом миленько вернулась в семью, выставив меня сумасшедшей. Ну а я вернуться уже не смогла. — Лэсли… — только и смогла прошептать Минна. — А потом мне нужно было как-то заработать на учёбу и где-то жить. Я связалась с ублюдком, что трахал всех своих официанток. В числе которых была и я. Но я, Минна, единственная была не против происходящего, потому что мне нужно было где-то жить, что-то есть, что-то зарабатывать. А он это мне давал. Потом давать начал и марихуану. И по лицу. Лэсли моргнула, всё ещё лежа на столе, и ощутила неприятную резь в глазах — с ресниц сорвалась слеза. И была первой. Но не последней. — Но ты выбралась из этого дерьма. — Выбралось ли оно из меня, Минна? Долгая тишина. Слишком неудобная для Лэсли, что не могла скрыть за другими звуками шмыганье носом. — Выбралось. Ты говоришь о любви… И ты готова заботиться о других, обо мне, например… Лэсли надрывно засмеялась, вновь откинувшись на спинку стула, и судорожно вытирала тыльной стороной ладони слёзы. — Когда мне кто-то нравится — я могу быть не сдержана. Мне хочется всего и сразу. И по-идиотски гулять, держась за руки, и дарить подарки, и обнимать с утра. — Я ощутила твоё… Рвение. — Неприятно? — Лэсли уточнила тихо, будто боялась услышать ответ. — Очень приятно, — так же сокровенно, едва слышно, призналась Минна. — Но я теряюсь, потому что ничего не могу дать взамен. — Пиджак ушить сможешь? Минна сконфуженно молчала, а затем тихо ответила: — Д-да… Конечно… — Этого достаточно. Минна неразборчиво, раздосадовано что-то пробубнила. — Я шучу, фрау Кальтенубер, — усмехнулась Лэсли, радуясь, что спонтанный поток слёз, вызванный, по её мнению, исключительно алкоголем, а не собственной чувствительностью, существование которой она старательно отрицала, прекратился. — Мне хватает того, что ты есть. Хотя я очень, очень пыталась тебя забыть… — Лэсли стала серьезнее и уставилась в потолок, наблюдая за размеренным миганием крохотного красного огонька на пожарной сигнализации. Минна не отозвалась. — Я даже сходила на два свидания с Трэйси — нашей пловчихой… — вздыхала Лэсли, чувствуя, как начинает раскалываться голова. — И как?.. Лэсли дернулась. Голос Минны, она была готова поклясться, дрогнул, будто та собиралась заплакать. — Очень хорошо. Она прекрасна: сильная, умная, красивая, раскрепощенная… Минна издала тихий вздох. Испуганно-отчаянный. — Так почему т-ты сейчас не с ней?.. Лэсли глухо рассмеялась. — Потому что все её достоинства перекрывает один огромный недостаток. — Но… — Минна не сводила с неё глаз, и при этом была рада, что сама остаётся в тени и может не скрывать эмоций, что сменялись на лице. — Любимых людей нужно принимать с недостатками, в-верно? — Я готова смириться с чем угодно, но не с этим. — Что с ней не так? — Она — не Минна Кальтенубер. Вновь тишина. Лэсли снова зацепилась взглядом за пожарную сигнализацию, едва покачиваясь в кресле и допуская мысль о том, что может уснуть. Настолько странным сейчас было её состояние — будто доведенная до предела, оголенная изнутри, но при этом болезненно ослабшая, желавшая рухнуть и забыться. Минна же пыталась ухватить губами как можно больше воздуха. Чтобы было достаточно для вдоха. Но ухватиться не получалось. И тогда она решила ухватиться уже за Лэсли. Минна медленно поднялась с дивана и, сделав один шаг в сторону стола, оказалась залита тусклым светом иллюминации за окном. Лэсли в изумлении приоткрыла рот и её лицо теперь выглядело так, будто по босым ступням только что на полном ходу промчался локомотив. В фиолетово-розовом, будто пропитанным мутью пыли, свете, Минна выглядела божественно даже в совершенно дурацком, по мнению Лэсли, платье в мелкий цветочек, что оголяло её ноги начиная с середины бедра. Минна сделала ещё шаг, замечая, как Лэсли от ужаса округляет глаза. Через секунду Лэсли покачнулась, когда Минна подозрительно смело, лишь убеждая в своей «ненастоящести» села ей на колени, не спросив разрешения и не испытывая по этому поводу никакого смущения. Лэсли покачнулась, не выдерживая внезапного напора высокой немки, и услышала неприятный скрип. — Это кресло или мои колени? — задумалась она, рефлекторно всё же обнимая Минну за талию, чтобы она не упала. — Я такая тяжёлая? — Ммм… — Лэсли нахмурилась, не зная, как бы ответить так, чтобы не обидеть. Минна была худой, местами — слишком. Но в целом была высокой и… — Ты просто большая, — выдала Лэсли быстрее, чем закончила собственную мысль. — Объемная. В пространстве занимаешь много места. Минна залилась смехом, не думая обижаться. — Это совершенно, — хрипло призналась Лэсли, с блаженством прикрывая глаза и поглаживая талию Минны большим пальцем, а затем вдохнула сладкий аромат духов с яркими нотами жасмина и уткнулась носом в волнистый водопад длинных русых волос. — Твой смех. Я чувствую себя счастливой, когда ты смеёшься. Минна счастливо улыбнулась. — А мне очень нравятся твои прикосновения. И я хочу большего. — Ну нет. Ты точно не настоящая Минна. Лэсли вновь отстранилась, насколько это было возможным, а затем, ухватив Минну за талию, с её же помощью пересадила её на край своего стола. Минна смущенно улыбнулась, замечая на руке Лэсли новую татуировку, но в полумраке её было невозможно рассмотреть. Однако самой Лэсли это не мешало нагло разглядывать Минну и любоваться, наслаждаясь долгожданной, пусть и ужасающе странной, встречей. И если ей нечего терять, а это всё — какой-то проклятый делирий, то нужно попробовать хоть в нём испытать счастье. Лэсли поднялась из кресла, ощущая, как острые колени Минны уперлись куда-то в район бедер и ласково коснулась ладонью её щеки, медленно поглаживая скулу. Ощущение праздника, торжественности, любви. До конца не верится. Лэсли приблизилась к её лицу, собираясь поцеловать, но Минна тихим шепотом внезапно выдала: — А у меня тоже есть татуировка… Лэсли выпрямилась, отстраняясь, и с удивлением уставилась на Минну, что была полна сюрпризов. — У тебя? — хрипло переспросила Лэсли, хорошо помня её плечи и руки, что однажды были полностью обнажены благодаря лёгкой майке с тонкими бретелями. — У меня, — лукаво склонив голову набок, улыбнулась она, замечая, как Лэсли отвлеклась от её глаз и скользнула — пока только взглядом — по обнажившейся шее. — Где? — голос Лэсли стал ниже. Минна сглотнула, ощущая, как от колючего, прожигающего взгляда Лэсли у неё бежали мурашки вдоль позвоночника. — Я должна знать, где она… Минна залилась густым румянцем. — Начни с малого, мисс Миллер, — хихикнула она. И дважды намекать не пришлось. Лэсли нежно прильнула к трепетным губам, что манили убийственно давно. Но, не успев насладиться, резко отстранилась и приложила ладонь ко лбу, будто проверяя температуру. — Всё. Хватит, — прорычала она, выходя из-за стола и решительно направляясь к двери. — Что? — изумилась Минна, оборачиваясь ей вслед. — Лэсли? Ты куда? — Домой, — огрызнулась она, открывая закрытый изнутри замок. — Но… Но… Ты босая! — I don't give a fuck, — донеслось уже из коридора. *** Лэсли редко опаздывала на работу. И, как правило, на то были серьезные причины — крупная пробка на Бульвар Сансет или Родео Драйв, ночное возвращение из командировки, болезнь с высокой температурой или какая-то травма после спарринга по тайскому боксу. Но даже в таких случаях Лэсли продолжала работать — либо с телефона и планшета, сидя за рулём, либо с ноутбука, отсиживаясь дома по велению врачей или тренера. Сегодня же Лэсли опоздала из-за похмелья, что подобно огромному колоколу звенело внутри головы, неприятными волнами дрожи прокатываясь по телу. Но, задержавшись на парковке, Лэсли думала не только о физической слабости, но и о душевной, теряясь в том, была ли Минна — сладким сном или мучительной реальностью. Нереальность их поцелуя убеждала в первом. Грязные ступни после прогулки по зданию до двери такси — во втором. Зазвонивший мобильный вынудил вспомнить о служебных обязательствах и, покинув салон автомобиля, отправиться на работу. — Доброе утро, мисс Миллер! — из-за стола в коридоре, что находился возле стеклянной двери в кабинет Лэсли, подорвалась её помощница. — Едва ли, Эрика… — мрачно отозвалась Миллер, сонно моргая. — Сделаешь кофе? — Конечно! Но я хотела бы уточнить, что можно при… Лэсли приподняла ладонь, упрашивая Эрику замолчать. — Потом. Не сегодня. — Но… — помощница явно была чем-то сильно озадачена. — Передай Стиву из юридического отдела, что мне нужны лучшие из его ребят, для сопровождения этого чертового суда. И уточни, когда можно провести совместное совещание о снижении репутационных потерь в случае проигрыша. — Вы планируете проиграть? — изумилась Эрика. — Не планирую, — огрызнулась Лэсли, придерживая уже открытую дверь кабинета, куда хотелось скорее нырнуть. — Перестраховываюсь. — Простите. — Сегодня я существую только для мистера Стрэттона, идёт? Эрика растерянно кивнула, сразу же сомневаясь в своих возможностях. Она знала — пиарщиков из отдела Лэсли едва ли можно было остановить, когда тем срочно нужна была помощь начальницы. И обычно она всегда оставляла всю ответственность на них, с улыбкой предупреждая — «если что, у Лэсли отлично поставлен удар слева». Но Миллер, хоть и изображала раздражение, всё же любила в своих подчиненных упрямство, без которого пиарщик — лишь бледная тень в медийном пространстве. Оказавшись внутри кабинета, Лэсли внимательно огляделась по сторонам. Ничего, что напоминало бы про Минну. А на диване — лишь её же черный пиджак. — Нет, — ворчливо вздохнула Миллер, утомленно — несмотря на то, что день лишь начинался — рухнув в кресло. — Если бы Минна была здесь — везде был бы хаос. Всюду валялись бы обертки из-под марципана, ручки, которыми она делает наброски, и смятые листы бумаги, которые она, почему-то, никогда не может нормально донести до урны… Лэсли поджала губы, вспоминая фантомный вкус… А затем уставилась на пожарную сигнализацию. — Мисс Миллер! — в кабинет вломился Алекс — один из её пиарщиков. За его спиной виднелась Эрика, раздосадовано разводящая руками. — Терпит до завтра? — Лэсли нарочито скучающе подперла кулаком щеку, облокотившись на стол. — «Евроспорт» запрашивает права на телетрансляции, — торопливо обратился к начальнице Алекс, не теряя её времени, и тут же подошел к столу, опустив на него пару распечатанных бумаг. — Пусть для начала переименуются, — мрачно отозвалась Лэсли, вчитываясь в договор. Алекс шутку оценил и, ухмыльнувшись, предложил: — В «Американский спорт»? — В «Американское-плавание-лучшее-на-свете» — по слогам процедила Лэсли, не поднимая головы. — Тогда я лично буду платить им за трансляцию наших соревнований. — Мне так и передать? — Да. Слово в слово. — Ваш кофе, мисс Миллер, — тихо прошептала Эрика, оставив чашку с блюдцем на столе, и так же незаметно выскользнула обратно из кабинета. — Меня не пошлют? — Пошлют, мой хороший. Но тебе полезно, — Лэсли подняла голову и вернула бумаги обратно. — Отказывайся. — Но это ведь… Лэсли приподняла брови и с лицом страдающего ангела, авторства какого-нибудь Рафаэля, посмотрела на сотрудника. — Понял, — кивнул он и тут же поспешил покинуть кабинет, закрыв дверь слишком громко. Так, что Лэсли вынужденно зажмурилась, а затем чуть съехала вниз по креслу, позволяя волосам неопрятно остаться торчащими вверх. Пустым взглядом Миллер буравила черный экран рабочего компьютера. Но высокий светлый силуэт, замаячивший у двери, заставил Лэсли едва ли не подпрыгнуть. — Привет, — Минна обворожительно улыбнулась, светясь и светя в лучах утреннего калифорнийского солнца, которым теперь был залит каждый сантиметр кабинета. Лэсли ошарашенно моргнула, а затем, нахмурившись, схватила с края стояла первый попавшийся документ в красной папке. — Привет. Контракт подписывать лучше напрямую с Майклом, — сухо посоветовала она, пристальнее уткнувшись взглядом в финансовую смету своего отдела за позапрошлый год, которую зачем-то подкинули подчиненные. — Он на пятнадцатом. Назовешь секретарше свою фамилию — и тебе здесь откроют любые двери. — Ты даже не… Не посмотришь на меня? — тревожно поинтересовалась Минна, рефлекторно прижимая к себе пакет из пекарни. — Не очень вежливо, — покачала головой с напускным разочарованием, — я думала, что пиарщики умеют общаться с людьми. Лэсли усмехнулась, не поднимая головы. — Пиарщики умеют обезличено общаться с общественностью, сладко подлизываться к партнёрам, яростно ругаться с конкурентами и тупыми журналистами, — монотонно отвечала она. — С людьми — лично я — общаться не умею. Улыбка Минны стала теплее. — Вчера пообщалась со мной неплохо. Лэсли передернуло. — Я наговорила всякого дерьма, Минна, — она подняла голову, оставаясь серьезной. — Забудь. У меня и так не было шансов, а после этих рассказов… — Шансы были с самого начала, — спокойно перебивала Минна. — У пиджака, кстати, разошелся шов на спине — дело пяти минут. Но для этого мне нужна машинка. Руками будет… Дольше. Я уже нашла хороший магазин с фурнитурой и прочим… Съездим после обеда? Кстати! — эмоционально продолжала Минна, скользнув по Лэсли оценивающим взглядом. — Эта блузка — кто её сшил? Миллер нахмурилась и даже наклонила голову, будто вовсе забыла о том, что надела утром, пока опаздывала на работу. Но тут же ухмыльнулась, не удивляясь тому, что опытный взгляд Минны верно оценил вещь — она действительно была сшита на заказ. Но Лэсли не помнила, кто именно этим занимался. — Я могу сшить такую же, — едва сопротивляясь странным внутренним ощущениям, в народе зовущимися проявлениями ревности, уточнила Минна. — Не можешь, — тепло улыбнулась Лэсли и тут же поймала на себе испуганный взгляд голубых глаз. — Она не будет «такой же», — тут же поспешила пояснить Миллер, но уже куда серьезнее. — Она будет особенной. Как и всё, что ты создаешь. — Для тебя создавать готова сколько угодно. Лэсли заторможенно моргнула. Хотелось ущипнуть себя. Для большего эффекта — прямо за ещё не до конца зажившую татуировку, что протянулась от тыльной стороны запястья до ладони. Будто прочтя её мысли, Минна подошла ближе и, поставив на стол пакет с выпечкой, склонилась над Лэсли, с изумлением обнаружив… Две лилии — черную и белую, очертания которых пересекались друг с другом. Взгляды — ошарашенный и вопрошающий у Минны — и — будто виноватый, но отвечающий откровенно — у Лэсли. — Я порой слишком импульсивна. Но очень хотелось сохранить это. Навсегда. — Мне нравится твое кольцо, — несмело призналась Минна, цепляясь взглядом за то, что Лэсли носила на большом пальце, продолжая рассматривать её руку. — Хотела бы себе такое же… Минна с волнением поджала губы, когда Лэсли нахмурилась. — Прости, но если бы у меня была возможность выбрать для нас одинаковые кольца — я бы выбрала другие. И носила бы своё не на этом пальце, — она задумчиво покачала головой, теряя налет управленческой жестокости, а затем сняла серебряное кольцо и протянула Минне. — Возьми. Оно с каким-то там гипоаллергенным покрытием… Носить сможешь даже ты. Минна странно, загадочно улыбнулась, но кольцо приняла, а затем, наклонившись предельно близко к лицу Лэсли, соблазнительно прошептала: — Я подписала контракт с Майклом ещё вчера. И теперь, возможно, тебе стоит предложить мне другой?.. Лэсли приоткрыла губы, очаровываясь Минной до каких-то неведомых пределов и с удовольствием открывая в ней не только «нежный, смущающийся цветок», но и сильную, сексуальную женщину. — Предлагаю, — сглотнув, прохрипела она, на секунду опустив взгляд на её губы. — Пожизненный. Со мной. — Я согласна. — А как же… Люди? — Любовь всей моей жизни однажды сказала — «к чёрту людей»…